Вне сознания

      Йеджи не ангел. Но в видении Рюджин у неё вырастают крылья и уносят ввысь. Подхватывают тело, делая его невесомым.       Шин обожает это ощущение. То, которое может принести лишь Йеджи и опиоиды.       Существование Рюджин не имеет смысла, как и любое другое. Но когда она растворяется в бесформенной наркотической коме, осознаёт скрытый ото всех смысл. В какой-то момент она не выдержит этого знания и умрёт — именно так Шин оправдывает смерть наркомана.       И она готова сократить своё существование в несколько раз, чтобы найти истину. Чтобы вновь ощутить сладостно-тёплые позывы, мёдом разливающиеся по телу. Рюджин не осознаёт — кто в чём растворяется: её сознание в наркотиках или метадон в её крови.       Но она и не хочет осознавать. Ей нравится быть в моменте. Где ключевое — «быть». Она не любит осознавать, особенно то, что их встреча с Йеджи — случайная ошибка. Рюджин не хочет знать предпосылок и последствий. Ей нравится лиминальность.       Рядом с Йеджи она живёт. Двигается, ощущая пространство, а не плывущие стены вокруг. Дышит, чувствуя, как воздух проникает в лёгкие. Сама. Ведь хочется продлить мгновение рядом с Йеджи.       Хван показалась ей странной с самого начала. Когда подошла и спросила, кто она. Когда не развернулась, услышав: «Я не помню, как меня зовут». Довела до квартиры без лишних вопросов. Осталась — ведь её попросили.       Просьбы Рюджин никогда не слушали. Не прекращали, не останавливались. Ведь Шин нужно было чем-то расплачиваться за очередную дозу героина. А у неё ничего нет. Даже сознания.       Но она вырывается из толщи, когда Йеджи касается губ. Не понимает — зачем. Почему. Она мысленно видит своё отражение: мёртвенно-бледная кожа с проступающими синими венами. Тело стекает вниз, а осанка расслаблена до неестественности.       Шин ощущает жизнь. Её губы сухие, с трещинами и уже холодной кровью. А Йеджи… мягкая и со сладким привкусом блеска. Она вся блестит. И её глаза — не как у Рюджин. Они не вмещают в себя бескрайнюю пустоту, а тоже светятся.       Хван невероятная. Её чистые волосы пахнут цветочным шампунем и рассыпаются между пальцев. Чёткие скулы — настолько сексуальны, насколько и опасны. Она перехватывает руку Рюджин, сильно сжимая, но та не осознаёт.       Йеджи — её личный опиоид. И ни героин, ни метадон с ней не сравнится.       Шин сползает по стене от разливающегося тепла. Ей становится невыносимо. От реальности. Невыносимо находиться с такой живой Йеджи.       Она восхищена. Она поражена обыкновенностью и сумасшествием, что слились в девушке напротив. Девушке, что подхватывает Рюджин и садит на кровать. Опускается на колени напротив и касается губами запястья.       Она шепчет что-то бессвязное. О реальности происходящего. О волнении. О помешательстве.       И Рюджин понимает — всё это нереально. А она давно помешалась. На препаратах. На Йеджи. Она не может себе верить. И верить тому, что Хван перед ней — правда.       Всё время её обманывал собственный мозг. И впервые Шин хочет, чтобы это было так. Чтобы всё происходящее оказалось ложью и галлюцинацией. Чтобы бред Йеджи был всеобъемлющим. Ведь всё это — бред.       Но Йеджи вновь целует. Влажные губы скользят выше. Рукав толстовки поднимается. Она продолжает дорожку из поцелуев до сгиба локтя. Всего покрытого синяками. Мимолётно смотрит в глаза Рюджин. Оставляет лёгкий поцелуй даже на фиолетовой от уколов коже.       Йеджи легализирует уродство. Делает его мягким. Нежным.       Она не Бог. Она лучше.       Она — личный ангел.       Рюджин вдруг становится восхитительной. Настолько, что снова отвратительно. И тогда нереальность происходящего нарастала. Тело распадалось. — Ты реальная, Шинрю, — с трепетом мажет губами по кисти. Возвращает в настоящее.       Эта фраза — вместо «идеальная». Это действие — вместо «люблю».       Во всей грязи она видит свет. В отсутствии осознанности в глазах. В расширенных зрачках. В следах от уколов на коже. В синяках, в царапинах, в трещинах на губах. В запёкшейся крови. В следах жизни на поверхности тела. Ведь в глубине уже ничего нет.       Йеджи тоже помешана. Она верит, что сможет спасти. Зажжёт свет, поделится своим. Она глупо убеждена, что огонь может гореть. Даже с минимальным количеством кислорода. Не осознавая, что Рюджин — вакуум.       Она мономанка. Она спаситель. Она не ангел. Но когда Шин называет её таковой, Хван верит. Искренно. Ей это льстит.       А Рюджин... Рюджин ей противоположна. И близка. Она тоже зависима. Зависима не от себя. Не от веры в человеческую всесильность. В наивность. В безбожную глупость. В теорию того, что каждого можно спасти.       Йеджи — утопистка.       Рюджин — цинична.       Йеджи думает, что исцелит. Она исправит. Поможет. Выведет на свет и сошьёт крылья.       Рюджин знает, что мертва. И отравит всё, до чего коснётся. Она уже отравила. Йеджи тоже мертва.       Она задыхается. Бредит, пока по лбу стекает холодный пот. Не понимает, от чего. От близости с Хван или от героина. Её руки — в замедленной съёмке. А глаза бегают по помещению. В голове царит хаос: стены дышат, мир растворяется в небытие.       Из которого её достаёт очередное касание губ. Более требовательное. Болезненное. До очередной раны. Алой капли, стекающей по подбородку.       Знакомый солёный вкус на языке. С Йеджи он ощущается по-другому.       Рюджин хочет запомнить этот момент на всю жизнь, а не как все предыдущие её акты.       Она проникает внутрь, желая разделить этот металлический вкус с Рюджин. Слегка сталкиваются зубами от неловкости второй. Но спешно забываются, исследуя друг друга.       Йеджи вновь падает на колени, всё держа девушку за запястье. Оставляет новые синяки — от очередной попытки забыться, но теперь смешанной с их больной любовью.       Она прислоняется лбом к ногам Шин и прикрывает глаза. Вновь бормочет что-то нескладное, и Рюджин впервые кажется, что она видит себя со стороны. Сходящую с ума.       По щеке Йеджи катится слеза — от глубокой жалости к мучениям Рюджин. И она смотрит на ту с такой нежностью, что становится страшно. — Хватит, Йеджи. Ты же хочешь другого, — наклоняясь Шин пальцем ведёт по щеке и смахивает слезу.       Хван как по нажатию кнопки меняется. В её глазах смешиваются жалость и желание. И вскоре похоть вытесняет более светлые чувства. Она встаёт, нависая над Рюджин. И той это нравится. Нравится, когда контролируют. Когда подчиняют сильнее опиоидов.       Йеджи перестаёт быть аккуратной и бережной. Не боится разбить хрусталь Рюджин, толкая дальше на кровать. Резкими движениями снимает висящую кофту, открывая вид на исхудалое тело.       Языком проходится по каждому ребру, получая удовольствие. Пересчитывает и оставляет отметины. Изучает каждую вену, каждую царапину. Прикусывает, чтобы напомнить о боли, и Рюджин слегка стонет в ответ. Йеджи нравится. Она прикусывает сильнее, ощущает на затылке ладонь, слегка сжавшую её волосы. Шин платит болью за боль.       Только с ней она может во взаимность. Хотя бы такую.       Рюджин сжимает сильнее, и Йеджи поднимает взгляд. Девушка протягивает ей руку. В пальцах шприц и маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Попробуй. И ты всё поймёшь, — говорит одними губами.       Йеджи смотрит в расширенные зрачки в поисках ответа. Рюджин тянет её в ад, пока Хван отчаянно манит раем. Игла маняще блестит в тусклом свете. Попробуй. Узнай сокрытое. Пойми.       Вспомни, кто ты.       Йеджи смотрит, как светлая жидкость втягивается в шприц. Кончик иглы блестнул. Капля сорвалась. Рюджин молча расстёгивает пряжку. Подрагивающими руками. Со второго раза. Вытаскивает ремень из петель джинсов. Щелчок металла в тишине звучит почти неприлично. Она ловко наматывает кожаную ленту на руку Йеджи. Тянет — венка проступает. Всё это так буднично.       Хван задерживает дыхание. Игла прорезает кожу. Холод. Острая боль и контрастная сладкая тяжесть. Тело растворяется, уши закладывает. В тишине слышен лишь один гулкий удар сердца. Если бы Рюджин переборщила — он был бы последним. Мир сжимается до ее лица. Теперь оно кажется еще более прекрасным.       Звук расстегнувшейся пряжки превращается в эхо. Ударяет о черепную коробку и прерывает эйфорию. Тогда тоже был металл, но не пряжка. Нож, упавший на кафель. Разрезавший не тело, а момент.       Во рту появляется вкус крови. Не её. Той, что растекается по полу. Что кажется освобождением. Липким, тягучим. Мучительным. Воспоминание бурлит, мелькает вспышками перед глазами.       Рюджин вырывает из её личного ада. Вместе с раствором растекается по венам. Оседает на губах. Пальцами зарывается в волосы и впечатывает в себя. — Теперь ты поймёшь.       Рюджин не ангел, но Йеджи видит крылья.       Изорванные, оголённые очины. Без перьев. Она не взлетит, но даёт Йеджи возможность вознестись. Или отбирает. Токсин проходит сквозь тело, стремясь к поражённому мозгу. Хван сносит голову.       Подушечками пальцев проходит по оголённому животу. Ее взгляд плывёт, но Рюджин даже так восхитительна. И теперь Йеджи понимает, почему. Языком проходит вдоль, до самого низа. Подцепляет край. Она не спрашивает разрешения, ей можно. Всё.       Шин сглатывает от эйфории. От внеземных касаний. Откидывает голову назад, ударяясь о спинку кровати. Тёплая сладость перекрывает боль. Наркотик в крови и перед ней затмевает весь остальной мир. Она счастлива. Искренне, когда Йеджи оставляет ее полностью нагой. Душевно.       Первые касания током проходят по телу. Отзываются тихим стоном в их тишине. Рюджин прикусывает губу. Сильно, до крови. Йеджи соль делает сладкой. Поцелуем отвлекает и ловит каждый вздох. Рюджин в ответ царапает спину. Оставляет отметины, что не пройдут за пару дней. Они должны быть видны. Ведь её ангел, принадлежит лишь ей.       Хван двигается по ощущениям. Чувствует возбуждение и дрожь в ногах девушки, что под ней оголила себя полностью. Опускается обратно и проводит языком, лишь бы снова услышать её тихие стоны. Она — искусство, которое Йеджи создаёт с каждым толчком пальцев. Она — её самая сокровенная тайна. Она — её зависимость.       Шин близится к концу. В уголках глаз появляются слёзы. Йеджи губами осторожно касается. Пальцами продрлжая доводить до эйфории. Рюджин закатыыает глаза, не понимая от чего больше получает удовольствие. Наркотик бьёт в голову вместе с оргазмом, наслаждение переплетается.       Йеджи знает от чего она получает удовольствие. Рюджин в её власти, в её руках. Она смотрит в глаза и видит свое отражение с ангельскими крыльями. Теперь уже чёрными.       Девушка откидывается на кровать рялом с Шин и смотрит в потолок, который был свидетелем близости их душ. В этом молчании больше слов, чем в разговорах любящих друг друга людей. Они слышат. Они понимают. По их телам течет одна и та же кровь.       Рюджин дрожащими руками тянется к тумбочке с блистером каких-то таблеток. Йеджи не смотрит, она занята немым диалогом со стенами, что плывут так же, как наркотик в ее венах.       Шин принимает таблетку. Еще одну. Одна, вторая, третья... она хочет увеличить наслаждение, дойти до нового пика, перекрыть все то, что было с ней до этого. Понять, каково быть ангелом.       Это будет ее лучшее воспоминание.       Рюджин не знает, что оно окажется последним. Как не знала, что Йеджи — её главная ошибка. Она лежит рядом даже сейчас. Слетает их пальцы, поднося к сердцу, чтобы Рюджин слышала стук. Чтобы цеплялась за реальность.       Йеджи — её личный наркотик. Её смерть от передозировки.       Шин выбрала мгновение. Выбрала все и сразу. Ошибиться и заставить совершить ошибку другого. Полюбить и быть любимой. Отравить собой и своей любовью. Она обрела смысл и со следующим закрытием век потеряет его навсегда.       Йеджи видит, как ее грудь перестаёт вздыматься. Больше не слышит её дыхание и сердцебиение. Их тишина наполнилась смертью. Она знала, к чему это приведёт. Что-то неизбежно.       Йеджи видит прекрасную девушку перед собой, чьи пальцы холодеют с каждой секундой. Что смогла в последний миг найти то, в чем отчаялась. Чья любовь превратилась в яд.       Она поворачивает голову к Йеджи. Рюджин лишь хочет спросить, как та спустилась с небес, как само небо начинает крутиться над ней, а в голове усиливается шум. Это удовольствие перед концом. Дыхание становится реже. Ее клонит в сон.       Она уходит под последним взглядом Йеджи. Тепло окутывает ее тело, пока дыхание становится все реже. Йеджи захватывает её дух. И Рюджин в безумстве рада, что смогла запомнить их ночь. Хоть и на пару минут.       Йеджи видит в отражении глаз кончики своих ангельских крыльев. Чёрные.       Кожа покрывается мурашками, когда Хван осознаёт. Теперь она тоже зависима. Рюджин остаётся внутри неё. Она отравляет всё, до чего касается.       И она ушла, отравив Йеджи.