О чём ты думаешь?

      В тот день на школьном дворе пахло пылью и разогретым асфальтом.       Иван стоял у стены, прижимая школьную сумку к груди, и смотрел, как двое катаются по земле. Один — светловолосый, взъерошенный, с разбитой губой — рычал и бил локтями, коленями, всем телом. Второй, что был крупнее, отступал, закрывая лицо. Вокруг орали, свистели, кто-то побежал за учителем. А Иван... Иван не мог оторваться.       «Ярко»       Кровь на чужих устах цвела ярче ядовитых бутонов. Но глаза горели гораздо яростнее. Животрепещуще настолько, что у Ивана свело мышцы, и перехватило дыхание.       Обычно внутри всегда стояла всепоглощающая тишина. Словно в комнате, в которой давно не открывали шторы — пыльно, глухо, удушающе монохромно.       Жизнь всегда текла по инерции: вставал, ел, шёл куда указывали опекуны, будь то сад, больница, занятия или школа. Получал максимальные баллы и, в общем, то о чём просили. И возвращался.       По указанному маршруту без единого смысла. Размеренно, понятно. И всё мимо, утекало, словно вода сквозь ладони. Но Иван, честно сказать, и не стремился её удержать. Рассмотреть, почувствовать вкус. Утолить жажду.       Ведь жажды, как таковой, никогда не ощущал. До этого самого момента.       Этот парень будто светился изнутри. Точнее, даже не светился. Горел. Неистовым огнём горел, что кровь на его губах, что его волосы, которые на солнце казались белым пламенем. Но особенно сильно выделялись глаза.       Иван даже цвета различить поначалу не смог: лишь смотрел. Смотрел-смотрел-смотрел. Желание, охватившее всё нутро, словно напоминало тягу смотреть на солнце. И, в конце концов, эта тяга приводила к тому, что небесное светило прожигало сетчатку, делая глупца слепым. И даже понимая это, Иван, словно пришибленный, не мог отвести взгляда от губительного огня.       Прямо сейчас, на грязном асфальте, с кровью на подбородке, этот странный мальчик был ж и в ы м до краёв. Иван почувствовал, как в груди что-то слабо дёрнулось.       «Как он это делает?»       Потом драчуна, конечно же, оттащили. Он вырвался, сплюнул, крикнул в толпу, кивком указывая на девчонку с розовой косичкой: «Не лезь больше к ней!» — и ушёл, хромая.       Тилл.       Иван запомнил имя сразу, как будто оно само впечаталось куда-то под рёбра.       С этого дня он начал наблюдать. Оказалось, они учились в одном классе — Тилл сидел через две парты слева. А Иван смотрел. Сначала украдкой, замирая, если Тилл вдруг оборачивался. Потом смелее.       Он запоминал каждую мелочь: как Тилл грызёт колпачок ручки; как хмурится, когда решает задачу; как смеётся — громко, запрокидывая голову, не стесняясь. От его смеха внутри что-то теплело — совсем чуть-чуть, как будто в серой комнате зажгли спичку.       Этот мальчишка одним своим присутствием будто бы заполнял всё пространство вокруг, и либо сам не осознавал, либо ничуть этого не стеснялся.       Тилл его, Ивана, совсем не замечал. Поначалу. А потом как-то обернулся резко, поймал взгляд и спросил:       «Чего уставился?»       Иван почувствовал, как горло сжалось, щёки вспыхнули, язык стал ватным. Пробормотал что-то про домашку, уткнулся в тетрадь. Тилл фыркнул и отвернулся. Но лицо, кажется, запомнил. Хоть на минутку, хоть на секунду, но выделил из толпы. И этого мгновения хватило, чтобы зародиться чему-то тёплому, едва светлому в черноте пустынного ранее сердца.       А в старших классах они начали общаться. Тилл первым подошёл — попросил списать алгебру. Их пальцы соприкоснулись, когда Иван протягивал тетрадь, и его будто током ударило. Хотя, правильнее будет сказать «шибануло».       Тилл ничего не заметил, а Иван потом полночи лежал, глядя в потолок, и прокручивал это прикосновение в голове. Глупо. Жалко. Но тепло не уходило.       Постепенно они стали кем-то вроде друзей. Тилл болтал с ним на переменах, шёл рядом до ворот, рассказывал о Мизи, о группе, о планах.       В школе Тилл не славился особой популярностью, но и изгоем не был — идиоты, попытавшиеся его принизить или обидеть уходили с разбитыми носами.       Из-за вспыльчивого характера с Тиллем, в целом, многие заговаривать боялись. Исключением служили, разве что, с детства знакомая Мизи, Суа — её подруга, и странный мальчишка, который прилично вымахал к старшим классам.       Краем сознания Иван понимал, что Тилл общается с ним лишь из-за того, что более не с кем — его обожаемая розоволосая подружка училась в параллельном классе, а Иван... Иван всегда был рядом, несмотря на то, что к старшим классам появились некие трудности в виде девушек, у которых резко проснулось либидо.       Тилл, конечно, иногда недоумевал, почему странный молчаливый друг предпочитает проводить свой досуг именно с ним, а не с милыми представительницами противоположного пола. Вот, если бы Мизи обращала такое же внимание на Тилла... но на все вопросы по этому поводу Иван стойко отмалчивался.       В конце-концов, и Тилл махнул на это рукой — странный друг на то и странный, чтобы вести себя по странному, разве нет?       А Иван только и рад, что слушать, кивать, иногда вставлять что-то невпопад в их разговорах.       Иногда Иван и вовсе вёл себя как-то непонятно: краснел, отчего-то смущался, начинал заикаться. Тилл недоумевал, в шутку говоря «ты как пришибленный». И ведь только с ним таким был. С другими у молчуна — одно лишь холодное спокойствие, уверенность и какая-то пренебрежительная безэмоциональность.       Тилл поначалу сторонился, покрывался колючками, язвил, ожидая насмешки или подвоха. А потом... а потом просто привык. Перестал отталкивать и по-своему принял.       Так, кроме Мизи, в его мире появился кто-то другой.       Он не подозревал, что таилось в голове у странного одноклассника. А в голове одноклассника... да, в какой-то мере, Иван был рад, что люди не умели читать мысли.       Одна его часть жутко боялась, что Тилл, однажды узнав его потаённые мысли и желания, начнёт шарахаться от него, как от огня.       Но другая часть болезненным, каким-то извращённым порывом желала открыться.       Рассказать обо всём, проникнуть под кожу, посмотреть в чужие глаза. Интересно, как бы он отреагировал?       О, Иван был одержим. Другого слова не находилось, и от этого становилось тошно от самого себя.       Тилл стал его парадайзом — раем, в который можно только заглядывать, но не войти. Иван же был...       Чёртовым паразитом.       Но даже этому он был рад. Он был готов превратиться в кого угодно, быть кем угодно, лишь бы получить хоть немного тепла от сияния Тилла. Ведь своего у него не было.       Он был готов поглощать и его боль, и его раны, его шрамы. Иван был бы счастлив поглотить Тилла целиком, слиться с ним, сломать его, подчинить.       Что-то тёмное, жадное и тяжёлое ворочалось в груди, когда рядом мелькала знакомая макушка. Хотелось умостить руки на чужой шее, ощутить чужой пульс и сжать. Ох, интересно, какое у Тилла было бы выражение лица?       Удивился бы? Испугался? Или же возненавидел?       Но Иван ни за что бы не сделал подобного. Не причинил бы боли, попросту бы не посмел.       Ведь человеческое тело хрупкое. Стоит надломить — больше не оправится.       Поэтому Иван лишь и мог, что жадно ловить взором каждый жест, каждый взгляд, улыбку. При каждом мгновении близости его душа трепетала.       Тилл был для него самой концепцией жизни.       Он просыпался с мыслью о нём, засыпал с ней же. Запоминал запах — хвойный, с горчинкой; то, как дёргается бровь, когда Тилл злится; как он трёт переносицу, устав. Это была тайная коллекция — единственная ценная в его никчёмной, наполненной чёрной печалью, жизни.       Мысли были об одном лишь Тилле, даже когда рядом вились популярные девчонки. Иван смотрел лишь на Тилла, в то время, как некоторые девушки (да и парни тоже, честно сказать), были на фоне белобрысого драчуна намного привлекательнее.       Но не для Ивана.       Остальные казались ему фоном, без лиц, имён и личностей. Нет, формально он запоминал необходимую информацию, вроде хобби, имён и всего остального, что бы могло пригодиться в удачной социализации.       О, да. Социализировался Иван просто на «ура»: память его никогда не подводила, уже с младших классов был вундеркиндом в своём роде. Возможно, благодаря этому нынешние опекуны им и заинтересовались.       Мальчик мог запоминать очень и очень много за короткое время, поэтому заучить пару десятков имён, фамилии и чужих увлечений не составило для него никакого труда.       Общение представляло собой больше инструмент, нежели реальную необходимость в социальном признании. Говоря прямо, Ивану было наплевать на это.       Лишь с одним вышла осечка: если с остальными Иван научился носить маску — улыбаться, шутить, быть условно «нормальным», с Тиллем маска безуспешно сползала.       Стоило услышать знакомый смех, увидеть вечно недовольное лицо, и растрёпанные, словно ёжик, волосы, Иван снова робел, краснел. Тилла это забавляло:       «Ты почему с другими нормальный, а со мной как варёный?».       Иван пожимал плечами. Иногда выдавал что-то глупое, иногда, судя по всему, жуткое и неловкое — чего только стоит физиономия Тилла, когда Иван, сравнив того с какой-то популярной блондинистой девчонкой (которая за ним долгое время таскалась), сказал, что Тилл красивее.       Бедный белобрысый хулиган не знал, как на это реагировать: то ли краснеть, то ли почесать кулаки об чужое лицо. В итоге случилось и то, и другое.       Осенью, в выпускном классе, они небольшой школьной группкой шли в караоке после дополнительных занятий. Мизи, Суа, Тилл, Иван и, кажется, некоторые люди из их класса и параллели. Вряд-ли он сможет вспомнить остальные лица, с учётом того, что тогда произошло.       Тилл, размахивая руками и смеясь, громко рассказывал подруге какую-то недавнюю историю. Подруга, то есть Мизи, шла под руку с тихой, вечно немного хмурой Суа. В то время, как Мизи смеялась над шутками друга, Суа молча разглядывала свою напарницу.       И наблюдая за этим взглядом, Иван уже в который раз подметил, до чего же они похожи. Только вот, чувства Суа, в отличие от его, были взаимны. Это было заметно и в жестах, и в поведении. Спокойном, но собственническом.       Мизи никого не подпускала к Суа, а Суа защищала Мизи. Несмотря на внешнюю хрупкость, тихоня и отличница, имела воистину опасный нрав.       Тилл же, казалось, ничегошеньки не замечал. Ни раньше, ни сейчас — даже малейшее внимание розоволосой подруги приводило его в восторг, поэтому, стоило услышать её смех, как он распалялся в своей истории лишь больше и больше.       Иван плёлся чуть позади, привычно ловя обрывки голосов. Нет, точнее, его голоса.       На перекрёстке загорелся зелёный. Тилл шагнул первым, не глядя — он всегда так ходил, будто мир должен уступать ему дорогу. Не уступил? Держи фингал под глаз и разбитую физиономию.       Вот только, если подобное работало с некоторыми людьми, у мира были свои правила.       Визг тормозов резанул по ушам. Машина вылетела из-за поворота. Внутри у Ивана что-то оборвалось — не мысль, а чистый, ледяной ужас, который бросил тело вперёд раньше, чем мозг успел среагировать. Он толкнул Тилла в спину — сильно, отчаянно, всем весом, — и сам полетел следом.       Удар.       Перед глазами замелькали вспышки, а потом резко потемнело. Боль в боку — тупая, выбивающая воздух. Запах крови. Кажется, он услышал хруст костей. Асфальт. Твёрдый, холодный, колючий. И чьи-то крики.       Следом наступила всепоглощающая темнота.

***

      Сознание возвращалось толчками и болью. Казалось, ничего целого в теле не осталось: болело абсолютно всё.       Одно радовало, сквозь боль физическую, душевная пустота почти не ощущалась. Стоило открыть глаза — белый потолок. В нос ударил запах лекарств. Тишина.       Рядом лишь снующие врачи, уколы, капельница и стерильный воздух, белые стены. Сознание то возвращалось, то вновь покидало. Практически всё время Иван спал.       Но на второй день не хотелось даже дремать — сознание проснулось, вместе с остальными чувствами, а также зверем где-то в груди завозилась «п у с т о т а».       Однако, когда из коридора послышались быстрые, резкие, но такие знакомые шаги, Иван подумал, что бредит.       Но догадка рассыпалась в пух и прах, стоило двери распахнуться и со всей мощью громыхнуться об стенку. Кажется, даже штукатурка посыпалась.       Тилл стоял на пороге, взъерошенный, с красными глазами, и у Ивана внутри всё сжалось: стоит здесь. Живой.       — Ты совсем больной? — выпалил Тилл, и голос у него сорвался. — Какого чёрта ты полез?       Он сел на стул у кровати, плечи дрожали. А Иван смотрел на него и чувствовал странное спокойствие. Всё тело пульсировало глухой болью, но это было неважно. Тилл был жив. И сейчас он пришёл его проведать. Сам, по собственному желанию, первый сделал шаг на встречу.       — Ты бы не успел, — преодолев внутреннюю бурю, тихо произнёс Иван.       — Я должен был там лежать. Не ты. — Тилл поднял глаза, и в них было что-то новое — не насмешка, не снисхождение. Страх.       У Ивана словно воздух из лёгких выбило.       «Почему ты так на меня смотришь?»       Иван вздрогнул, не в силах промолвить ни слова.       «Ты... испугался? Испугался за меня?»       — Зачем ты это сделал?       Иван молчал. В горле стоял ком.       «Потому, что ты — мой воздух»       «Прошу, просто позволь мне быть рядом... просто... быть с тобой. Просто смотреть. Прошу, Тилл...»       «Ты — мой спаситель, ты...»       «Без тебя всё бессмысленно. Само моё существование бессмысленно»       Слова слишком тяжёлые для того, чтобы сказать, слишком неправильные для того, чтобы просто думать о них. Они застревали, душили. Взгрызаясь в чрево, они сжирали его изнутри.       И, раз нельзя сказать, то...       Вместо ответа Иван просто смотрел. Долго, не отрываясь. Позволил себе, наконец, всё, что копил годами: всё тепло, всю нежность, всю эту жгучую, стыдную, огромную любовь, о д е р ж и м о с т ь — выплеснуть в одном взгляде.       Пусть Тилл не поймёт. Пусть спишет на странность. Но Иван больше не мог держать это внутри.       Тилл моргнул. Нахмурился. Отвёл глаза, потом снова посмотрел — уже иначе. Будто впервые увидел.       — Ты придурок, — сказал он хрипло, но уже без злости. — Я теперь тебе должен, ты это понимаешь? До конца жизни буду обязан.       «Глупо разбрасываться такими обещаниями», — подумал было Иван, как следующее действие Тилла буквально выбило из его лёгких воздух.       Тилл протянул руку и сжал чужое плечо. Осторожно, почти нежно. Тепло от чужой ладони растеклось по телу, добралось до груди, до того места, где всегда зияла чёрная пустота. Сейчас там что-то пульсировало.       Т у к - т у к       Живое сердце. Не механический кусок мяса, созданный лишь для того, чтобы выполнять свою функцию по перекачиванию крови, а оболочка души?       Странное ощущение. Посещало не часто, и лишь при нахождении рядом заветного колючего одноклассника, но... Ивану нравилось это чувство.       С того момента Тилл стал приходить каждый день. Приносил яблоки, рассказывал новости, ругался на врачей.       Иногда засыпал на стуле, и Иван смотрел на его светлые ресницы, очаровательную морщинку между бровей, и на то, как он хмурится во сне.       Пустота внутри больше не была абсолютной. Она заполнилась — может, не до конца, но достаточно, чтобы дышать стало легче.       Однажды вечером Тилл вдруг сказал:       — Знаешь, я раньше думал, что ты странный. В нехорошем смысле, — он помедлил, неловко отведя взгляд. Иван аж залюбовался — Тилл, кажется, покраснел до самых кончиков ушей. О чём же он таком думает, раз выглядит так, будто увидел разворот журнала для взрослых? Или так, словно в очередной раз мечтал о свидании со своей заветной Мизи...       Иван внутренне поморщился. Не о том он хотел вспоминать. Но, переведя взгляд на мнущегося, словно младшеклассница, Тилла, на губах вновь расцвела лукавая улыбка.       «О чём ты думаешь?»       — А теперь... я просто придурок, Иван. Можешь даже затрещину мне дать, заслужил. В общем, что я хочу сказать, — хулиган вздохнул. А потом, с силой взлохматив себе макушку (и приведя волосы в ещё больший беспорядок), тихо чертыхнулся, и живее продолжил. — Ты не плохой, ясно? Странноватый, да, и иногда жуткие вещи говоришь, тоже да. Но, ведь, у каждого есть свои тараканы? Уживаемся же?       Прервав свою речь, он глубоко вздохнул. Продолжил.       — Хочу сказать, если тебя что-то беспокоит, говори. Не молчи, в себе не держи. Я иногда бываю резким, знаю, идиот. Но и ты тоже, когда молчишь, и ничего не говоришь — это жутко между прочим!? Мы ведь друзья, Иван. А друзья помогают друг другу, и если у кого-то есть проблемы, их надо решать, или на крайняк, бить проблемам хлебало. Эй... эй, ты чего?       Что-то тёплое и влажное коснулось щёк. В непонимании моргнув, Иван понял, что плачет. Но губы, сами собой, неуверенно, растянулись в робкой улыбке.       — Мы — друзья?       — Чего? — Тилл аж со стула соскочил. — Что за глупости ты несёшь? Конечно же, мы друзья!       «Д р у з ь я»       То, как Тилл называл Мизи. То, чего у Ивана никогда не было. И то, о чём он не мог и мечтать.       — Правда? — слёзы потекли ещё сильнее. Иван, этот огромный парень, с обычно безэмоциональным и холодным лицом, сейчас, сидя в больничной палате, плакал, как ребёнок: тихо всхлипывал, задыхался от слёз, и то отводил глаза, то снова смотрел на объект своего обожания, боясь его упустить.       Сам «объект», кажется, в самом деле разрывался между тем, чтобы либо сбежать из палаты, либо кинуться успокаивать друга. В конце-концов, выбрав второй вариант, Тилл в панике принялся утирать чужие слёзы. От чужого прикосновения Иван зарыдал ещё сильнее.       — Ну, конечно же правда, дурень! — раздражённо выпалил белобрысый, и тут же добавил. — Да хватит уже реветь! Как девчонка, честное слово!       — А... а если, если я буду девчонкой... ты меня полюбишь? — всхлипывая, уточнил Иван. На этих словах, Тилл покраснел уже до самых корней волос.       — Чт-       — А если, я, если я, отращу длинные волосы и, и перекрашусь в розовый...       На этом самом моменте по затылку Ивана прилетела такая затрещина, что тот на миг чуть не согнулся пополам.       Красный, как варёный рак, Тилл выскочил из палаты, на последок хлопнув дверью. Штукатурка опять посыпалась, и кажется, затрещали ставни. Так недолго, и дверь придётся менять.       А Иван.... Иван, утерев слёзы, искренне рассмеялся: громко, надрывно, сквозь слёзы. Так, как не смеялся никогда.       И вскочив на ноги (точнее одну, так как на другой всё ещё красовался гипс), он приблизился к окну. Увидев заветную белобрысую макушку, Иван набрал в грудь побольше воздуха и закричал:       — Тилл, ты куртку забыл!       «Люблю тебя, Тилл»       А в ответ с наслаждением выслушал полагающуюся ему многоэтажную ругань от смущённого в край Тилла.       Но, ничего. Ведь они оба прекрасно знали, что Тилл придёт завтра. И послезавтра. И после-после-после, пока Ивана не выпишут.       Ведь они — друзья.       Да, может, Иван и паразит. Но паразит, который готов был умереть за свой парадайз. И парадайз, кажется, начал это замечать.