Degrees of Longing

Хуа Чэн вернулся только под вечер, сразу залетев в комнату к соседу. — О, и ты здесь. Раньше меня успел? Чудеса, — бросил Хуа Чэн, проходя в комнату. Он скинул сумку и плюхнулся на кровать, даже не заметив, какая неестественно плотная тишина повисла в воздухе. — Угу. Явился всё-таки, — донёсся до него холодный, как бетонная стена, голос Хэ Сюаня. Тот даже не повернул головы. — Я с Се Лянем делал задание, — Хуа Чэн сладко потянулся, в голосе появилось мурчание сытого кота. — Он всё так разложил по полочкам, что я, считай, уже со всем разделался. Кстати, он после познакомил меня со старшекурсниками. Один до того важный, чуть не лопнул от собственной значимости, другой молчаливый как рыба… в общем, забавный зверинец. Полный набор. Хэ Сюань с треском захлопнул конспект, резко перебив его на полуслове. Прозвучало это как выстрел. — У меня встречное предложение, — проговорил он ледяным, лишённым всякого выражения тоном, от которого почему-то веяло угрозой. — Ты уже поделился своей радостью. А теперь можешь не отвлекать? Я пытаюсь запихнуть в голову хоть что-то, пока ты треплешься о своём идеальном вечере. Хуа Чэн чуть приподнял бровь, наконец уловив напряжение в широченной спине друга. Но пропускать колкость он не собирался. — Ревнуешь? — лениво протянул он, перекатывая в пальцах заколку-бабочку. — Если злишься, что не позвали, так и скажи. Я мог бы тебе пересказать тему. Се Лянь нынче был особенно доходчив. Сделаю скидку как постоянному клиенту моей лапши. Хэ Сюань медленно, словно заржавевший механизм, повернулся. Очки чуть съехали на нос, взгляд из-под тёмной чёлки оказался не просто тяжёлым — он сочился тёмным, голодным раздражением. В нём не было ни капли привычной апатии. — Скидки на подачки меня не интересуют. И пересказывать ничего не надо, — отчеканил он, и в голосе послышалось что-то, заставившее Хуа Чэна на секунду замереть. — Захлопнись, Хуа Чэн. Хуа Чэн осёкся, заметив этот взгляд в упор. Красные бусины на его запястье едва слышно стукнулись друг о друга. Взгляд Хэ Сюаня говорил яснее любых слов: «Проваливай отсюда». Хуа Чэн, так и не закончив фразу, попятился к двери. Расспрашивать Хэ Сюаня было бесполезно — он ничего не выдаст, таков уж он человек: всё держит в себе, закапывая чувства на самое дно. Только выйдя в коридор, Хуа Чэн позволил себе выдохнуть. «Что с ним? — мелькнуло в голове. — Вечно дуется из-за ерунды». Но где-то глубоко, под слоем привычного равнодушия, шевельнулось что-то похожее на вину. Он отмахнулся от неё, как от надоедливой мухи. Завтра всё наладится. На следующий день они снова идут в университет. Хуа Чэн на удивление встал вовремя и пришёл так же рано, как Хэ Сюань. Хуа Чэн подсел к своему другу и сказал: — Завтра выходные, может, посмотрим фильм и купим еды, как обычно? — Хуа Чэн понимал, что он провинился, поэтому хотел загладить свою вину. — Да, хорошо. — У Хэ Сюаня наконец-то появилась надежда, что всё осталось как прежде. Внутри он очень радовался, но надел маску сдержанности. — Отлично. Тогда выберешь фильм, какой захочешь. — Хуа Чэн был искренне рад: зная своего друга, он бы и послать его к чертям собачьим. Вечером Хэ Сюань уже сидел перед телевизором, выбирая фильм, который они будут смотреть. Он почти остановился на старом киберпанк-триллере — таком, под который хорошо есть горячие роллы и не нужно много говорить. За окном темнело, в комнате пахло пылью и почему-то жасмином — остатком того самого чая, который Хуа Чэн купил в день колумбария. Хэ Сюань даже заварил две кружки, поставил их рядом на столик. Рядом — пустое место, которое вот-вот должно было заполниться шумным соседом. Когда зазвонил телефон, Хэ Сюань подумал: «Наверное, доставка». Но нет — это был Хуа Чэн. Он сразу взял трубку. — Извини, пожалуйста. Сегодня не выйдет. Се Ляню нужна помощь. Он такой неуклюжий, поранился. Давай завтра? — Хуа Чэн говорил быстро и явно куда-то спешил. Наверное, в аптеку, чтобы обработать ранку своего ненаглядного. — Ладно, — кротко ответил Хэ Сюань, но в голове была просто каша из мыслей. Снова выбрали не его. Он нажал отбой, посмотрел на две одинаковые кружки с почти остывшим чаем. Потом встал, отнёс одну на кухню — ту, что предназначил Хуа Чэну. Вылил в раковину. Жасминовый запах резко ударил в нос, смешиваясь с запахом мокрой стали. Через сорок минут приехала доставка. Хэ Сюань сидел в тёмной комнате, где единственным источником света был телевизор, на котором шёл фильм — уже без звука, одни мелькающие кадры. Он ел суши в одиночестве, механически макая роллы в соевый соус, и не чувствовал вкуса. Каждый кусок застревал в горле, но он заставлял себя жевать. Потому что если он сейчас перестанет есть, то перестанет делать вообще всё — дышать, моргать, думать. А этого нельзя. Завтра экзамен. Надо жить дальше. Но как жить, когда единственный человек, ради которого ты соглашался на всё это «дальше», снова выбрал не тебя? На следующий день тоже ничего не вышло. На этот раз от Хуа Чэна даже звонка не поступило — только короткое сообщение в мессенджере: «Сегодня работаю допоздна, не жди». Ни извинений, ни обещаний перенести. Сухая констатация факта. Хэ Сюань прочитал сообщение, закрыл диалог и убрал телефон в ящик стола. Чтобы не проверять каждые пять минут. Чтобы не надеяться. «Наверное, снова с Се Лянем, — подумал он, глядя в потолок. — Кажется, мы начали отдаляться друг от друга, хотя с первого дня встречи всегда были вместе». Он поймал себя на том, что впервые за долгое время не хочет возвращаться в их общую кухню. Слишком много воспоминаний прилипло к этому столу: лапша, чай, ночные разговоры, тот самый «вдвоём против всего мира». А теперь мир сузился до чужого человека с добрыми глазами, и Хэ Сюаню в этом новом мире, похоже, места не осталось. Он медленно провёл ладонью по холодной стене, разделявшей их комнаты. Раньше, бывало, Хуа Чэн стучал по этой стене ночью — два коротких, потом один длинный. Это был их секретный код: «Ты не спишь? Хочешь чай?» Хэ Сюань всегда вставал. Даже если засыпал, даже если назавтра экзамен. Потому что Хуа Чэн стучал только когда ему было по-настоящему плохо или одиноко. Теперь стена молчала. Он сидел на краю кровати, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. Жасминовым — тем самым, который Хуа Чэн купил ему в день колумбария. «Ты не виноват», — сказал тогда Хуа Чэн. А сейчас он даже не нашёл минуты, чтобы позвонить. «Я ему больше не нужен, — пронеслось в голове, и эта мысль оказалась острее, чем любая из тех, что приходили после смерти родителей. — Он нашёл кого-то, с кем интереснее. Кто светится, а не сидит в углу с вечно кислой миной». Хэ Сюань сухо рассмеялся — этот смех прозвучал как хрип. Он прекрасно понимал: дело не в Се Ляне. Дело в нём самом. В том, что он никогда не умел говорить о чувствах. В том, что его «спасибо» затихало ещё на полпути к губам. В том, что он слишком долго считал своё присутствие чем-то само собой разумеющимся — как воздух, как стены, как тот самый дешёвый чайник, который свистит каждое утро. Но люди не стены. И даже воздух перестаёт быть прозрачным, когда его начинают делить на троих. Он поставил кружку на стол. Красный жидкий чай расплёскивался, рисуя на деревянной поверхности тёмную запутанную карту. Карту, на которой не было дороги к Хуа Чэну — или к прежнему Хуа Чэну, который ещё три недели назад назвал бы любого другого «одноглазым дураком» и предпочёл бы фильм с лапшой любому старшекурснику. А Хуа Чэн не думал почти ничего. По крайней мере, так он себе говорил. Он бежал по вечерней улице с пакетом из аптеки в руке, и ветер трепал его волосы. Рядом, чуть поодаль, шёл Се Лянь, прижимая к груди перевязанный палец и виновато улыбаясь. Такой хрупкий, такой светлый, такой… непохожий на всех остальных. — Правда, не стоило так спешить, — мягко сказал Се Лянь. — Это всего лишь царапина. — Царапина, которую ты умудрился нанести канцелярским ножом, — фыркнул Хуа Чэн, но в голосе не было злости. Только странная нежность, которую он сам в себе узнавал с трудом. — Не люблю, когда мои люди страдают. «Мои люди». Он сказал это не подумав. И только через минуту понял, что прозвучало это слишком… собственнически. Но Се Лянь лишь опустил глаза и смущённо улыбнулся — ничего не ответил, но и не отстранился. И внутри Хуа Чэна что-то щёлкнуло, как пружина, которую наконец отпустили. Он нёсся через парк, обгоняя редких прохожих, и где-то между фонарными столбами вспомнил, что у него есть телефон. И друг. И что они должны были смотреть фильм. «Чёрт. Хэ Сюань». Он машинально сунул руку в карман, но тут же отдёрнул. Не сейчас. Сейчас главное — довести Се Ляня до дома, обработать рану нормально, а не на бегу, убедиться, что всё в порядке. А с Хэ Сюанем… с Хэ Сюанем можно потом. Тот же не ребёнок. Поймёт. Он всегда понимал. Эта мысль — «он всегда понимал» — стала для Хуа Чэна своего рода оправданием. Удобным и почти не вызывающим чувства вины. Потому что если человек всегда понимает, значит, он не обидится. Значит, можно отложить разговор на завтра. Можно забыть позвонить. Можно поставить его на паузу — как фильм, который всё равно досмотрите, но когда-нибудь потом. «Потом» — это слово, которое Хуа Чэн повторял себе каждые полчаса. Но «потом» всё не наступало. Потому что Се Лянь требовал внимания здесь и сейчас — не капризно, нет, просто… с ним хотелось быть здесь и сейчас. Он пах книжной пылью и терпким зелёным чаем, а его смех был тихим, как трение корешка книги о ладонь. И это затягивало. Засасывало. Заставляло забывать обо всём остальном. Даже о том, что где-то там, в тёмной квартире с немым телевизором, сидит человек, который в одиночку держал на своих плечах весь мир Хуа Чэна, когда тот мир рушился. Который ни разу не спросил: «На кой ты мне сдался?» — хотя поводов было больше, чем волос на голове у блондинчика из прошлой недели. Но сейчас, когда Хуа Чэн перевязывал Се Ляню палец в тусклом свете торшера, а за окном шумели листья, он позволил себе не думать о Хэ Сюане. Позволил себе наслаждаться моментом — тихим, почти интимным, где не было места тяжёлым взглядам и невысказанным обидам. И только когда он вернулся домой далеко за полночь и увидел щель под дверью комнаты Хэ Сюаня — оттуда не пробивалось ни полоски света, — в груди кольнуло. Что-то острое и колючее, похожее на занозу. «Спит уже, — подумал Хуа Чэн, стягивая кроссовки. — Завтра поговорю». Но он не поговорил. И послезавтра — тоже. Потому что каждое «завтра» оказывалось заполнено Се Лянем, а Хэ Сюань продолжал молчать, отдаляясь, как берег, который видишь из окна поезда — сначала близкий, потом всё дальше, и наконец — просто пятно на горизонте. И только однажды ночью, уже лёжа в кровати, Хуа Чэн вдруг отчётливо осознал: «Я даже не знаю, что он сейчас чувствует. А раньше знал, не спрашивая». Он перевернулся на другой бок, вжимаясь лицом в подушку. В коридоре стояла тишина — такая густая, что можно был о резать ножом. — Спокойной ночи, — прошептал Хуа Чэн в пустоту, не зная сам, к кому обращается. И не получил ответа.