Эхо горы Байфэн

      Вечер в Облачных Глубинах всегда дышал спокойствием, но в Цзинши это спокойствие имело особый привкус — привкус сандала и едва уловимого озорства. Вэй Усянь, развалившись на гусиных шкурах, вертел в руках пустой сосуд из-под «Улыбки Императора».       — Лань Чжань, ну Лань Чжань, — тянул он, наблюдая, как Ханьгуань-цзюнь безупречно ровно выводит иероглифы. — Ну один глоточек! Тебе полезно расслабиться. Ты сегодня весь день такой... официальный. Даже лобную ленту поправил трижды!       Лань Ванцзи даже не поднял взгляда, но кончик его уха едва заметно порозовел.       — В Облачных Глубинах вино запрещено.       — Так я же не предлагаю тебе пить вино, — Вэй Ин хитро прищурился, выуживая из широкого рукава небольшую коробочку с засахаренными фруктами. — Это подарок от торговца из Цайи. Он клялся, что это лучшее лекарство от усталости.       Если бы Вэй Усянь знал, что торговец забыл упомянуть о «секретном ингредиенте» — крепкой настойке, в которой эти фрукты вымачивались месяц, — он бы, возможно, придержал подарок. Но он лишь со смехом отправил одну ягоду прямо в рот Лань Чжаню, когда тот открыл было губы, чтобы возразить.       Прошло ровно тридцать секунд.       Счётчик «трезвости» Лань Ванцзи обнулился.       Кисть замерла над бумагой, оставив жирную кляксу. А в следующее мгновение безупречная осанка Ханьгуань-цзюня дала сбой. Он беззвучно осел вперед, и его лоб с мягким стуком опустился прямо на свежие иероглифы. Вэй Усянь, слишком хорошо знакомый с этой уникальной ланьской привычкой отключаться перед настоящей бурей, едва успел спасти чернильницу от падения на белоснежные одежды.       Тишина в Цзинши продлилась недолго — ровно столько, чтобы Вэй Ин успел виновато потереть нос и вздохнуть. Спустя пару минут безмятежный сон прервался. Лань Ванцзи выпрямился с той же пугающей резкостью, с какой мгновением ранее упал на стол.       Второй молодой господин Лань медленно, очень медленно повернул голову к Вэй Ину. Его взгляд, обычно ясный и холодный, подернулся странной, темной дымкой.       — Лань Чжань? — Вэй Ин приподнялся на локтях. — Ты как? Эй, я же пошутил, там всего-то пара ягод...       Вместо ответа Лань Ванцзи резко встал. В пьяном состоянии его движения лишались избыточной грации, становясь пугающе прямолинейными и эффективными. Прежде чем Вэй Усянь успел вскочить, Лань Чжань уже был рядом. Одним движением он перехватил запястья Вэй Ина, лишая его маневра, и прижал его к стене комнаты.       — Ого, — выдохнул Вэй Ин, чувствуя, как сердце пустилось вскачь. — Лань Чжань, ты сегодня настроен решительно? Мы в прятки играть будем или...       Но шутка застряла у него в горле. Хватка Лань Ванцзи на его запястьях была до боли знакомой. Стальной, неоспоримой. Пальцы сжимали кожу точно так же — с той же отчаянной, почти грубой силой, которую невозможно было забыть.       Вэй Усянь замер. Вспышка дежавю ослепила его сильнее, чем солнечный свет. Запах сандала, исходящий от Лань Чжаня, смешался в его сознании с запахом весеннего леса и диких пионов.       «Этот захват... Эти руки...»       Мир вокруг Цзинши поплыл, стены раздвинулись, превращаясь в вековые сосны горы Байфэн.

***

      Вэй Усянь поднес к губам Чэньцин, и черное дерево флейты послушно отозвалось на его дыхание. Пальцы, длинные и изящные, едва касались отверстий, словно не играли, а ласкали старого друга. Звонкая, чуть резковатая мелодия, свойственная его нынешнему стилю, выпорхнула в небо испуганной птицей. Она закладывала виражи над кронами деревьев, просачивалась сквозь густой подлесок и затихала где-то в глубоких расщелинах горного леса. В этой музыке не было горечи, лишь легкое бахвальство и упоение собственной силой, которая сейчас, на пике весенней охоты, казалась безграничной.       Играя, Вэй Усянь лениво свесил одну ногу с ветки. Он покачивал ею в такт музыке, едва задевая носком сапога высокую сочную траву, растущую под деревом. Утренняя роса, еще не успевшая испариться под лучами солнца, быстро пропитала ткань обуви холодком, но он не обратил на это ни малейшего внимания. В этот момент весь мир принадлежал ему, и даже такая мелочь, как промокшие ноги, не могла испортить настроения Старейшины Илина.       Когда последняя нота растаяла в воздухе, Вэй Усянь с тихим вздохом убрал флейту за пазуху. Он сложил руки на груди и поудобнее привалился спиной к шершавому стволу дерева, подложив локти под голову. Черная лента, плотно завязанная на глазах, отсекала лишние раздражители, оставляя только звуки и запахи. Цветок пиона, брошенный ему шицзе во время торжественного выезда, все еще покоился у него на груди. Его лепестки, чуть примятые, источали тонкий, дурманяще-сладкий аромат, который смешивался с запахом сосновой хвои и влажной земли. Этот запах был якорем, связывающим его с теплом дома и нежностью сестры.       Время в лесу текло вязко, как сосновая смола. Юноша начал погружаться в приятную полудрему, когда его чувства, обострившиеся из-за отсутствия зрения, внезапно забили тревогу. Он вздрогнул.       Кто-то шел.       Шаги были тихими, почти невесомыми, но Вэй Усянь чувствовал чужое присутствие кожей. Он не ощущал намерения убить или причинить боль — от приближающегося человека не исходило той липкой ауры враждебности, к которой он привык за время войны. Поэтому он решил остаться на месте, сохраняя позу расслабленного бездельника. Он даже не потянулся к повязке, лишь едва заметно склонил голову вбок, прислушиваясь к шороху травы.       Прошло несколько долгих мгновений. Незнакомец остановился совсем рядом, но не произнес ни слова. Молчание затягивалось, становясь почти осязаемым. Вэй Усянь, чей характер никогда не терпел пустоты, не выдержал первым:       — Ты тоже пришел поучаствовать в облаве? — его голос прозвучал легко, с привычной искрой лукавства.       Ответа не последовало. Тишина леса лишь подчеркивала неподвижность собеседника.       — Рядом со мной тебе не удастся раздобыть ничего достойного, — продолжил он, усмехаясь. — Все стоящие духи уже разбежались от моей музыки. Лучше поищи удачи в другом месте.       Собеседник по-прежнему хранил обет молчания, но сделал еще несколько шагов. Расстояние между ними сократилось до предела. Вэй Усянь почувствовал, как внутри шевельнулось любопытство, смешанное с азартом. Обычно заклинатели обходили его стороной: одни из страха перед темным путем, другие — из брезгливости. Никто не решался подходить к нему так близко, тем более оставаться с ним один на один в глухом лесу, где некому было позвать на помощь.       Если бы от незнакомца исходила хоть капля угрозы, Вэй Усянь бы уже действовал. Но аура была чистой, пусть и странно напряженной. Юноша выпрямился на ветке, собираясь сбросить повязку и посмотреть, кто же оказался настолько смелым, но не успел.       Его с силой толкнули назад.       Удар спиной о твердый ствол выбил воздух из легких. Вэй Усянь инстинктивно дернул правую руку вверх, желая сорвать черную ткань с глаз, но его запястье тут же перехватили. Хватка была стальной, пальцы незнакомца впились в кожу с такой неистовой силой, что кости едва не хрустнули. Вырваться было невозможно. Вэй Усянь попытался левой рукой вытрясти из широкого рукава талисман, но противник действовал молниеносно, словно читал его мысли. Второе запястье было поймано и с жестким, почти грубым усилием прижато к дереву над его головой.       Вэй Усянь уже собирался подтянуть колено для удара в живот, чтобы скинуть нападающего, как вдруг мир вокруг него просто перестал существовать.       На своих губах он ощутил чужое тепло.       Это было настолько неожиданно, настолько странно и выходило за рамки любых его предположений, что он буквально оцепенел. Ощущение было влажным, жарким и совершенно незнакомым. Голова вмиг опустела, все заготовленные заклинания и остроты рассыпались прахом. И только когда до сознания наконец дошла шокирующая суть происходящего, его тело содрогнулось.       Незнакомец, лишив его возможности двигаться, целовал его.       Вэй Усянь предпринял еще одну попытку вырваться, рванулся всем телом, пытаясь хотя бы головой сбросить повязку, но нападающий навалился на него всем весом, окончательно лишая маневра. Юноша уже был готов применить темную энергию, чтобы отшвырнуть наглеца, но в этот момент почувствовал нечто, заставившее его замереть.       Человек, который его целовал, дрожал.       Эта едва заметная дрожь передавалась через соприкасающиеся губы и сцепленные руки. В ней было столько отчаяния, столько подавленного, вырывающегося наружу чувства, что Вэй Усянь внезапно потерял всю волю к сопротивлению. Его охватило странное замешательство.       «Надо же... — вихрем пронеслось в его голове. — Судя по силе рук, эта заклинательница весьма одарена физически. Но как же она, должно быть, напугана! Должно быть, она невероятно застенчива и боязлива, раз решилась на такое нападение только под покровом повязки».       Он представил себе девушку, которая, возможно, долго следила за ним из тени, не смея подойти, и теперь, собрав в кулак всю свою храбрость, решилась на этот безумный поступок. Если он сейчас сорвет ленту, если он посмотрит ей в глаза — она же просто сгорит от стыда! Ее гордость будет растоптана его взглядом. Мысль о том, чтобы пощадить чужую неловкость, перевесила его собственное возмущение.       Четыре лепестка губ — его и чужие — сначала лишь осторожно соприкасались, словно пробуя друг друга на вкус, не в силах ни слиться воедино, ни разорвать контакт. Но пока Вэй Усянь размышлял о благородстве, поцелуй изменился. Он стал дерзким, глубоким, почти яростным. Чужой язык настойчиво проник внутрь, не давая зубам сомкнуться, и это окончательно лишило Вэй Усяня возможности здраво мыслить. Дышать стало трудно, легким не хватало кислорода, голова кружилась. Он попытался отвернуться, чтобы глотнуть воздуха, но чья-то рука (одна из рук незнакомца на секунду переместилась) жестко обхватила его за подбородок, возвращая в прежнее положение.       Это было безумие. Это был вихрь, в котором он тонул, не в силах нащупать дно. В какой-то момент он почувствовал резкий, короткий укус на нижней губе — почти клеймо. И так же внезапно, как всё началось, давление исчезло. Незнакомец отстранился с явной, ощутимой неохотой и в мгновение ока растворился среди деревьев.       Вэй Усянь остался сидеть на ветке, чувствуя, как по телу разливается странная, парализующая слабость. Он был похож на тряпичную куклу, из которой вынули стержень. Ноги стали ватными, а сердце в груди колотилось так, словно он только что в одиночку одолел Черепаху Губительницу. Он просидел так довольно долго, прежде чем к пальцам вернулась чувствительность.       Резким движением он сорвал черную ленту.       Яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, больно ударил по глазам. Вэй Усянь сощурился, моргая и пытаясь разглядеть хоть что-то. Но вокруг было пусто. Ветер шелестел в кустарниках, высокие сосны покачивали верхушками, и ни единого следа, ни клочка одежды, ни сломанной ветки. Лес хранил молчание.       Ошеломленный, он спрыгнул на землю, но колени подогнулись, и он едва не рухнул в траву.       — Ну и никчемное же ты создание, Вэй Ин, — пробормотал он, судорожно хватаясь за сухую ветку дерева, чтобы удержаться на ногах. — Как это вышло? Всего один поцелуй — и ты едва стоишь на ногах?       Ситуация казалась сюрреалистичной. Это было похоже на странный, лихорадочный сон посреди весеннего дня. В голове всплыли легенды о лесных духах и лисицах-оборотнях, которые крадут человеческое дыхание. Но он знал — это был не дух. Тепло губ, жесткость хватки и запах... запах, который он не успел осознать, но который запечатлелся где-то на подкорке — всё это было слишком реальным.       Вспомнив об ощущениях, он непроизвольно коснулся губ пальцами. Кончик языка все еще покалывало. Он приложил руку к груди, чтобы успокоить сердце, и вдруг замер.       Цветок. Его подарок от шицзе исчез.       Вэй Усянь лихорадочно осмотрел землю вокруг дерева, обшарил траву, заглянул в кусты — пиона нигде не было. Цветок не мог просто раствориться. Значит, незнакомка забрала его с собой как трофей? Или как единственное напоминание о своей дерзости?       Он долго стоял на поляне, глядя в пустоту. Растерянность боролась в нем с каким-то странным, доселе не испытанным чувством. Наконец, он выдавил из себя хриплый смешок:       — Просто неслыханно... Ведь это же был мой... мой самый первый раз.       Ему не хотелось ни плакать, ни злиться. Скорее, его раздирало любопытство, смешанное с непонятным трепетом. Он понимал, что эта «таинственная заклинательница» специально скрылась и вряд ли теперь покажется ему на глаза. Сдавшись, он отряхнул одежду и побрел дальше в лес, надеясь, что ходьба поможет ему прийти в себя.       Пройдя совсем немного, он услышал впереди четкий, размеренный стук — звук шагов по каменистой почве. Вэй Усянь поднял взгляд.       Из-за деревьев вышла высокая фигура в безупречно белых одеждах. На лобной ленте серебром сияли плывущие облака, а лицо было холодным и неподвижным, как выточенный из нефрита облик божества.       Лань Ванцзи.       Вэй Усянь замер, глядя на него, и почему-то в этот момент его сердце пропустило удар еще сильнее, чем там, на дереве.

***

      Когда эхо воспоминаний в голове Вэй Ина окончательно затихло, реальность Цзинши обрушилась на него с новой силой. Он посмотрел на Лань Ванцзи — тот всё еще сжимал его запястья, тяжело дыша, а его взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас буквально пылал тем самым скрытым огнем, который Вэй Ин чувствовал кожей тогда, на дереве.       — О-о-о, Лань Чжань, — Вэй Усянь вдруг негромко рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли издевки, только чистое, искристое восхищение. — А я-то годами гадал, какая же фея или горный дух решили посягнуть на мою невинность под сенью сосен! Поверить не могу... Оказывается, это был ты? Самый праведный, самый благовоспитанный и чопорный заклинатель во всём Поднебесном мире? Ты украл мой первый поцелуй, пока я беспомощно валялся с повязкой на глазах, и молчал об этом столько лет?       Лань Ванцзи нахмурился, его лицо приобрело то самое упрямое и слегка обиженное выражение, которое бывало у него только в пьяном состоянии. Он подался еще ближе, почти касаясь кончиком носа щеки Вэй Ина, и его взгляд замер на губах партнера.       — Мой, — отрывисто, почти ревниво бросил он, сильнее сжимая пальцы на руках Усяня.       — Что «твой», Лань Чжань? — Вэй Ин хитро прищурился, не скрывая торжествующей улыбки. — Поцелуй тот был твой? Цветок пиона, который я так и не нашел, тоже теперь твой? Или, может, ты решил, что и я сам теперь — твоя законная добыча?       Вместо ответа Лань Ванцзи лишь глухо выдохнул, и это было красноречивее любых слов.       — Ну надо же, — Вэй Ин облизнул губы, глядя прямо в глаза Ханьгуань-цзюню, и в его взгляде заплясали чертята. — Значит, ты у нас скрытый воришка... Что ж, Лань Чжань, ты просто обязан мне компенсацию за столько лет неведения. На этот раз я не буду закрывать глаза и не дам тебе сбежать. Хочу видеть каждую тень смущения на твоем лице, когда ты повторишь это «бесстыдство» прямо сейчас. Давай, Ханьгуань-цзюнь, покажи мне, чему ты научился с тех пор, как прятался по кустам на Байфэн!       Он сам подался навстречу, сокращая последнее расстояние, и добавил тихим, едва слышным шепотом, в котором лукавство наконец уступило место нежности:       — На этот раз я весь твой. Заканчивай то, что начал тогда в лесу.