Осколки памяти

У каждого же бывали периоды в жизни, когда приходилось собирать себя по осколкам? Так же было и у него. Когда он только очнулся, ему сказали, что его зовут Эдди. И это единственное, что было абсолютной истиной в его жизни. Больше он ничего о себе не помнил. Ни даты рождения, ни фамилии, ничего. Его память была разбита на кучу осколков, он не мог подобрать этому другого слова, которые никак не хотели складываться в единую картину и в итоге переросли в колючую стену, скрыв от него все его воспоминания, его личность, его прошлое. Он знал, как говорить, как ходить, как есть, в нём сохранилась учебная программа старшей школы. И всё. Остальное – звенящая до боли в висках белая пустота. Позже ему сказали, что ошиблись с его именем. Что молоденькая медсестра, назвавшая его Эдди в момент, когда он пришёл в сознание, и которая после таинственным образом исчезла, перепутала палаты и случайно назвала его чужим именем. Новая медсестра, со взглядом настоящего Цербера, дала ему какое-то другое имя и фамилию. Но он знал наверняка – это были не его фамилия и тем более имя. А ещё, что людям в форме, которых он видел в коридоре около его палаты, нельзя доверять. Инстинкты вопили, что ничего хорошего от них не жди. Конечно, он пользовался данным именем официально, но никогда не считал его своим. Его звали Эдди. На момент, когда он очнулся в апреле 1986-го, ему было около двадцати лет. У него длинные вьющиеся волосы, татуировки на теле – всё говорило о том, что он точно не из типичной семьи среднего класса. Такие бы в жизни не позволили сотворить подобное со своим сыном. Но Эдди не мог вспомнить ничего из своей жизни до того, как очнулся в правительственной больнице штата Индиана. Кроме того, что было налицо. А ещё по всему телу. Ему сказали, что он попал в автомобильную аварию. Оттуда шрамы по всему телу и на лице. Вылетел из лобового окна, чудом, что остался жив и только потерял память, да покоцал свою тушку. Ага, конечно. После автомобильной аварии не берут столько анализов на всё и отовсюду. Не пытаются разложить на атомы. Изучить так глубоко, что потом долго сидишь в больничной душевой кабинке, обхватив себя руками за плечи и дрожа, пока из твоей задницы вытекает смазка после кучи приборов и аппаратов, что пихали в твой кишечник так глубоко, будто прям до глотки пытались дотянуться. Они называли это экспериментальным лечением. Говорили, что в лесу его могли заразить дикие животные, которые его покусали в придачу к шрамам от лобового стекла. Что это абсолютно нормально, ведь он гражданин их страны и бла-бла-бла. Но он знал, что это всё была полная брехня. Правда сидела где-то в подкорке сознания, вызывала зуд, шум в висках, но воспоминания о произошедшем натыкались на стену, в которую сколько ни стучись — ответа не получишь. Его выписали спустя два месяца после того, как он очнулся. На дворе уже было лето 1986-го. Его представили его «семье», но там не надо было делать тест ДНК, чтобы понять, что он не сын этих замечательных людей в отглаженных воротничках. Могли бы хоть «родителей» подходящих ему подобрать. Отглаженный отцовский воротничок… поло? В голове от этой мысли что-то шевельнулось, свербнуло, но быстро замолкло. Эдди не подавал вида, что понимает: всё это ложь. Новая мама была с ним очень мила, пусть и достаточно холодна. Новый отец, как и положено, держался где-то на расстоянии, будто он больше наблюдал, что же сделает Эдди следующим. Мама… Папа… Он был уверен, что это не настоящие его родители, как минимум потому что для него чужды такие слова, как «мама» и «папа». Говорить их – инородно его языку. Боже, Эдди до апреля 1986-го, дружище, что у тебя была за жизнь, что тебе так странно говорить два самых первых слова для младенца? Ему показали его комнату, и он был уверен, что он впервые в этом месте, несмотря даже на парочку плакатов металл-групп. Неужели кто-то постарался наконец-то сделать эту легенду хоть каплю правдоподобной? Чистенькие накрахмаленные простыни. Ни пылинки по углам. Зелёненькие шторы в клетку. Повсюду запах чистоты, новизны. Иногда Эдди, чисто на памяти, тянулся за чем-то типа ручки и не находил этого. Эта комната стала его только в момент, когда он переступил её, и была лишь местом для его передержки. Это была не его жизнь. Остатки былой жизни удалось всё-таки перехватить – при выписке ему вернули его перстни, всё как положено. От его одежды, судя по всему, не осталось и следа. Перстни – семь маленьких осколков его настоящей жизни. Ощутив привычную тяжесть на пальцах, он наконец-то почувствовал себя хоть капельку собой. А не тем человеком, чью легенду ему пытались скормить. И вот это всё, что было у Эдди по-настоящему его: прочная стена, что скрывала за собой двадцать с лишним лет его жизни, да семь перстней. Он даже надевал их на автомате на нужные пальцы. Только они связывали его с домом. Дом. Как же он чертовски сильно хотел домой. Чем бы его дом ни являлся. За ним наблюдали больше года. Эдди регулярно видел одних и тех же людей рядом, что прикрывались газетами и разными делами. Отец, что ровно по часам каждые среду и пятницу в 19:00 спрашивал: – Как у тебя дела, сынок? Расскажи своему старику, что у тебя новенького, с кем ты и о чём общался. Эдди чувствовал загривком – ему не сбежать. Если бы он сделал хоть шаг в сторону за это время, то его бы быстро скрутили и вернули на место. И посадили бы на седативные помощнее. О, Эдди быстро понял, что его витаминки по утрам от «мамы» с секретиком. Но он, конечно, строил из себя послушного сына, выпивал их якобы залпом, но по факту прятал за щёку – от них он становился пассивным и апатичным. А после выплёвывал таблетки в ладонь за углом кухни и выбрасывал незаметно по дороге на подработку в местном супермаркете, ну или сразу в унитаз, если повезёт. Удивительное дело: почти каждый день ровно за минуту до его «витаминок» отец запирался в туалете, и стучаться было бесполезно. Но, судя по всему, Эдди был не так важен в том, в чём он принял какое-то участие и о чём не мог вспомнить. Ему не запрещалось множество вещей: подработка, приятели, некое подобие личного пространства. А ещё ему не запрещались его увлечения, вернее, попытки вспомнить, что ему нравилось. Новая комната быстро оказалась завалена кассетами, блокнотами, книгами. Он собирал себя по кусочкам, пытался вспомнить, кем же он являлся на самом деле. Зацепившись в букинистическом магазине за «Властелин Колец» Толкина, рука сама потянулась за книгой. Он её знал, она была его любимой. В висках в этот момент кольнуло. Следующей была гитара. Он спустил на неё три своих зарплаты, даже не уверенный в том, что умеет играть. Но стоило грифу лечь в руку, а пальцам зажать струны, как он понял – это было одно из самых важных, что когда-то было в его жизни. Пальцы, невзирая на головную боль, заскользили, извлекая мелодию. Чистое блаженство. После как-то его сменщик, кажется, Джимми, на работе предложил ему выкурить по косяку. Впервые, как казалось тогда Эдди, в его жизни. Уже когда он наполнял лёгкие смолянистым дымом, у Эдди зашкребло на подкорке мозга – он уже делал это раньше. А после случилось кое-что совершенно выходящее за рамки. – …короче, – Джимми затянулся и лениво выпустил дым, – ты просто кидаешь кубик, и если выпало число побольше, чем у монстра, ты его убил. Всё просто. В мозгу Эдди зашкребло сильнее, настойчиво просясь наружу. – Это… не так работает, – прошептал он. – Да ладно тебе, я играл пару раз. Там всё на удаче, – усмехнулся Джимми. – Нет, – Эдди покачал головой, и слова начали выходить быстрее, чем он успевал их обдумывать. – Есть класс брони. Ты должен попасть по нему. Сначала бросок на атаку, потом… Он замолчал на секунду, физически ощущая, как что-то, словно маленький зверёк, скребётся в его голове. – Потом урон, – добавил он тише. – И у каждого оружия свой дайс. d8, d10… иногда модификаторы… Джимми моргнул и расхохотался. – Чувак, ты сейчас звучишь так, будто ведёшь эту хрень годами. Эдди застыл. В голове будто что-то щёлкнуло, как открывающийся замок. – И мастер не «убивает игроков», – продолжил он уже почти автоматически, голос стал резче. – Он вообще не против них, напротив, он… Слова оборвались. …он что? Перед глазами вспыхнула картинка. Комната в свечах. Перед ним стол с расставленными игровыми фигурками, которые он сам раскрашивал полночи накануне. Он восседает на чём-то типа трона, вокруг звучат споры и смех… Какого чёрта?.. Боль ударила резко, как будто в каждый висок вбило по раскалённому гвоздю. Эдди зажмурился, схватился руками за голову, сгибаясь от боли пополам. – Эй, ты чего? Чувак? Чувак?! – словно сквозь толщу воды доносился голос Джимми. – Он… он… – голос Эдди сорвался. Как и ускользающее воспоминание, в котором за столом только начали проявляться фигуры людей в одинаковых футболках. Клуб «Огненной Геенны». Что-то тёплое потекло по губе, закапало вниз, пачкая рабочую униформу. – Блядь, да у тебя кровь из носа! – выругался Джимми. Эдди открыл глаза, дыша часто и неровно. Мир вновь приобретал реальные очертания, в голове стоял шум. Его резко вырвало в стоящую рядом мусорку. – Ничего, – проговорил Эдди, вытирая тыльной стороной ладони нос от крови и рот от рвоты. Голос стал глухим. – Просто… перекурил, наверное. Он знал, о чём эта игра, Dungeons & Dragons. Более того, он очень хорошо в ней разбирался и был причастен к некоему клубу. В городке, где он жил с «родителями», о клубе «Огненной Геенны» никто не знал. Ему пришлось даже найти людей, которые учили играть Джимми, которые божились ему, что никогда о таком даже не слышали. Им можно было поверить – судя по тому, как они зазывали его в клуб после его расспросов, их клуб точно был единственным на всю округу, и такие знают своих конкурентов в лицо. Ещё ему однозначно нравилась тяжёлая рок-музыка: Judas Priest, Metallica, Iron Maiden. Родители быстро смекнули, что слушать такую музыку на магнитофоне он будет постоянно, поэтому ему внезапно, за то, какой он замечательный сын, несмотря на то что он предпочитал вообще особо не отсвечивать перед ними, был подарен плеер. Причём не дешёвая пластиковая коробка, а тяжёлый холодный на ощупь Sony Walkman. С металлическим корпусом, тугими кнопками и наушниками, которые отрезали от мира чище, чем любые закрытые двери в этом доме. Слишком хорошая и добротная вещь для «сына», которого они знали меньше года. Слишком правильный подарок. Продуманный. Удобный обеим сторонам. Музыка теперь жила у него в голове, а не в комнате. Не мешала. Не раздражала. Не задавала лишних вопросов. Он отпраздновал подарок покупкой кассеты Black Sabbath – альбома Sabbath Bloody Sabbath, к которому вновь, как и к «Властелину Колец», по наитию потянулась сама рука. Вставил её в плеер сразу, как вышел из музыкального магазина. Закурил, на ходу нажимая кнопку плей. И, заслышав первые риффы одноимённой с альбомом песни, резко остановился прямо посреди улицы. В голове вновь что-то зашевелилось, вызывая нарастающий гул, сквозь который проступило новое воспоминание. – Оззи Осборн? Black Sabbath? Он откусил голову летучей мыши на сцене, – Эдди смотрит на парня сбоку, который весь испачкан в грязи и в его джинсовой жилетке на голое тело. На которое он, кстати, залипал всего полчаса назад, с завистью думая, что тестостерона в том как минимум за двоих. – Нет, чувак, я не знаю, – проговорил парень сбоку, не переставая идти вперёд и подсвечивая себе лозы, на которые нельзя наступать ни в коем случае. – Я пытаюсь сказать, что это было по-настоящему круто. Эдди вынырнул из омута воспоминаний, ощутив горячее на животе – зажжённая сигарета выпала из его рта, прожгла футболку и опалила кожу. В ночь после этого ему начали сниться сны. Долгожданные ответные стуки с той стороны барьера памяти. Иногда это были отголоски диалогов, сливающихся в единую какофонию. Они говорили что-то невнятное, имена обрывались после первой буквы. Оттуда было невозможно что-то достать. Чаще это была мешанина образов людей, которых он знал. Мальчик с кудрявыми волосами, что нависает над ним и горько плачет. Рыжая девочка с косичками, которую надо уберечь от какой-то ужасной беды. Опять этот полуголый парень, который прыгает с лодки в тёмную гладь озера, как самый настоящий герой, и от которого сердце заходится в трепете. Он не видел их лиц, они были смазанными. Что-то говорили ему, были рядом, но было абсолютно непонятно, кто они и чего хотели. Каждый такой сон сопровождался ужасными болями после. Шрамы, которыми он был покрыт с головы до пят, горели, словно в них заливали раскалённое железо. В мозгу пульсировало так, будто в него вонзилось не меньше сотни осколков стекла. Но всё-таки он любил ночи, когда отголоски прошлой жизни пытались пробиться наружу. Несмотря на боль. Несмотря на то, что после он балансировал словно на грани жизни и смерти. Он хотел к этим людям. К кудрявому мальчику, чтобы успокоить. К рыжей девочке, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. К тому парню, чтобы… Возможно, стоило пить таблетки, которые ему давали. Зажил бы подаренной жизнью. Ему нужно было просто смириться, принять эту жизнь и плыть по течению. Но одна мысль о смирении вызывала нервный тик. Нет, уж лучше он будет совершенно один, чем под таким присмотром, что того гляди поставят камеру в сиденье унитаза, если не уже. Он вырвался из этой клетки, как только представилась возможность, совсем поздней осенью 1987-го. Как только понял, что контроль ослаб, что родители ни с того ни с сего завели разговор о том, что ему пора задуматься о будущем, идти вперёд и всё тому подобное. Просто так. Ещё вчера его «отец» допрашивал, где тот был, а на следующий день: – Сынок, возможно, тебе пора двигаться дальше? Эдди ушёл той же ночью, даже не попрощавшись. Забрал только то, что успел нажить за этот год своего и действительно важного – один рюкзак на одном плече и гитара в чехле на другом – да удостоверение, пусть и не его, личности. Пригодится. Просто вышел на улицу, вдохнул полной грудью морозный осенний воздух и понял – он наконец-то свободен. Он уехал на первом попавшемся междугороднем автобусе, подальше от места, в котором его продержали больше года. Волею судьбы он оказался в Индианаполисе. Что-то в названии этого города приятно отзывалось из-за преграды, где сидели все воспоминания. Возможно, в прошлой жизни он жил тут или хотел попасть сюда. Он смог быстро обосноваться. Накопленных денег за время подработки за жизнь с «родителями» хватило на снятие маленькой комнатки на месяц. Пусть с соседом в придачу, Джошем, с которым не только можно было зависнуть и который не крал еду с его полок в холодильнике, но и который помог Эдди устроиться на работу в музыкальный магазин, себе в напарники, стоило разок поболтать о музыкальных вкусах на кухне. Следующие два года пролетели совершенно незаметно и абсолютно бесполезно в плане восстановления памяти. Он не продвинулся дальше образов из снов. Пытался даже записывать обрывки диалогов и составлять всё в единую карту памяти, но получалась абсолютная каша. В начале 1989-го он даже нашёл чёртова психотерапевта и отдавал кучу денег за сеанс, чтобы слышать из раза в раз: – Рано или поздно ваша память восстановится. Это последствия пережитого стресса и травмы. Вы вспомните. Только не бегите в эту стену воспоминаний с разбега. И всё. Больше никаких изменений за два чёртовых года. Менялось только тело Эдди. Шрамы постепенно перекрывались татуировками, кроме парочки росчерков, что были на лице. Он привык жить даже с ними, не стеснялся использовать фразу типа «шрамы украшают мужчину», когда хотел подкатить к кому-нибудь в баре. На это велись все – и девчонки, и парни. Интересно, был ли Эдди до июня 1986 года так открыт в своих взглядах на отношения? Судя по тому, что один из образов — это, как правило, один и тот же полуголый парень, — определённо да. По крайней мере, интерес уже тогда был. А вот волосы Эдди так и не остриг. Неоднократно хотелось, но он не мог. Словно если бы он это сделал, то окончательно бы перестал быть тем собой. А он хотел вернуть себе самого себя. И ещё в нём теплилась надежда – если он останется по максимуму таким, каким очнулся, то его смогут опознать те, кем он раньше так дорожил. В остальном всё застыло, словно жук в капле янтаря. Красивая, яркая и прекрасная ложь. Настолько прекрасная, что порой можно было привыкнуть к такой своей жизни, которую он хотя бы выбрал сам для себя, и даже смириться. Всё изменилось в августе 1989-го. Он шёл обратно на работу с обеденного перерыва, как вдруг его внезапно схватили за руку и резко дёрнули на себя. Обернувшись, уже раскрыв рот для ругательства, Эдди увидел перед собой парня, его ровесника, и завис – его рот по-глупому открывался и закрывался, пока он разглядывал того перед собой. Эдди всматривался в знакомые черты: густые каштановые волосы, прямо настоящая грива, огромные карие глаза, россыпь родинок на лице и шее. Его накрыло неведомым ему ранее ощущением узнавания, что заструилось по венам, обожгло разом все шрамы и начало концентрироваться где-то в центре мозга. Он знал этого парня. Парня из его снов. А этот парень знал его. Стоял, держал за руку так крепко, будто Эдди призрак, что растворится в воздухе от малейшего дуновения ветра. И смотрел так внимательно и даже испуганно, словно не мог поверить своим глазам. Эдди только хотел спросить, знакомы ли они, как парень наконец-то открыл рот и хрипло произнёс: – Эдди?.. Это ты, Эдди?.. Никто не знал, что его зовут Эдди. У него были документы на другое имя, по которым его знали все, с кем он контактировал в Индианаполисе. Он никогда и никому не называл своего настоящего имени. – Откуда ты знаешь моё имя?! Эдди вцепился в парня в ответ. Его образ, такой знакомый, такой родной, такой тёплый. – Заставь его заплатить, Стив. Стив. Стив Харрингтон. Из глаз брызнули слёзы, руки задрожали. Он знал его в своей настоящей жизни! А тот сгрёб его в объятия, прижал к себе, уткнулся носом куда-то в ухо. Сжал так крепко, что у Эдди аж что-то хрустнуло внутри. – Боже, Эдди… – зашептал Стив, – Ты живой! Я знал! Дастин он… Господи, ты должен поехать со мной к Дастину прямо сейчас! Эдди пришлось отстраниться от парня, заглянуть вновь тому в глаза. Парень улыбался, его глубокие карие, такие чертовски знакомые глаза блестели от стоящих в них слез. Стиву был важен Эдди. Интересно, что же их связывало? – Я не помню тебя. Я не помню, кто такой Дастин, – в глотке задрало от комка боли, от какого-то совершенно непонятного отчаяния. – Я знаю тебя, но не помню. Прости. Тот аж задохнулся от услышанного. Стоял, пучил глаза, тяжело дышал через нос. – Как это так, Эдди? Я Стив. Стив Харрингтон. Неужели ты не помнишь меня? И выглядел так грустно, будто Эдди прикормил собачку, та дошла за ним до дома, но внутрь он её пустить не мог. Да, тот, кто был перед ним, – и правда Стив Харрингтон, только он мог делать такие щенячьи глаза. В голове вновь начали колоть пресловутые осколки. За столько лет он научился справляться с приступами, но ему уже становилось тяжело дышать, и перед глазами заплясали чёрные мушки. Ему срочно нужен был тайм-аут. – Мне жаль, Стив, – проговорил Эдди, уперевшись ладонями в грудь знакомого незнакомца, чтобы тот перестал сжимать его в объятиях. – Моя память до апреля 1986-го – пустой и белый лист. Я знаю, что знаю тебя, но… но я правда тебя не помню. Мне сказали, что я попал в аварию и… – Эй, чувак, у тебя всё в порядке? Джош. Дружище Джош. Увидел, что у Эдди тут какой-то странный разговор, глаза на мокром месте, и помчался на выручку. – Да, я сейчас. Эдди попытался выпутаться окончательно из объятий Стива, который продолжал держать его, а тот сразу потянулся следом, не давая и шанса извернуться. – Стив, я должен вернуться к работе, – Эдди вновь заглянул в эти грустные огромные глаза, и у него опять под ребрами кольнуло узнаванием, резким, трепетным, радостным. – Мы можем… можем встретиться позже? Сегодня, здесь же, в 20:00? Чем дольше Эдди смотрел на Стива, тем сильнее в висках стучали маленькие молоточки. Его мозг на биологическом уровне реагировал на него, пытался вспомнить, в то время как услужливая сука психика не давала этого сделать. Тот закивал головой, стоило Эдди договорить. – И ещё, не знаю почему, но приходи один. Не всё сразу, у меня уже голова начинает разрываться. Тот, помедлив, вновь кивнул. Ему явно не нравилось то, что он должен отпустить Эдди, что он не может прийти с неким Дастином. Но он наконец-то разжал объятия. – Я приду. Обязательно приду. Если ты сбежишь – клянусь, я буду приходить сюда каждый божий день. Пожалуйста, Эдди, не сбегай и в этот раз. Стена, что ограждала от воспоминаний, в голове Эдди загудела, задрожала, наконец-то пошатнулась. Стив пришёл в магазин в 19:50. В руках у него был длинный зонт – на улице шёл дождь. Но обувь и низ джинс были практически сухими. Значит, он был на машине. И почему-то Эдди не терпелось увидеть его машину. Словно та была тоже каким-то, пусть и маленьким, но осколком его памяти. – Ты довольно рано, я ещё не… – Поужинаем? А этот Стив, конечно, хорош. Эдди нечего было возразить, в то время как живот отозвался урчанием. – Хорошо, дай мне только смену закрыть. Эдди поставил подпись о закрытии кассы в журнале, погасил свет в зале и выключил наружную вывеску. Всё время закрытия он не переставал поглядывать на Стива, который в свою очередь не сводил глаз с Эдди, словно до сих пор не веря в реальность. Наверное, его можно было понять. Ты встречаешь случайно на улице человека, которого не видел как минимум три года. А ещё, который на удивление Стива, оказался живым. У Эдди подрагивали пальцы, пока он закрывал ролл-ставни магазина, а Стив ждал его ниже на крыльце, раскрыв зонт и держа его над Эдди. При этом рукав его поло, с отглаженным, блядь, воротничком, уже успел изрядно промокнуть. Нужно скорее сесть в машину, где он наконец-то узнает, что случилось. Кто он такой, что случилось и почему его сразу не вернули туда, где был Стив, Дастин и наверняка кто-то ещё. Было одновременно страшно и до нервной дрожи в мышцах хотелось узнать правду. Он заслужил это. Но нужно было придумать, как это сделать так, чтобы его не размазало от боли. Эдди и так не сдержался и раскурил с Джошем в подсобке один косяк на двоих около часа назад, чтобы успокоить нервы и чтобы головная боль точно не разорвала ему черепную коробку этим вечером. Шагнув к Стиву под зонт, они, прижавшись друг к другу плечами, зашагали к машине. Которая, к огромному разочарованию Эдди, не вызвала в нём совершенно никакой эмоции. Это был простой светлый Chevrolet K5 Blazer, таких на улицах Инди – каждая третья. Добротная, доступная машина. В отличном состоянии и с безупречным порядком внутри. – Не тачка, а прям музей, Харрингтон, – вырвалось у Эдди, когда он плюхнулся на пассажирское сиденье, прежде чем он осознал, что обратился к Стиву очень фамильярно, панибратски, совершенно не так, как было должно обращаться к человеку, с которым ты только что считай познакомился. Слова попросту вылетели из его рта до того, как мозг их осмыслил. Стив аж весь дёрнулся, перевёл на Эдди неверящий взгляд. Он тоже это заметил. – Но как будто с ней что-то… не так, – продолжил Эдди, оглядывая салон. За машиной ухаживали, холили, лелеяли. Внутри пахло кожей салона и розмариновым одеколоном Стива, которым Эдди успел нанюхаться ранее днём, пока тот держал его в своих объятиях. Но в ней чего-то ощутимо не хватало. Чего же? – Я не уверен, – проговорил Эдди, не дожидаясь ответа Стива, – но раньше у тебя была другая машина, да? Кажется, малинового цвета, такая яркая… – BMW 733-я, бордового цвета, да. Ты не помнишь? Оба замолчали. Они стояли на парковке около музыкального магазина, Стив так и не завёл тачку, явно сам оглушённый их разговором. По крыше машины колотили капли дождя, прибивающие стоящую днём липкую жару от горячего асфальта, нарушая тишину между ними. – Помню, но очень смутно, – Эдди откинулся головой на подголовник и глянул на Стива. Тот был красив. Всё так же красив. Тонкий прямой нос. Карие глаза, что отдавали карамельным отливом. Чувственные губы. Густые брови. Небрежная укладка, над которой Эдди почему-то был уверен, тот с утра провозился как минимум полчаса. Стив стал старше. Эдди ещё угадывал знакомые мальчишеские черты, что въелись ему в мозг. Более мягкие круглые щёки сменились на более заострённые скулы, вдоль подбородка была лёгкая небритость. Интересно, он специально отращивал щетину или просто несколько дней не мог побриться? – Слушай, я… – отмер наконец-то Стив. – Я не знаю, с чего начать. Я даже до сих пор до конца не уверен, что ты – это ты. – Я тоже, – прошептал Эдди. – Я тоже не уверен, что я – это я. Вновь тишина. Теперь Стив всматривался в Эдди, а тот просто глядел в ответ – если они правда были знакомы, то тот мог и правда без каких-либо претензий рассматривать его вот так пристально. – Можно мне твою правую руку? – внезапно попросил Стив. – Конечно, – Эдди вытянул вперёд руку, запоздало задумавшись, а на кой та ему. Мда, возможно, что стафф, раскуренный им с Джошем, был куда крепче, чем думал Эдди, раз он позволял сейчас этому некогда, возможно, знакомому парню очерчивать большим пальцем татуировки на своей руке. – Летучие мыши… мастер марионеток, – прошептал Стив, оглаживая каждую, находя его старые татуировки среди вязи новых. – О чёрт… Это правда. Ты – Эдди Мансон. Эдди Мансон. В левый висок словно вбили кол, огромный и дробящий кость. Эдди застонал, хватаясь за голову, пока стена памяти тряслась от повторяющегося: Эдди Мансон. Эдди Мансон. Эдди Мансон. Это его имя и фамилия, ошибки быть не могло. – Эдди, эй, с тобой всё в порядке? Дышалось одновременно тяжело и свободно. Ещё один замок был разломан, наконец-то. – Да, я… – Эдди сглотнул, попытался выровнять дыхание. – Всё нормально. Со мной такое бывает, когда начинаю что-то вспоминать. Ещё может пойти кровь из носа и может вырвать, но я в порядке, правда, чувак. Стив, который, оказывается, крепко держал его за запястье всё это время, наконец ослабил хватку. – Давай сначала поедем, поужинаем, а после поговорим. Я так понял, что не надо переть напролом с восстановлением… – Стив наконец завёл машину и продолжил: – …твоей памяти. И жизни, я надеюсь. Эдди только кивнул на это. Ему сейчас точно не будет лишним поесть. Стиву нужно было отдать должное – всё то время, что они ели лапшу в небольшом китайском ресторанчике, он не задавал вопросов. Они просто сидели и ужинали как старые приятели, болтая ни о чём – о погоде, о последних новостях, о машинах. Оказалось, что с машиной, которую помнил Эдди, случилась некая невероятная история, о которой Стив сказал, что обязательно расскажет позже. Эту он взял несколько лет назад, сразу после того, что случилось с прошлой, и как только съехал от родителей сюда, в Индианаполис. Эдди завистливо присвистнул – за раз осилить переезд в другой город и покупку новой тачки? Это было сильно, у кого-то явно водились хорошие деньжата. Стив на это только ухмыльнулся и покачал головой, бросив, что деньги на это были не более чем небольшой долей от компенсации. За что была компенсация, Стив тоже ответил, что расскажет в другой раз. После ужина они припарковали машину на берегу реки Уайт. Эдди курил одну сигарету за другой, пока в другой руке остывал большой кофе с двойной порцией сахара, который почему-то помогал ему приходить в себя и немного притуплять накатывающую периодически боль в висках, когда он особенно долго засматривался на Стива. Эдди рассказал Стиву всё, что случилось после того, как он очнулся. Начал с медсестры, которая ошиблась с именем. Хотя, оглядываясь теперь назад, он был уверен, что ему дали другое имя уже потом, когда выяснилось, что память ему отшибло напрочь. Судя по всему, его рассказ был совсем непростым, потому что Стив пару раз взял у Эдди предложенную сигарету после особенно тяжёлых моментов в истории последних трёх лет его жизни и ни разу не перебил. Эдди рассказал даже про странное поведение родителей, первому в своей жизни. Стив на это только задрал голову и поиграл желваками – он или что-то знал, или сложил два плюс два, исходя из того, что знал сам и что рассказывал Эдди. И это явно ужасно злило Стива. В конце Эдди почувствовал себя ужасно вымотанным. Сказывалось всё – потрясение от встречи со Стивом днём, выкуренная травка, вспоминание своей фамилии, переживание последних лет впервые вновь. Ему нужно было поспать. Стена памяти внутри расшаталась так сильно, что его начинало штормить. Стив отвёз Эдди домой. Они ещё долго стояли перед домом Эдди, оба вымотанные, но боящиеся потерять то, что сейчас происходило. – Эдди, мне нужно уехать послезавтра на несколько дней, обратно, в Хоук…в родной город, – Стив исправился, явно намеренно избегая названия города, чтобы не нарушить и без того хрупкого равновесия в голове Эдди. – Давай завтра увидимся с Дастином? Я поговорю с ним, чтобы он не давил на тебя. – Понятия по прежнему не имею, кто такой Дастин, но если ты будешь со мной – то я согласен. Эдди уснул ещё в полёте до кровати. Забылся долгим и безмятежным сном, в котором было очень много Стива и очень мало боли. Они встретились вновь на следующий день уже вечером, недалеко от кампусов университета Индианы. Вечерами в городе уже стояла предвещающая осень приятная прохлада, что проникала под полы кожаной куртки, отрезвляла голову Эдди и совершенно не ворошила его мыслей. Первым он увидел Стива. Такой уже знакомый Стив был в новом, так же идеально отглаженном поло и джинсовке. Ну прям идеальная американская мечта, а не парень. Рядом со Стивом стоял парень лет восемнадцати. Эдди встал как вкопанный, завидев его, а сердце забилось где-то в глотке. Во-первых, парень выглядел так, словно на образах Стива и Эдди строился он сам. Идеально отглаженная рубашка, футболка университета, пальцы, усыпанные перстнями. А ещё правую руку украшали такие же летучие мыши, как у Эдди, едва ли не в точности повторяя рисунок. Во-вторых, это был тот самый кучерявый мальчишка из его снов, что рыдал над ним и которого Эдди так хотел успокоить. – Никогда не меняйся, Дастин Хендерсон. Пообещаешь мне? – Я и не планировал это делать. В голове уже знакомо запульсировало узнаванием, но принятый заранее обезбол притупил боль, оставив только пульсацию и эмоции. Дастин сорвался к Эдди, стоило ему только заметить его в толпе. Стив попытался тормознуть его, схватив за плечо, но тот, вывернувшись, рванул к Эдди что было мочи. Эдди ничего не оставалось, кроме как распахнуть объятья и принять в них этого родного, пусть и совершенно незнакомого сейчас мальчишку, который уткнулся лицом ему в плечо и затрясся в рыданиях. – Давай, пацан, поплачь, всё хорошо, – с улыбкой проговорил Эдди то ли Дастину, то ли самому себе: у него самого хлынули слёзы из глаз, которые он попытался спрятать, уткнувшись носом в макушку парнишки. – Ты многое пережил из-за меня, да? Тот только громче зарыдал, совершенно не обращая внимания на проходящих мимо людей, сжимая в руках кожанку Эдди. Стив стоял в паре метров от них, высоко запрокинув голову и часто моргая, явно с трудом сдерживая слёзы. С тех самых пор началось постепенное восстановление памяти Эдди. В первый вечер Дастин и Стив дали ему передышку. Они просто зависли вместе, пока Дастин, совершенно не смущаясь, постоянно жался под бок к Эдди. Его пацан действительно настрадался. Встречи продолжились, каждый раз всё прочнее укрепляя связь между ними тремя. Дастин регулярно приходил к Эдди в магазин на смены, просто так, поболтать об учёбе, о музыке, просто так. Звал на игры в Dungeons & Dragons в свой местный клуб, несмотря на то, что Эдди разок чуть не подрался с местным мастером, уличив того в откровенной халтуре отыгрыша. Стив появлялся в поле зрения не реже. Они ужинали вместе чуть ли не каждый день, ходили по пятницам в бары. По воскресеньям Харрингтон завёл себе привычку вырастать на пороге Эдди в чёртовы восемь утра, сразу после пробежки. От праведного гнева как правило заспанного Эдди Стива спасали только свежие булочки из пекарни внизу и огромный бумажный стакан кофе из кофейни на другом конце его квартала. Но они понимали – бегать от правды и жить так, будто Эдди не пропадал на три с лишним года, дальше было нельзя. Этот пластырь нужно было срывать, но постепенно и аккуратно. Ведь временами, чего греха таить, процесс восстановления памяти был куда более болезненным, чем показалось даже вначале. Втроём они делали маленькие постепенные шаги. День за днём посвящали Эдди в его прошлую жизнь. В основном, конечно, это легло на Дастина – Стив же просто был рядом, выступал неким медиатором. Осаждал Хендерсона, когда тот борщил и требовал слишком много, когда видел, что Эдди уже чувствовал себя больше в коматозном, чем в живом, состоянии. Стив присоединился к рассказу «Эдди Мансон» под самый конец, когда история дошла до тех роковых событий в 1986-м. Ведь тогда они провели несколько дней бок о бок, и Стиву было чем поделиться, особенно историями с Изнанки. И только собрав историю той недели, Эдди понял, почему он всё забыл – это оказалось слишком тяжело для его психики. Крисси Каннингем, лучик света в его мрачной жизни, её ужасная смерть прямо у него на глазах и раздирающее на части чувство вины. Первый открывшийся портал. Побег, обвинение в убийствах и жутких ритуалах. Смерть Патрика Маккини и его взлетающее над гладью озера тело. Ещё один портал. Стив, которого утаскивает на Изнанку демобат. Мрачный мир этого конченого ублюдка Векны. Подготовка к финальной битве, чтобы спасти Макс. Решение Эдди отвлечь демобатов от Дастина, от чёртова Хоукинса, в котором ему никогда не были рады. Смерть от укусов и когтей этих тварей прямо на руках у Дастина. Но, как оказалось, он не умер. Дастин, смышлёный парнишка, сделал предположение, что Эдди впал в клиническую смерть, а они были слишком напуганы и растеряны, чтобы прощупать пульс. Они не забрали его тело – на этом Стив резко встал и вышел на балкон покурить, судя по всему виня в этом только себя одного, – потому что надеялись вернуться за ним позже и были слишком ранены сами. Но позже они не смогли попасть на Изнанку – город оцепили военные и закрыли доступ к порталам, и которые, судя по всему, нашли Эдди и передали уже властям на восстановление. Факт скрытой правды от самого Эдди при таком удобном раскладе очевиден: он был куда более удобным и полезным без памяти. Возможно, что его участие в том, во что под конец ввязались остальные, могло бы быть куда более опасным для всех. А так какова была вероятность, что Эдди не то чтобы вспомнит, но и встретит хоть кого-то из своего прошлого и кто бы узнал его, остановил на улице, да возился с ним потом? После того как они восстановили хронологию событий той недели, в один из совместных вечеров, два месяца спустя после первых встреч, Эдди всё-таки просто размазало ко всем чертям. Его долго и мучительно рвало от головной боли, а в глазах плясали не то чтобы мушки, ему казалось, словно он оглох и ослеп одновременно. Разрушение стены памяти, что состояла из осколков, ознаменовалось волной огненной боли, что прокатилась по всем шрамам и измученному мозгу, который отчаянно желал знать. Благо, что всё случилось в тот вечер в квартире у Стива – Эдди даже не задумался ни на секунду о том, чтобы пойти к нему, на пару с Дастином в одну из первых встреч. У того была довольно уютная квартирка с кухней-гостиной, просторной спальней и совмещённым санузлом. Который Эдди и занял бог знает на сколько в тот вечер, пока его выблёвывало всем съеденным за день и в конце концов горькой желчью. Эдди не был уверен, но, кажется, всё то время, пока он корчился над унитазом Харрингтона, кто-то заботливо придерживал ему волосы, гладил по плечам и, в перерывах между приступами рвоты или её позывами, заставлял пить воду. Судя по мелькающим туда-сюда часам Hamilton с золотым корпусом на широком запястье, обладателем спасительных рук был сам Стив. Когда Эдди пришёл в себя, то обнаружил себя лежащим на диване в уже знакомой гостиной, накрытым пледом, под которым он свернулся калачиком, судя по всему, сквозь сон в попытках унять боль в воспалённом от спазмов пищеводе. Владелец гостиной был обнаружен быстро – Стив спал в кресле напротив, подперев рукой голову. Эдди с тихим стоном перевернулся на спину, пытаясь выпрямиться, и глянул на настенные часы – было давно за полночь. Хорошо, что всё случилось именно сегодня. Ему не нужно было на работу на следующий день, а Стиву на учёбу. Дастина в зоне видимости не оказалось, скорее всего, Стив отправил его обратно в общежитие, стоило Эдди уснуть. Эдди не без труда сел. На нём была чужая кофта – свитшот с эмблемой университета Индианы. Стив совсем недавно его получил как студент уже третьего курса факультета бизнеса и менеджмента. Которому правда куда больше нравилось подрабатывать тренером по бейсболу на летних каникулах в их родном Хоукинсе да копаться в тачках. Почему Эдди был в этом свитшоте? Хотя ответ очевиден – наверняка его штормило по всей ванной, и свою одежду он заблевал задолго до того, как отрубился. От свитшота пахло одеколоном Стива – наверняка тот опять забыл про стирку, а этот свитшот был единственной ещё более или менее чистой вещью и на удивление не-поло, в которой ещё было и тепло. Эдди и правда познабливало. Эдди натянул на себя ворот свитшота, втягивая аромат одеколона и запах тела Стива. Запах, который, нужно признаться, успокаивал его с первой встречи. С момента, когда Стив узнал его и, всегда верящий в то, что Эдди жив, бросился навстречу этому шансу, выцепляя того из толпы. На удивление, головная боль прошла. В теле было даже некое подобие легкости. Эдди чувствовал себя обновлённым, перерождённым, да просто – Фениксом, восставшим из собственного пепла. Только переполненный мочевой пузырь болезненно заныл – интересно, сколько воды Харрингтон влил в него? Шлёпая босыми ногами в чужих мягких пижамных штанах – боже, он правда так умудрился уделаться? – Эдди добрел до ванной, которая сияла кристальной и очевидно свеженаведённой чистотой. Мда, он задолжал Стиву явно месяц уборки и таскания его вещей в прачечную и из неё после такого перформанса его организма. Опустошив мочевой, Эдди помыл руки и умыл лицо – в голове немного гудело, вставало по полочкам, физически распределялось. Вся его жизнь до лета 1986-го наконец-то обрела свои места в его памяти. В голове внезапно снова застучало. Интуитивно Эдди подумал, что ему нужно вспомнить хорошее. Хоть что-то хорошее из той недели, не могло же быть всё настолько ужасно и мрачно… Смех Крисси Каннингем в лесу, звонкий, тонкий, прекрасный. Последняя кампания в D&D перед каникулами – он тогда знатно уделал всех игроков, от души посмеявшись и повеселившись со всеми. Ребята, что не бросили его в беде и таскавшие – пусть и с опозданием – разную снедь. Его невероятный концерт на Изнанке, круче, чем у самой Metallica. А ещё он все эти дни провёл с парнем, в которого был давно влюблён. Да, неудивительно, что прогресс в восстановлении памяти пошёл в разы быстрее, стоило Стиву Харрингтону оказаться рядом. Его первая любовь. Парень, которого он искал в других, независимо от пола. О котором мечтал ночами и к которому не мог приблизиться и на шаг. Эдди глянул на себя в зеркало. В отражении его тёмные омуты глаз лихорадочно блестели, лицо, только заострившееся за эти три года беспамятства, было бледным, как первый снег. Но Эдди не видел такого себя в этот момент. Он видел себя тем самым второгодником-двадцатилеткой с цепким взглядом, острым языком и не сходящей с губ самодовольной ухмылкой. – Привет, дружище, – прошептал Эдди своему отражению. Отражение ответило отзеркаленной улыбкой и поздоровалось в ответ, пусть это и было лишь эхо в ванной комнате, которое не смутила даже врубленная на полную вода в умывальнике. Наконец-то он вернул себя. Шум в голове плавно затих. Тишина и покой. Наконец-то. В дверь ванной постучали. – Эдс, ты как? Что-то болит? – послышался заспанный голос из-за двери. Эдди переполняли эмоции. Он наконец-то восстановил эти чёртовы осколки памяти. Все эти годы о нём не забывали – о нём плакали, тосковали, не верили в его смерть. О нет, сучки, Эдди Мансон был живее всех живых. А ещё за дверью стоял парень, в которого Эдди был проклят влюбляться вновь и вновь, даже с отбитой к чертям памятью. Стоял и переживал за Эдди, не отъехал ли тот в его ванной. Эдди распахнул дверь и с шальной улыбкой бросился на Стива, вжимаясь лицом в шею, отчаянно вдыхая аромат такого навсегда любимого тела, заключая в объятия, сгребая в руках на чужой спине очередное блядское поло. А тот молниеносно сжал в ответ, прижал к себе, близко-близко. Как делал уже очень часто на протяжении всех этих двух месяцев, в попытках успокоить головные боли Эдди. – Я всё вспомнил, Стив. Всё-всё. Я вернулся, большой мальчик, – хмыкнул Эдди, изворачиваясь и заглядывая тому в глаза. Стив аж вздрогнул всем телом. Неверяще захлопал своими огромными глазами, которые Эдди так обожал, а после его губы растеклись в не менее шальной и счастливой улыбке. – Я знал, что ты справишься, Эдс. Никогда в тебе не сомневался. Ты такой молодец. И в непонятном, пожалуй даже для самого себя, порыве уткнулся лбом в лоб Эдди и засмеялся. А из глаз брызнули слёзы, которые он так долго и старательно сдерживал. – Эй, малыш, ты чего? – прошептал Эдди, не отстраняясь ни на миллиметр, обнимая ладонями лицо Стива, стирая большими пальцами текущие слезинки. – Просто я… – Стив тяжело сглотнул, шмыгнул носом. – Я так боялся, что больше никогда тебя не увижу. Я ненавидел себя за то, что бросил тебя там, что не смог вернуться за твоим телом. Блядь, я даже не смог вернуться туда в 87-м, когда мы все вновь попали на Изнанку. Я… просто не смог. Я никогда не хотел верить в то, что ты действительно мёртв. Мне было так страшно от мысли, что я увижу твои останки, и я просто… – Все хорошо, Стив. Ты всё сделал правильно, не кори себя, – Эдди продолжал гладить щёки Стива большими пальцами, а тот, пусть слёзы и перестали катиться по его щекам, не отстранялся. Стив наконец смог поднять на Эдди свой взгляд. Их глаза встретились, а между лицами совершенно не осталось уже никакого пространства, чтобы продолжать считать, что ничего не происходило. – Эдди, можно я… – начал было Стив. – Прежде чем ты закончишь, – быстро перебил его Эдди, – напомню, что пару часов назад я заблевал тебе всю ванную и очень сомневаюсь, что, пока я был в отрубе, ты почистил мне зубы. Но мой ответ – чёрт возьми, да, ты можешь сделать это, но, может, для начала я… – Заткнись уже, а. Ощущать губы Стива на своих для Эдди показалось чем-то настолько правильным и прекрасным, что он был поражён тем, как он прожил без этого двадцать четыре года своей жизни. Они были глотком свежего воздуха, чистой энергией, самой жизнью. Стив смял губы Эдди своими, и тот был готов умереть прямо здесь и сейчас. Они отстранились лишь на мгновение, глянули друг другу в глаза и двинулись обратно ртами навстречу. Влажный и юркий язык скользнул по губам Эдди, раскрывая их, проникая внутрь. Эдди застонал сквозь поцелуй, руки со скул Стива опустились на шею, а потом на плечи, сжимая их, комкая ткань в пальцах. Стив вжал Эдди в стенку, навалившись всем телом, загораживая от всего остального мира. Защищая, пряча, укрывая. Эдди почувствовал, как у него начинает кружиться голова – то ли от чувств, то ли от нехватки воздуха. Пофиг, он готов был умереть прямо здесь и сейчас. Однако перед этим он хотел получить ответы на некоторые вопросы. – Стив… Стив, детка, подожди, – зашептал он, пытаясь прервать поцелуй, при этом сам сдаваясь каждый раз под напором этих прекрасных губ. – Ещё немного, Эдс. Прошу, помолчи ещё немного. И Эдди помолчал. Вернее, как помолчал – стоны удовольствия сквозь поцелуй, в котором Харрингтон, кажется, кончиком языка пересчитал ему все зубы, считаются за молчание? В конце концов, оба взмокшие, разгорячённые и опьянённые случившимся смогли отлипнуть друг от друга как минимум ртами. Телами отлипнуть друг от друга, кажется, они смогли бы уже не скоро. И, блядь, да, Стив, вжимаясь своими бёдрами в его, довёл Эдди едва ли не до болезненного стояка. Но не всё же сразу, да? Хотя у самого Харрингтона в джинсах прощупывался налитый кровью член только так. Ладно, Эдди согласен был умереть счастливым только после того, как задаст Стиву парочку вопросов и отсосет ему в спальне на его большой удобной кровати. – Думаю, что нам надо поговорить, прежде чем мы продолжим, согласен? – прошептал Эдди, кончиками пальцев выводя узоры на шее Стива. – Ты хочешь узнать, как давно и почему? – прошептал Стив в ответ, вновь опасно близко приближаясь к губам. – Именно так, и не вздумай, что в этот раз ты сможешь меня отвлечь своим невероятным ртом и пиздец какими сладкими губами. Стив тихо рассмеялся в ответ. – В марте 1986-го. С тобой было весело, – он чуть отстранился, в этот раз своими ладонями обнимая лицо Эдди и заглядывая в бездонные тёмные глаза. – А ещё надёжно и безопасно. Я надеялся, что мы с тобой подружимся после того, как всё закончится. Потом ты выдал вот это своё «большой мальчик», пока мы угоняли трейлер, и я тогда впервые подумал, что это было довольно… горячо. Эдди не сдержал ухмылки. Выстрел, что был сделан наугад, попытка зацепить Стива, прощупать реакцию. – А потом ты умер, – продолжил Стив и, прежде чем продолжить, пожевал свои губы и глубоко вдохнул, приводя себя в чувства. – Я так часто думал о тебе, о том, что не должен был бросать тебя там. О том, какими классными были те пару дней, что мы провели бок о бок, спасая чёртов мир, начиная с Хоукинса, в котором уже не были рады ни мне, ни тем более тебе. Ты заполонил все мои мысли, вытеснив даже шанс на других людей в моей жизни. – Ты хочешь сказать, что всё это время ты не?.. – Я пытался. Но это никогда не длилось долго. Они все были… не ты. Эдди почувствовал, как алеют его скулы, в груди начинает распирать от нахлынувших чувств, а коленки задрожали и грозили вот-вот подкоситься. Стив Харрингтон влюбился в Эдди Мансона, стоило тому умереть. Влюбился настолько сильно, что пытался найти ему замену, пока сам Эдди, оглядываясь на всех его бывших, искал хотя бы частичку самого Стива. – А ты? – хрипло шепнул Стив, лицо и шею которого даже в полутьме коридора было видно, как покрывает румянец. – Я же не заставил тебя сейчас… – С первого класса старшей школы, – не дал ему договорить Эдди. – Стоило только увидеть тебя – и всё, пиздец моей гетеросексуальности. Ты был… моей первой любовью, Стив. Я тоже искал тебя во всех, даже не помня, кто ты такой, всё это время. – О чёрт… – только и смог выдохнуть Стив и упёрся лбом в плечо Эдди, явно не в силах справиться со своими чувствами. А после его лицо быстро оказалось уже уткнувшимся в шею Эдди, опаляя горячим дыханием. Он терзал чувствительную кожу губами, языком и зубами, оставляя за собой расцветающие алые пятна, ловил ответные стоны и дрожь в теле Эдди. Всё, больше Эдди не мог этого терпеть, выхныкивая то имя, то фамилию Стива, затолкался бёдрами навстречу. Они очень быстро оказались в спальне. Стоило им только повалиться на кровать, как рты снова наткнулись друг на друга, так резко и так голодно, что они клацнули зубами. Ладони Стива скользнули под свитшот на теле Эдди, стягивая его и забрасывая в другой конец комнаты. И после Стив завис над Эдди, пристально всматриваясь в него. Эдди замер и с опасением заглянул ему в лицо: неужели это оказалось слишком быстро для них?.. Однако в глазах Стива не скользнуло и капли отвращения, нет, напротив – то была смесь любви, счастья, чистой похоти. Он заскользил ладонями по шрамам, очертания которых угадывались сквозь татуировки. Огладил грудь и довольно улыбнулся, выбив тихий стон, стоило проехаться большими пальцами по соскам. – Ты именно такой, каким я тебя и представлял, – с тихим восхищением прошептал Стив, наклонившись к самым губам Эдди. – Живой и прекрасный? – тихо хмыкнул тот. – Живой и прекрасный, – эхом отозвался Стив, прежде чем снова утянуть в глубокий поцелуй. Ещё более живым и прекрасным, по мнению Эдди, был сам Стив, особенно когда стянул с того всю одежду, подминая под себя. Крепкого телосложения, с сильными руками, с этой блядской волосатой грудью, которой тот ходил и сверкал перед всей Изнанкой, пока Эдди не прикрыл его своей жилеткой. Эдди опустился на пол, стягивая с него джинсы, огладил ноги. Потёрся щекой о бедро, скользнул носом по длине всего крепко стоящего члена, обтянутого тканью нижнего белья. – Ты уверен? – прошептал Стив, привстав на локтях и положив одну ладонь на щеку Эдди. – Мы не обязаны так сразу… – Если ты не против, то я бы предпочёл, чтобы ты сейчас заткнулся и дал мне наконец-то тебе отсосать, – Эдди положил подбородок на тяжело вздымающийся живот Стива, грудью ощущая, как член того отчаянно дёргался, привлекая к себе внимание. Сейчас, красавчик, сейчас. – Отпразднуем восстановление моей памяти исполнением одной из самых заветных моих мечт с 83-го. Что скажешь? – Скажу, что я весь твой. Большего Эдди и не было нужно. Стянув одним движением бельё Стива, он влюблённо уставился на его пах – да даже его член был прекрасен, это вообще законно? Крепкий, ровный, большой – именно таким Эдди и представлял его всё время их знакомства. В обрамлении аккуратно подстриженных волос. Харрингтон, ты следишь за своей волосатостью повсюду так щепетильно, да? Рот мгновенно наполнился слюной. Высунув язык, Эдди большим плавным движением широко лизнул головку, обвёл её, впустил в свой рот, смочил слюной. Стив под ним застонал, зажмурив глаза от удовольствия, даже запрокинул голову, но быстро вернул её на место, глядя на Эдди из-под полуопущенных ресниц. Эдди прикрыл глаза, выпустил головку. Обвёл длинным мокрым языком член по кругу, смочил еще раз слюной и сразу насадился ртом до середины. Стив вздрогнул под ним всем телом, а пальцы его зарылись в тёмные кудри Эдди, мягко сжимая у корней. И этот чёртов Стив был так прекрасен в своём кайфе, в своём тяжёлом дыхании, что у Эдди болезненно заныл член, призывая хоть к капле внимания. Продолжая насаживаться ртом на член Стива, Эдди запустил руку под своё бельё, пережал себя у основания. Он вобрал Стива в себя на всю длину, уткнулся носом в жёсткие волосы в паху и думал о том, что в целом вот сейчас можно уже начать умирать. Например, от чувства, что в нём кончается воздух, пока член Харрингтона глубоко в его глотке, а тот стонет его имя, всё-таки запрокинув голову. А после Эдди заскользил ртом и губами быстро-быстро, помогая себе другой рукой. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Ровно в такт руке на своём члене. Ну ладно, может, той чуть быстрее, ну только чуть-чуть. Стив наверху стонал, с каждым разом всё громче, толкался бёдрами навстречу, рукой в волосах задавал темп, отчего у Эдди глаза закатывались, честное слово, в удовольствии. – Чёрт, Эдди, я сейчас… блядь… Стив, нужно отдать ему должное, попытался остановить Эдди, скорее всего, додрочить себе, судя по перехваченной у основания ладонью, и кончить себе на живот. Но Эдди был жаден – ему просто необходимо было ощутить вкус Стива на своём языке, а в идеале ещё поглубже в глотке. И Эдди заглотил член Стива резко, глубоко, заставляя того выгнуться дугой на кровати, принимая в себя всю его сперму, что горько-мягко скользнула по языку сразу в пищевод. Это было настолько восхитительно, в разы лучше, чем в мечтах Эдди, что он даже остановил ладонь на собственном члене, отдаваясь ощущению и вкусу Стива на языке. – Иди ко мне, – хрипло послышалось сверху. Эдди быстро заполз на кровать, на ходу стягивая с себя остатки одежды. Устроился уже было рядом, но сильные руки Стива потянули на себя, заставили оседлать его бёдра. Обмякающий член устроился ровно промеж ягодиц Эдди. Ничего, ещё успеется. Тем более к такому точно нужно было подготовиться заранее. Стив скользнул одной ладонью вниз, а другой вверх. Сжал и покрутил меж пальцев бусинку соска Эдди, заставляя того выгнуться верхом на нём. Следом накрыл большой ладонью и член Эдди, скользя быстро и плавно по всей длине. И наблюдал. Следил за каждой реакцией, за каждым движением, пока Эдди извивался, то прогибаясь в груди, то толкаясь бёдрами, чувствуя, как он буквально плавится под взглядом этих прекрасных карамельных глаз, что смотрели на него с такой любовью и нежностью. Эдди надолго не хватило. Оргазм разлился по венам обжигающим удовольствием, промурашил с головы до пят, заставил внизу взорваться фейерверком и наконец выплеснуться из напряжённого тела. Он излился на грудь и живот Стива ровно в тот момент, когда тот, почувствовав, как Эдди близок к оргазму, потянул его за шею на себя, втягивая в новый поцелуй. Долгий, голодный, мокрый. Они целовались всё то время, что Эдди кончал, и ещё немного после, когда его тело уже начало обмякать верхом на Стиве. Стив не выпускал Эдди из объятий, пока вытирал их обоих салфетками, что стояли у прикроватной тумбы. Не выпускал, когда перекладывал к подушкам и накрывал их обоих одеялом. Не выпускал потом ещё долго, всю ночь, до самого утра. Даже когда Эдди проснулся первым и попытался выпутаться из объятий, тот сжал его только сильнее, словно боясь, что тот вновь исчезнет. Они поехали в Хоукинс уже на следующей неделе, чтобы Эдди смог предстать во плоти перед Уэйном Мансоном, который, кажется, за эти три с лишним года разом постарел лет так на десять. Первым, конечно, к нему вошёл Стив, мягко и неторопливо подготовил почву, чтобы мужчину не хватил удар. Эдди сидел в машине всё это время и грыз ногти, до мяса, до крови, нервно притопывая ногой. Стив показался на пороге вместе с Уэйном – тот вглядывался в машину, что была припаркована перед домом, который ему дали в качестве компенсации от государства. Хоть что-то они смогли сделать правильно. Эдди выскользнул из машины и неловко обнял себя за плечи. Он абсолютно точно не знал, что должен был сделать, хотя всё, чего он хотел, – это кинуться к дяде, уткнуться тому в плечо и разрыдаться, как маленький мальчишка. – Эдди, это… это ты. Мой мальчик, – проговорил Уэйн, и стоило ему двинуться навстречу к Эдди, как тот сорвался. Взлетел по крыльцу, упал в объятия своего старика и горько зарыдал. Наконец-то он был дома. В окружении своей настоящей семьи. И больше никто и никогда не посмел бы у него это отнять. Он уже однажды выгрыз своё право на жизнь, на свою, чёрт побери, жизнь, и больше никто не смог бы отнять у него этого.