***
18 мая 2026 г., 22:36
Кирилл не любил свои татуировки.
Ему было чуть больше двадцати, когда он попал в тюрьму.
Причина помнилась смутно.
Кажется, это был день последнего экзамена. Он вместе с друзьями решил отпраздновать закрытие сессии. Началось всё с пары стаканчиков у кого-то в кампусе. Ближе к вечеру было принято решение устроить круиз по местным барам и клубам.
В одном из них всё и произошло.
Кирилл не отрицал: да, были слегка навеселе и в пьяном угаре разбили несколько тарелок и бокалов. Ну с кем не бывает? Да, случайно приложили пепельницей официанта. Так а чего он лез в мужские разборки, когда его не просили? А что касается того мудилы, которого Кирилл решил слегка припугнуть (или, как потом читал заключение прокурор "нанёс повреждения средней тяжести острым предметом, а именно – осколком бутылки"), тот сам виноват. Ходил там, понимаете, прижимался-притирался, вопросы странные задавал, намекал на всякие гадости... Бесил, короче.
Но даже этих обрывочных эпизодов хватало, чтобы оценить всю незначительность произошедшего. Устраивать целое судебное разбирательство из-за маленькой пьяной драки? Серьёзно? Кирилла откровенно смешила абсурдность ситуации, о чём он неоднократно говорил, попутно называя всех присутствующих “изнеженными бриташками”.
Судья, однако, придерживался другого мнения и вынес приговор – до пяти лет лишения свободы. Не значительная половина жизни (боже, храни королеву и милость системы правосудия к первоходам), но послевкусие, что ты бесцельно провел кучу времени в четырёх стенах, оставалось.
Да и место отсидки было не самым худшим. Всего-то Хайпоинт, а не какой-нибудь Уэйкфил или Пентонвиль.
Хотя своих нюансов тоже хватало. Из-за того, что туда свозили буквально всех, кто, пусть и представлял опасность, но не имел склонности к побегам, контингент в камерах был уж сильно разношерстным, а местами – просто взаимонесовместимым. Это обстоятельство заставляло ощущать пребывание в тюрьме мучительно бесконечным. Особенно после некоторых... событий, о которых Кирилл предпочитал никогда не вспоминать.
В начале робкой ранней весны – уже пятой, проведённой в неволе – срок подошёл к концу. За воротам Хайпоинта Кирилла встречал Семён. Сухой и безразличный, он никак не отреагировал на приветствия сына. Лишь бросил короткое: "Садись в машину", после чего они уехали.
Холодность и пренебрежение были лейтмотивом их отношений. Поэтому Кирилл не придал особого значения, когда автомобиль остановился не у его квартиры, а у родительского дома, равно как и тому, что по прибытии отец сразу отвел его в свой кабинет.
Понимание, что происходит что-то не то, стало очевидным, когда в знакомом полумраке помещения, где пахло старым деревом и пылью, мужчина увидел Олега – штатного татуировщика лондонских воров в законе. Тот с беспристрастным и немного скучающим видом раскладывал свои принадлежности.
Кирилл растеряно уставился на Семёна, но тот был по-хищнически спокоен.
"Раздевайся и садись", – бросил он, кивком указывая на деревянный стул-кресло рядом с кофейным столиком, на котором лежала аппаратура.
"Какого чёрта здесь происходит? Что ты хочешь от меня?" – пытался возмутиться Кирилл. Однако когда отец бросил стальное "Сядь" понял, что сопротивляться, да еще и при посторонних, бесполезно и молча подчинился.
Сначала была куртка, за ней – рубашка и штаны. Сбросив последние в небольшую кучу около ног, мужчина выпрямился. Всё это время отец стоял напротив и смотрел с выражением не то удивления, не то брезгливости на две татуировки, что синели на груди сына. Когда с одеждой было покончено, Семён шагнул вперед и, положив руку на плечо, с негромким стуком буквально пригвоздил его к спинке стула. Голубые глаза впились в неровные контуры то ли какого-то апостола, то ли кого-то из ветхозаветных пророков.
"Значит, решил стать праведником? Отдать себя в руки судьбы и смиренно нести крест за содеянное? – с иронией произнес старик. Не в силах ответить Кирилл коротко кивнул. – А за что именно, а, Кирилл? За то, что случилось до тюрьмы... или уже в ней?"
Мужчина нервно сглотнул. Его поймали, поймали с поличным.
Отпрянув, Семён бросил тихое презрительное: "Я так и знал". Затем развернулся и отошёл к окну, по пути кивнув Олегу. Тот принялся за работу.
Последующие несколько часов нельзя назвать ничем иным, как пыткой. Стук иголок отдавался в костях, из-за чего казалось, что ещё один штрих – и они разлетятся в пыль, превратив своего владельца в безвольный мешок из плоти.
Особенно плохо стало, когда кольщик перешёл к коленям. Хотелось, словно хищный зверь, попавший в капкан, отгрызть себе ноги – и плевать, если истечешь кровью и погибнешь. Что угодно, лишь бы эта боль закончилась.
А ещё рыдать – громко и долго.
Но было нельзя. Не перед Семёном – чертовым авторитетом русской мафии, образцом всего того, кем должен был стать Кирилл.
Поэтому он давился слезами, но молчал. И слушал.
Семён решил не терять даром времени и подробно излагал сыну новую версию произошедшего: где тот сидел, по какой статье, кого знает. Заодно и знакомил с правилами, что теперь Кирилл как "настоящий" вор в законе имел и не имел право делать.
Опции не соглашаться с озвучиваемым не было: попробуй сопротивляться, когда тебя насквозь протыкают иголками, а кровь отравляют смесью из сажи и спирта.
Когда "коронация" была закончена, а Олег, собрав инструменты, покинул помещение, Кирилл сломался. Он сидел, согнувшись, пока его тело било мелкой дрожью, а из пересохшего горла вырывались хрипы и стоны. Свежие "звёзды" – не знак триумфа, но символ поражения – горели на коже чёрно-синим клеймом.
Внезапно среди этого марева из страданий и стыда мужчина почувствовал ласковое тепло, искрами запутавшееся в тёмных кудрях на затылке. Подняв взгляд, он увидел Семёна. Тот смотрел на него с уже позабытой отеческой нежностью, которая была только в детстве, когда деревья были выше, трава зеленее, а Кирилл еще не считался главным разочарованием в своей семье.
"У тебя есть хороший шанс сделать свою жизнь правильной, сын. – Голос тихий, почти ласковый. Только строгая ледяная синева глаз выдавала настоящий настрой их обладателя. – Используй его правильно".
И Кирилл пытался, честно пытался измениться. Каждый день он повторял наставления отца, пока не поверил в них, не сделал частью своей повседневности.
В какой-то момент ему показалось, что он действительно стал другим. С ним начали вести дела важные люди: от главарей многочисленных банд до алчных копов. Новые связи пьянили властью и деньгами. Наконец-то Кирилл был кем-то большим, чем просто тенью своего могущественного отца.
Тем страшнее и больнее был крах этой маленькой империи.
Он не мог сказать точно, когда и почему всё пошло не так. Просто в какой-то момент взгляды вчерашних друзей и партнёров стали более изучающими, а их перешептывания звучали всё подозрительнее.
Сначала мужчина не предавал этому значения. А потом сорвалась одна сделка, за ней последовала вторая, третья... Люди стали сторониться его, не объясняя причины. Прибыль резко упала.
Худшее случилось на встрече с бывшим приятелем-подельником. Тот спьяну пошутил про Кирилла и его “честно заработанные звёзды”. В другой день он не обратил бы внимания или ограничился дежурным посылом куда подальше. Но озвученные слова повисли в воздухе тяжелым грузом, а до мужчины дошло страшное осознание: этот человек всё знает. Знает, что его символы власти – всего лишь бутафория. Знает, что на самом деле было с ним в тюрьме и тогда в баре.
За этим неприятным открытием последовало второе: если знает один, то сколько ещё людей так или иначе осведомлены о произошедшем? Страх и ярость вскипели в крови и привели к закономерному исходу: экс-подельник был жестоко избит и отправлен домой с угрозой "не сметь больше открывать свой поганый рот".
На этом бы всему и закончиться. Однако паранойя уже начала свою уничтожающую пляску.
Решение вновь вернуться под крыло отца было унизительным, но единственным гарантом стабильности и какой-никакой безопасности. Семён принял блудного сына с полным безразличием. Для него всё выглядело очевидным: бесталанный юнец чересчур зазнался и в результате погорел от своей самонадеянности. Такая поверхностность была обидной, но играла на руку Кириллу.
Однако оставались люди со слишком длинными языками. И был единственный понятный Кириллу путь, чтобы они замолчали – насилие. Местами оно было ненавязчивым, ограничивалось угрозами, вандализмом или парой-тройкой тумаков. Те же, кто был "слишком несговорчив", обретали вечность в водах Темзы или в землях лесопарковых зон Лондона.
Кирилл убеждал себя, что делает это ради чести семьи и согласно кодексу воров в законе (что в каком-то извращенном смысле было правдой), что ему за это ещё должны сказать спасибо. Однако сколько бы “сплетников” не оказывалось на больничных койках или в погребальном ложе из листьев или тины, мужчина понимал – он в ловушке. Даже если получится сбежать от всемогущей фигуры отца на другой конец света и притвориться другим человеком, Кирилл навсегда будет в тюрьме своего тела, которое хранило и помнил всё.
Да, Кирилл не любил свои татуировки.
Другим делом был Николай.
***
Весеннее солнце – редкое явление для английских просторов – заливало комнату ярким светом, отчего Кирилл раздраженно буркнул и спрятался под одеяло. Проще было бы, конечно, встать и задернуть шторы. Но слабость в теле и чертова карусель в голове – два неизменных всадника похмелья – не давали и шанса на резкие движения. Тихий скрип половиц где-то в глубине квартиры отвлек мужчину от попытки вновь провалиться в сон. Слегка наклонив голову, он вгляделся в дверной проём. Там, в гостиной, был Николай. Стоял посреди комнаты с чашкой кофе в руках и смотрел в сторону окна. Волосы спросонья были растрепанными, а из одежды – только чёрные брюки, контрастно выделяющиеся на фоне бледного торса, испещрённого синей росписью татуировок. Кирилл любил татуировки Николая. Они являли собой редкое явление, когда каждый рисунок – будь то монументальное распятие на груди, величественный ворон на плече или скромные перстни на фалангах – и строчка вместе складывались в единую картину, где все элементы гармонично дополняли друг друга в рассказе об их владельце. Эти символы хотелось разглядывать часами, а слова – как относительно чёткие, так и почти выцветшие от времени – перечитывать, пока их смысл не оседал пеплом на языке. Не последнюю роль в этом щемящем чувстве восхищения играла внешность обладателя. Мощные мышцы, выкованные тяжелым трудом и многочисленными драками, покрытые мраморной кожей, острые линии подбородка и скул... К чёрту все ваши музеи и художественные галереи, где экспонаты доживают свой век под толстым стеклом, покрываясь пылью. Они и рядом не стояли перед этим эталоном языческой силы, память о которой хранят древние легенды и предания, этой квинтэссенцией всего того, чем должен быть настоящий мужчина. Внезапно раздался негромкий щелчок (кажется, это был кухонный таймер). Услышав его, Николай поставил кружку на столешницу комода и, развернувшись, вышел из комнаты. От увиденного бандит тихо зашипел. Блестящая розовая полоса шрама, начинавшаяся на правой лопатке, пересекала спину консильери и уходила вниз, раскалывая, словно молния, изображение храма, – напоминание об ещё одной ошибке Кирилла, из-за которой он вновь своими руками почти пустил свою жизнь под откос.***
Николай стоял в ванной комнате, опершись руками о раковину и слегка наклонившись вперёд. Сзади расположился Кирилл, ловко обрабатывая рану на спине. Порез уже не напоминал взрытую равнину из плоти, дышащую болезненным нутряным жаром. Однако всё равно выглядел жутко: красный, местами переливающийся глянцем кровавых корочек, пересеченный тёмно-бурыми полосками от швов. Консильери долго спорил, пытаясь убедить босса, что может сам ходить на перевязки в больницу. Кирилл встречал это предложение железобетонным упрямством, говорил, что “больше не позволит этим дерьмовым эскулапам прикасаться к его лучшему человеку”. А когда аргументы заканчивались, то в ход шло старое доброе: "Коля, это мой приказ", против которого было бессильно всё. "Не думал обновить контуры?" – непринуждённо спросил Кирилл, убирая от кожи вату, смоченную в лекарстве. Широкие плечи консильери дёрнулись от неожиданности. "Что?" "Я говорю, – неуверенно, словно понимая, что зря поднял эту тему, повторил мужчина, – ты не думал прорисовать заново храм, там где... ну ты понял". Николай выпрямился и повернулся к нему лицом. Во взгляде читалось удивление пополам с раздражением. "Нет. Тебя это смущает?" – спросил он, скрестив руки на груди. Кирилл уже было открыл рот, чтобы ответить, но вовремя остановился, лишь сейчас осознав всю глупость своего положения. В преступном мире тело было не более чем инструментом, смотреть на него как на эстетический объект – и особенно говорить об этом вслух – было, мягко говоря, неправильно. Однако дело было не только в этом. Здесь, в мягком свете бра, он впервые увидел, что рана на спине пусть и была серьёзной, но не являлась первой. То тут, то там на теле консильери мелькали точки и полосы зажившей кожи: одни ещё розовато-красные, другие – почти белые. Словно молотом Кирилла огрело осознание: Николай, его сибирский волк, который столько раз приносил головы врагов к его ногам, смертен. И каждый приказ мог оказаться последним для человека, которым он так дорожил, хоть и ни разу не признавался себе в этом даже в мыслях. "Нет, конечно нет, – запинаясь, начал оправдываться бандит, проклиная себя за то, как жалко звучал его голос. – Просто слышал, что это плохая примета. Типа если с наколками церквей такое случается... ты становишься невидимым для божьей помощи..." В ответ Николай лишь снисходительно хмыкнул: "Суеверия – религия попов или слабоумных. И что-то я на тебе не вижу рясы..." Тогда Кирилл лишь фыркнул, послав напарника с его философией куда подальше. Однако где-то глубоко внутри для себя решил: пусть у него недостаточно сил, чтобы, в случае чего, спасти Николая от смерти. Однако он сделает всё, чтобы встреча консильери с ней состоялась как можно позже...***
– Эй, Кирилл, хватит дрыхнуть. Из размышлений мужчину вырвал знакомый голос. Пока он витал в облаках, Николай успел привести себя в порядок: пепельные волосы были аккуратно уложены, туловище прикрывала светлая, но ещё не застегнутая рубашка, из-под воротника которой выглядывала змейка чёрного галстука, лежащая распущенными концами по обе стороны от шеи. – Отвали, – буркнул Кирилл, вновь укрываясь с головой и искренне надеясь, что напарник не заметил, как у него покраснели уши от увиденного. Снаружи раздался усталый вздох. Затем – шаги босых ступней, приближающихся к кровати. – Кирилл, прекрати, – терпеливо произнёс Николай, словно уговаривая подняться капризного, но очень любимого ребёнка. Руки скользили по одеялу в попытках одернуть его. – Давай, вставай, у нас сегодня ещё очень много дел. Пробубнив что-то сердитое для проформы, Кирилл сел на кровати, свесив ноги. Николай возвышался над ним, с любопытством наклонив голову вбок. Серые глаза смотрели на босса с интересом учёного, наблюдающего за диковинным насекомым. Не отрывая взгляда от лица консильери, Кирилл положил руки ему на бока и медленно повел ими вверх, ныряя под полы рубашки. Справа, между ликом Мадонны и надписью "Не обманывай себя", краснел клеймом след от зубов. – Мы куда-то опаздываем? – с лукавой ухмылкой спросил бандит, поглаживая большим пальцем точечки и полоски на теплой коже, не без удовольствия отметив, как от этого движения дрогнули мышцы живота напарника, а затем раздался тихий полувздох-полустон. – Нет, – ответил Николай, стараясь звучать спокойно, но внезапная хрипотца выдала его с головой. – Пока нет. Губы Кирилла растянулись в самодовольной улыбке, когда он заметил, как изменились глаза консильери. Медленно, но верно в них зарождалось что-то тёмное, голодное, жаждущее проглотить... или просить быть проглоченным. Что за история, что за утреннее великолепие. Руки мужчины скользнули вверх по телу Николая, пока не достигли галстука и не прихватили его концы, с шуршанием пропустив ткань между пальцами. – Прекрасно, – удовлетворенно заключил Кирилл, притягивая консильери к себе. И он готов был поклясться, что за мгновение перед тем, как вновь почувствовать тяжесть и тепло знакомого тела, видел, как Николай улыбался.
