ничего святого

Старая бетонная лестница рассыпалась под ногами. Саше приходилось спускаться по ней уже не раз, но каждый раз он делал это с опаской — даже под приходом волнуясь, что ступенька может неудачно обвалиться и он полетит вниз, в темноту подвала. Сломает шею и сдохнет в окружении мочи, запаха ацетона и сырости… Смерть, которой достоин наркоман. Хотя надеяться на что-то большее, чем грязная смерть от передоза, для Сашки было бы роскошью, он всё-таки предпочитал думать, что болезнь одолеет его быстрее, чем зависимость. И умрёт чисто и менее постыдно, чем большинство его братьев по игле. Тогда, возможно, отец так никогда и не узнает, что его сын давно спускает немалую часть их скромного бюджета не на лекарства, а на дрянь, приближающую его кончину, и не будет слишком сильно винить себя. Так — погрустит месяцок, а потом поймёт, что жить без сына-инвалида на плечах стало намного легче, и проживёт ещё лет двадцать, работая на заводе и не зная горя, кроме закончившихся сигарет. Этот исход Сашу уже не пугал. Ведь умереть от болезни было совсем не страшно. Даже наоборот — почти героично. Так много людей каждый день умирают от разных зараз, и про каждого говорят: «отмучался», — как будто умерший был великим страдальцем, который нёс на своих плечах грехи всего человечества. А что говорят про умерших наркоманов? «Ну и слава богу, меньше грязи стало», — и много-много других не самых лестных высказываний, как будто наркоманы и принесли все эти смертные грехи в наш мир. И если уж всё равно умирать, то Саша считал, что он вправе выбрать, как именно. Железная дверь подвального помещения оказалась не заперта. Значит, внутри уже кто-то есть, и по всем правилам приличного наркомана Саше стоило бы подождать снаружи. Но боль и саднящий от неприятного запаха нос заставили Сашу вспомнить, что приличие никогда не было его сильной стороной, и толкнуть тяжёлый металл, открывая проход. Помещение, скрывающееся за дверью, казалось почти уютным: старые отсыревшие кирпичные стены с плесенью по углам и подтекающим потолком, одинокая лампа, свисающая на проводах посреди комнаты и освещающая всё противным жёлтым светом, который режет глаза. Повсюду пакеты, запах спирта, пара разбитых стульев и убитый в хлам диван, на котором разлёгся какой-то бедолага, унюхавшийся клея. Видимо, приятель Егора, раз тот так любезно не вышвырнул парня на улицу и разрешил ловить отходняк прямо в своём логове. Хозяин же помещения сконфуженно устроился на краюшке металлического стола, в самом углу комнаты, и с кем-то разговаривал. Заметив Сашу, Егор нервно ухмыльнулся, как гиена, и махнул ему рукой, подзывая к себе. Незнакомец, до этого стоявший к Саше спиной и скрывавший свою голову капюшоном, обернулся, вздрогнув плечами. Сашка лениво шагнул ближе, кинул взгляд на незнакомца и застыл. Перед ним стоял юноша примерно одного возраста и роста с Сашей, но совершенно на него не похожий. Саша видел разных людей в этом подвале — и во многих других подвалах тоже, — но человека с такой внешностью он был последним, кого ожидал здесь увидеть… Тот был похож на ангела. Белый-белый — от леденящих душу глаз в обрамлении белесых ресниц до снежных лоскутов волос, чуть отросших, но тем не менее аккуратно уложенных. Он почти сливался сам с собой. Особенно в таком отвратительном освещении, которое тем не менее совсем не портило красоты этого парня. Саша, кажется, простоял так с минуту, разглядывая незнакомца, а когда опомнился, его уже вовсю одёргивал Егор, а незнакомец спешил убраться. — Саня-я, Санек, ты чё завис? — Егор помахал ладонью перед лицом Саши, стараясь привлечь его внимание. Орлов же обернулся к нему только тогда, когда проводил незнакомца глазами до самой двери. Вернув внимание Егору, он окинул знакомого хмурым взглядом, мол: «чё надо?», а потом внезапно вспомнил, зачем он сюда вообще пришёл. — А… я за Черняшкой. — Он сунул руку в карман, достал оттуда пятидесятирублёвую купюру и оставил её на столе перед Егором. Тот сконфуженно ухмыльнулся, спрыгнул со стола и быстро-быстро зашарил в портфеле, перекинутом через спинку ближайшего стула. — Ой, Саня, тебя же эта черняшка не вставляет уже совсем, чё тебе толку деньги на неё тратить? — причитал высокий, худощавый, с горбом у основания шеи Егор. Он был вылитой гиеной, которая ржёт над своими и чужими пожитками, как Кощей над златом. Но Саша уже успел привыкнуть к не самой привлекательной внешности этого человека и не удивлялся бы так сейчас, но на фоне ангелоподобного незнакомца Егор выглядел уж совсем несуразно. Хотя и сам Саша выглядел не лучше: слипшиеся кудри рыжих волос, бледная лягушачья кожа, огромные синяки под глазами и россыпь мелких веснушек, как крысиный помёт, по всему телу. Ничего привлекательного. Но Саша на свою псиную внешность никогда не жаловался. Ему красоваться не перед кем. Но раз уж этот незнакомец оказался здесь, значит, он тоже как-то связан с наркотиками, и при этом смог сохранить настолько чистый вид… Саше даже стыдно стало за своё уродское лицо с двумя зияющими дырами коричнево-зелёных глаз на нём. — Давай уже сюда, — бубнит Саша, протягивая руку не глядя, а получив мягкий целлофановый свёрточек, тут же засовывает его обратно в карман поношенной олимпийки. Бросив на прощание сухое «спасибо», он быстро уходит восвояси. Мешочек с долгожданным кайфом приятно жёг кожу через тонкую ткань кармана. Саша потратил на него свои последние деньги… А сейчас он придёт домой, закинет эту пыль с маковых плантаций в банку с кипятильником, зальёт ацетоном — от запаха которого будет резать глаза — и будет выпаривать до тех пор, пока жижа не потемнеет достаточно. Дальше: процедить через марлю, вскипятить небольшое количество бурды в столовой ложке, которую Саша прячет в своей комнате под кроватью, заправить в шприц, натянуть «струну» на канюлю и ввести в вену. Но перед этим обязательно открыть окна на проветривание и слить остатки бурды в банку, чтобы спрятать в шкафу до следующего раза. Уколоть в вену на сгибе локтя, которые, к счастью, ещё не до конца убиты, — и не приходилось позорно колоться в вены на ступнях, а после и в паху. Но Саша понимал: если всё так и продолжится, то очень скоро он скатится и до этого. Поэтому каждый раз, приходя в себя после полученного кайфа, Саша молился, чтобы прямо сейчас на его кухне взорвалась газовая труба. Но трубы оставались целыми, онемение в руке и теле проходило вместе с кайфом, и Саше снова приходилось врать вернувшемуся в ночь отцу, что уксусный запах в квартире — от примочек на суставы, которые Саше посоветовали делать, чтобы немного убрать боль. Будни. Понедельник встречал пасмурной погодой. Ночью на улице шёл дождь, дорога до школы пахла сырым асфальтом и сгнившей листвой, а в голове гудела такая всепоглощающая пустота, что Саша боялся: как бы эта пустота не заставила его окунуться в воспоминания. Стараясь занять мозги хоть чем-то, он вспоминал вчерашнего незнакомца. Подробно его черты лица Саша не запомнил — только образ: ангелоподобный, белоснежный, словно сама чистота в человеческом обличье. Саша не считал его красивым, он в принципе людей красивыми не находил, но образ незнакомца засел в голове слишком плотно, а Саша был не против думать о нём, если эти мысли позволяли ему не утонуть в самокопании. Но очень скоро эти мысли разбились о бетонную стену реальности. Класс привычно гудел, словно пчелиный улей. Саша к этому уже привык, у него даже не болела голова от шума, и ничего необычного он в нём не находил. Но, переступив порог этого змеиного клубка, Саша снова застыл. Посреди класса стоял тот самый незнакомец. Белоснежные волосы больше не скрывал капюшон, и на фоне чёрного школьного пиджака он выглядел ещё более белым, чем вчера. Хотя, казалось бы, куда больше… Но Саша в этой белизне быстро разочаровался. Рядом стоял их директор, Евгений Борисович, нахально обнимая мальчишку за плечи и бурно нахваливая его их классной. Елена Михайловна стояла рядом, осматривая сначала директора, потом новенького безразличным, пустым взглядом, молча кивая. — Елена Михайловна, такого парня вам привёл. С Москвы приехал, с идеальной рекомендацией. А там, сами знаете, такую заслужить — как у нас здесь до полковника дослужиться. — Он похлопал парня по плечу, улыбаясь во все 32, а Саша сморщился от отвращения. К Евгению Борисовичу он симпатии никогда не питал, считал его обычным толстосумом, у которого в голове было только: как бы побольше денег безнаказанно запихать в свои карманы. А что до школы? Да хер он клал на эту школу. Такой же толстый и мерзкий, как он сам. Почему этот ангелоподобный парень внезапно оказался в такой милости у их директора? Он же буквально светится от счастья, только разве что не прыгает и не визжит, как девчонка. Мерзость. — Орлов, — внезапно спокойный и одновременно ядовитый голос Елены Михайловны вырвал Сашу из мыслей. — Не стой столбом, заходи в класс. Саше пришлось повиноваться. Елена Михайловна была в их школе самой отвратительной из преподавателей: мерзкая и двуличная бабка, фанатично доказывающая своим ученикам, что они все твари безмозглые, которым обязательно воздастся на великом суде. В общем, сумасшедшая женщина. Ослушаться её не мог даже самый отвязный хулиган их школы, а при стуке её каблуков даже мелочь из младших классов притихала. Да что уж говорить — даже директор порой побаивался эту женщину и старался не ввязываться с ней в конфликты. Проходя мимо стройных рядов парт, за которыми тихонько шептались одноклассники, Саша то и дело поглядывал на новенького. Тот на него не смотрел совсем — видимо, не узнал. Но Сашу это в общем-то и не сильно волновало. Сейчас ему была важна только связь этого парня с директором и насколько крепко эта связь скреплена семейными узами. Белесый парень совсем не был похож на Борисыча, а потому заподозрить их родственную связь было сложно, но Саша понимал, что, скорее всего, бледная кожа и слишком светлые волосы новенького — следствие какой-то болезни, а не добросовестный дар природы, и потому он вполне мог представить, как их зажравшийся директор отправил своего больного сыночка лечиться и учиться в Москву, а сейчас, когда его здоровью ничего не угрожает, вернуть его обратно, под отцовское крылышко, чтобы сыночек рос и ни в чём себе не отказывал. Умилительная картина. Сашу чуть не стошнило. Он закинул рюкзак на спинку стула, ещё раз окинул взглядом новенького и с отвращением отвернулся, собираясь выйти из класса, пока Евгений Борисович продолжал нахваливать своего сыночка. Спустя четыре минуты прозвенел звонок. Коридоры стали медленно пустеть, и Саше тоже пришлось вернуться в класс. Его любимая, третья парта третьего ряда пустовала, и Саша опустился на свой стул, ближе к стене. Одноклассники копошились, доставая учебники и другие вещи, а Саша окидывал класс взглядом в поисках новенького. Тот уселся за вторую парту первого ряда, рядом с Олесей. Девчонка смущённо улыбалась, что-то шёпотом расспрашивая у новенького, а тот так же тихо и не особо активно отвечал, чем ещё больше смущал Олесю. Хоть новенький и уселся от Саши довольно далеко, это не мешало Орлову прожигать взглядом белобрысый затылок. Момент, когда его представляли, Саша пропустил, хотя имя и фамилия новенького его очень интересовали — они были бы отличным подтверждением Сашкиной теории. Прошло чуть меньше половины урока, когда с передней парты к Саше наклонился Забродский — один из немногих одноклассников, кто ещё мог заставить себя общаться с Сашей даже без отвращения в лице. — Новенький на мажорика похож, да? — Он ненадолго замолчал, выжидая ответа. Но Саша молчал. Валю это в принципе даже не удивило. — Володя тоже так считает. У него брюки Benetton, мне Соня сказала! — Видимо, последняя его фраза прозвучала слишком громко, потому что Елена Михайловна тут же обратила на них внимание и громко прочистила горло, заставляя Валентина заткнуться, а его соседа по парте — смущённо уставиться в тетрадь. Уроки проходили как всегда: медленно, нудно и душно. Одноклассники почти каждую перемену вертелись возле новенького, за исключением пары человек, которым это было не интересно. Саша входил в то меньшинство, которое просиживало свободное время за партой. Обычный октябрьский день, который уже подходил к концу. Звонок с последнего урока заставил всё наполнение школы подорваться с своих мест, чтобы как можно быстрее оказаться дома, в тепле и уюте. Но даже здесь Саша оказался в меньшинстве. Он домой не спешил. Во-первых, спешить ему было некуда, а во-вторых, горькое ощущение предательства не оставляло Сашу в покое, заставляя искать разговора с новеньким. Конечно, на самом деле Сашу никто не предавал: он сам поверил в то, что этот мир ещё способен носить на себе что-то чистое и невинное, сам обманул себя, хотя прекрасно осознавал, что ничего нормального и хотя бы толику божественного в этой жизни быть не может… Тогда что же так сильно его гложет? Саша не смог понять этого за весь день. Орлов прошёлся по коридорам этажа, где находился их класс, в надежде встретиться с новеньким и обмолвиться хотя бы парой слов, но после седьмого урока на их этаже осталось крайне мало людей, а новенького среди них не было и в помине. Значит, скорее всего, уже ушёл. С этой мыслью и Саша решил всё-таки идти домой. Он по обычаю и старой привычке спускался на первый этаж по чёрной лестнице, и каково же было его удивление, когда на пролёте между вторым и третьим этажом он увидел того, кого только что искал. Новенький снова стоял к нему спиной, что-то высматривая в небольшом прямоугольном окне на уровне его лица. На плече у него болтался рюкзак тёмно-серого цвета, который если и был брендовым, то Саша этот бренд не знал. Он нарочно громко шагнул вперёд, наконец обращая на себя внимание. — Чё не уходишь? — Голос у Саши был нарочито небрежным, как и вид. — Я хотел осмотреть школу. — Саша внезапно понял, что впервые слышит голос этого парня. Его бросило в дрожь. То ли от холода, то ли от раздражения. Его уже бесил этот голос. Слишком спокойный, слишком холодный, слишком высокомерный. Всё в нём было «слишком». — Ты узнал меня, да? Мог бы и не палиться так сильно — весь день прожигаешь меня взглядом. Знаешь, кто-то другой мог бы неправильно тебя понять. — продолжил новенький, оборачиваясь к Саше и окидывая его взглядом двух льдинок на месте глаз. Сейчас, при нормальном освещении, Саша смог увидеть, что глаза у него были не белые, как он сначала подумал, а бледно-голубые, словно осколки льда, которые настолько холодные, что не тают даже на солнце. — Да плевал я на то, кто как меня понимает. Меня больше интересует: с каких это пор примерные директорские сынки расхаживают по подвалам и с барыгами общаются? — Саша сам не понял, почему начал на него наезжать. Он не хотел ссоры или конфликтов, но его язык без ведома мозгов начал нести какую-то хрень. Хотя, справедливости ради, новенький и правда очень раздражал Орлова — просто своим существованием. Новенький поморщился. — А с каких пор всякие наркоманы примерно ходят в школу и волнуются о директорских сынках? — парировал парень, окидывая Сашу настолько холодным взглядом, что у того невольно затряслись руки. — Строишь из себя невесть кого, да? — прошипел Орлов, делая шаг в сторону новенького. — Папочка наверняка очень расстроится, когда узнает, на что его драгоценный отпрыск тратил деньги, пока жил в Москве. Саша не хотел нарываться на конфликт. Будь всё как обычно, он бы просто прошёл мимо, не считая нужным замечать новенького, но сегодня всё по-другому. Сегодня он злился. Впервые за последние полтора года Саша по-настоящему злился на кого-то, испытывал хоть что-то помимо бесконечной пустоты, боли и ломки. А за столь долгий срок он успел уже забыть, как это — держать свою злость под контролем. Словно кнопка тормоза в его мозгах после нескольких лет апатии полностью атрофировалась. — Ясно, — прошипел белоснежный сквозь сжатые губы. — Поверь, я оставил там далеко не все свои деньги. В отличие от тебя. Ты ведь на этот пакет с помоями наверняка едва насобирал. Мучался, терпел ломку и собачий голод — только чтобы упарываться какой-то дрянью, которую варщик чисто из жадности не выбросил в помойку. — Рука новенького на лямке рюкзака сжалась сильнее — то ли от злости, то ли от брезгливости, в защитном инстинкте, словно Саша мог как-то навредить его драгоценным вещичкам. У Саши чуть было не подкосились ноги. До того мерзко и правдиво звучали эти слова, что от унижения его затошнило. Этот ублюдок в самом деле был лишь зажравшимся сынком, который не знает цены ни деньгам, ни собственному кайфу. Такие никогда не страдают от своей зависимости. Такие считают, что дороговизна наркотика спасёт их от смерти в обоссанном подвале, считают, что это лишь развлечение, которое делает их крутыми и особенными. Даёт повод выделиться перед сверстниками. Саша ненавидит таких людей больше, чем ненавидит свою собственную слабость перед их общей проблемой. Никогда эти мерзко-сладкие отпрыски не поймут, каково это — судорожно выбрасывать то, что купил на свои последние деньги, в редкие минуты трезвости от опьянения и ломки, а после рыться в помойном ведре, потому что зависимость сильнее, потому что кости ломает хлеще, чем от болезни, а мышцы сводит судорогами, как в ледяной воде. Такие, как он, никогда не смогут понять, каково это — считать последние копейки, просто чтобы избавить себя от боли хотя бы на несколько секунд… Такие не смогут понять, как ненавидеть самого себя просто за то, что тебе хочется дышать. — Для всех вас это лишь лёгкий способ показаться крутым. Только мы всё равно будем лежать в одной помойной яме, сколько бы денег ты за это ни заплатил. — Саша прочистил горло и сплюнул скопившуюся под языком слюну прямо новенькому под ноги. От этого разговора у него начало першить в горле и плыть в глазах. Этот божественный мальчик просто высосал из Саши и без того скудные силы. Ему захотелось поскорее уйти. Застегнув олимпийку по самое горло, он не торопясь побрёл вниз по лестнице, не дожидаясь, пока новенький что-то ответит. Белобрысый отвечать правда и не спешил, но, уходя, Саша чувствовал у себя на затылке леденящий душу взгляд.