Лис и пёс

      Что бы он ни делал, у него всё равно ничего не получалось. Он так усиленно думал, что голова начинала болеть, и продолжал раз за разом пытаться. Но все его старания разбивались с громким звоном фарфоровой статуэтки, кинутой в ярости в каминную полку. Статуэтку он, конечно, склеивал обратно одним взмахом палочки, но она всё равно раз за разом разлеталась на куски, когда в очередном приступе ярости из-за ещё одной провальной попытки рука безошибочно находила её на прикроватной тумбочке. Вот и сейчас, когда палочка не реагирует на его слова и действия, он хватает несчастную лисицу и швыряет её, но не в камин, а в дверь, которая открывается спустя пару мгновений, как острые осколки разлетаются в разные стороны.       – Может ты перестанешь громить комнату?       Сначала Хисын слышит голос Минхо, а после видит его самого. Тот привалился плечом к косяку и сложил руки на груди, выгнув вопросительно бровь. Синие глаза его сверкали чуть насмешливо, когда он оглядел Хисына с головы до ног, отметив про себя его крайне растрёпанный вид.       – Опять ничего не получилось?       Хисын только коротко кивает на его вопрос. У него нет ни сил, ни желания открывать рот и отвечать. Он устал, вымотался морально и физически, а впереди его ждало поле непаханное домашней работы, среди которой была и зубодробительная трансфигурация, чью сложность и тонкость Хисын вывозил только на своём необычайном терпении и, возможно, чуде. Волшебник он или кто, в конце концов?       – Просто попробуй об этом не думать. Пока, – Минхо небрежным движением палочки собирает осколки и левитирует целую лисицу Хисыну на тумбочку. – А после того, как чуть-чуть отдохнёшь, отвлечёшься на что-то другое и проветришь голову – начни заново.       Минхо падает на свою идеально-заправленную постель и закидывает руки за голову, всем своим видом демонстрируя кошачью расслабленность на зависть Хисыну, напряжение в котором бурлит и взрывается фейерверками, искрит, шипит и обжигает ладони невидимыми языками пламени.       – Я не могу, ты же знаешь, – Хисын проводит рукой по волосам. – Мне нужно закончить, иначе я не успокоюсь.       – Могу тебе помочь, если сам не можешь.       В другой ситуации Хисын посмеялся бы с такой тупой шутки и послал бы Минхо, но сейчас, сглатывая вставший в горле ком, Хисын только и может, что сесть на кровать и вперить взгляд в ворс пушистого ковра под ногами. Чёртов перфекционист. Хисын был чёртовым перфекционистом, который не остановится ни перед чем, пока не доведёт до идеала. Это касалось всего: учёбы, квиддича, отношений с сокурсниками, преподавателями, родителями. Хисын для всех был идеальным: идеальный ученик, идеальный однокашник, идеальный друг и сын. Если у него что-то не получалось, то он бился до последнего, не спал ночами, вкладывал все силы, но добивался своего. Так было всегда. Ровно до момента, пока Хисын не загорелся идеей патронуса. Случайно брошенная преподавателем на занятии фраза послужила спусковым крючком для интереса, и Хисын перевернул всю библиотеку в поисках нужной информации, читал всё, что под руку попадалось, но всё это не удовлетворяло его интереса, поэтому он решил научиться.       Минхо сразу сказал, что идея – херня, потому что даже некоторые опытные и сильные волшебники за всю жизнь так и не смогли вызвать патронуса, а какой-то сопливый пятикурсник решил, что сможет. Хисын тогда ответил, что Минхо – идиот, потому что просто не умеет прикладывать усилий к чему бы то ни было. Ну что же, как бы больно и досадно ни было это признавать, но прав оказался Минхо. Хисыну катастрофически не хватало знаний, опыта и сил.       – Знаешь, если я не ошибаюсь, то у Сынмина был друг, который умеет вызывать телесного патронуса. Я могу спросить и…       Минхо не успевает закончить, потому что Хисын одним прыжком оказывается рядом с его кроватью и нависает с таким выражением лица, что Минхо становится не по себе. Даже Кровавый Барон так его не пугает, как Хисын в эту самую минуту.       – Телесного патронуса!? И ты молчал? Кто это!?       Это похоже на искру, ту самую одну-единственную, из-за которой и вспыхивает пожар. Хисын, поникший и уставший, преобразился вмиг, стоило только на горизонте замаячить капле надежды.       – Да просто я забыл об этом, потому что мне до этого друга дела особого нет…       – Назови. Мне. Имя. Сейчас же.       Хисын почти рычит из-за невозможности прямо сейчас нестись к нужному ему человеку. Минхо почти в ужасе из-за перспективы быть избитым Сынмином, который пусть его и любит, но за эту выходку точно по голове настучит.       – Да не кипятись ты. Может я ошибся.       – Имя.       – Зря я это сказал, – Минхо тихо бормочет себе под нос и ослабляет узел галстука на шее, уже думая о том, что Сынмин его за этот же галстук потом и оттаскает. – Давай не будем торопиться, хорошо? Я поговорю с Сынмином, всё у него узнаю и познакомлю тебя с тем самым другом. Потому что если ты, левый мальчик, подвалишь к нему и попросишь тебя чему-то научить, то он пошлёт тебя далеко и надолго.       Хисын громко выдыхает через нос и сцепляет руки в замок. Всё это время рядом – относительно, конечно, но – был человек, который мог помочь ему, подсказать, поделиться опытом, но Хисын никого и ничего не замечал за своими бесплотными попытками. Только сейчас ему удалось пробиться сквозь эту дурацкую завесу. И Хисын очень надеется, что то, кто может протянуть ему руку помощи, её протянет.

***

      Типичный когтевранец. Не то чтобы Хисын любил мыслить стереотипами, но мальчишка перед ним олицетворяет собой понятие «прилежный умный мальчик». Аккуратно причёсанные шоколадные волосы, кипенно-белая рубашка, застёгнутая строго на все пуговицы, и ровно повязанный сине-серебряный галстук с эмблемой орла под идеально выглаженной мантией. Сумка без всяких значков и брелоков, стрелки на брюках, чистые, без единого чернильного пятнышка манжеты. Казалось, даже ветер, гуляющий во внутреннем дворе, утих, чтобы только не растрепать чужие волосы. Хисын сглатывает вязкую слюну и протягивает ладонь для рукопожатия. Мальчишка отвечает ему и дарит скупую улыбку, от которой что-то в желудке ухает, а уши начинают розоветь.       – Хисын. Рад знакомству.       – Джейк. Я тоже рад.       – Сынмин! А я-то как рад!       Хисын косит глаза в сторону Сынмина, у которого улыбка такая широкая, что становится даже немного страшно, что это всё ловушка и сейчас его будут расчленять с особой жестокостью, чтобы позже прикопать на опушке Запретного леса. Или скормить соплохвостам. Но если Хисыну можно выбрать, то он предпочтёт быть подкормкой для лесных грибов, чем попасть в пасть соплам.       – А ты чего представляешься, дурень? Тебя я, к сожалению, знаю.       Хисын относится к Сынмину хорошо. Тот слишком добрый и искренний, чтобы относится к нему как-то иначе. Просто иногда у него рвёт крышу и один только Бог знает, как Минхо его выносит.       – Какой ты грубый, Хисын, – Сынмин подскакивает к молчащему Джейку и обнимает его за плечи. – Если ты будешь таким же с моим цветочком, то я тебе руки-то поотрываю и засуну их тебе в одно место, а язык, который я тоже вырву, скормлю гигантскому кальмару.       Хисын смотрит на Сынмина таким взглядом, словно тот сбежал из психиатрической лечебницы. Минхо смотрит на Сынмина так, словно тот ангел, сошедший с небес. Джейк смотрит на Сынмина так, словно тот непослушная маленькая собачка, порывающаяся кинутся на тигра. Смех да и только.       – Хватит называть меня цветочком, Сынмин-и. И вообще, разве вы с Минхо не собирались в Хогсмид? Советую поторопиться, иначе твоё любимое тыквенное печенье раскупят.       Хисын и сам не заметил, как затаил дыхание, стоило только Джейку открыть рот. Он никогда не обращал внимание на голос, больше смотрел на лицо и фигуру, как и все нормальные, обычные люди, но прямо сейчас от этих мягких и спокойных интонаций по рукам побежали мурашки, а сердце чуть ускорило свой обычный ритм. У Джейка очень красивый голос. Хисын приходит в себя от писка, который издал Сынмин, глянувший на циферблат наручных часов.       – И правда, цветочек! Нам надо бежать! – Сынмин трясёт Джейка за плечи на манер мячика, бросает хитрый взгляд на Хисына. – Не обижай его, слышишь!       Последнее, что Хисын с Джейком видят: восторженный Сынмин, бодро скачущий к воротам, и блаженный Минхо, идущий за ним и кивающий на любое слово. С уходом друзей Хисын резко ощутил смущение. С ним редко происходит что-то подобное, но рядом с Джейком все чувства, отвечающие за стыд, смущение и стеснение резко проснулись и принялись жать на кнопки в его черепной коробке. Он неловко поворачивается к невозмутимому Джейку и впервые не знает, что сказать. Как начать разговор? О чём стоит говорить, а о чём стоит умолчать? Хисын теряется в вопросах, сжимает и разжимает пальцы нервно, глазами бегает по внутреннему двору и стенам замка, цепляется взглядом за окна. Ведёт себя как кретин, но ничего не может с собой поделать. Ему кажется, что если он заглянет сейчас в чужие глаза, то пропадёт.       – Почему цветочек?       Лучше бы Сынмин действительно вырвал ему язык.       – Прости?       – Ну, Сынмин назвал тебя цветочком, и я подумал, что у этого прозвища есть своя история, и…       Если Джейк сейчас подумал, что говорит с умственно-отсталым, то он недалеко ушёл от истины, потому Хисын чувствует, как его мозг отказывается работать и выдавать что-то более-менее сносное для налаживания контакта с человеком, согласившемся ему помочь.       – Сынмин называет меня так, потому что хочет. Нет особой причины.       Они замолкают. Джейк не знает, что ему говорить. Хисын лихорадочно перебирает в голове темы для разговора, но все они кажутся ему глупыми и бессмысленными.       – Пошли? Тебе, вроде бы, была нужна помощь?       Хисын может только кивнуть. Они идут длинными коридорами, переходят по лестницам и поднимаются на восьмой этаж. Хисын редко заходит сюда без особой необходимости. Он преданно идёт за Джейком, который подводит его к портрету Варнавы Вздрюченного, которого избивают тролли. Да уж, не повезло. Хотя по скромному мнению Хисына, картина выглядит так, словно рисовал её дилетант. Он, конечно, не очень разбирается в искусстве, но благодаря матери всё равно что-то да знает.       – Стой здесь.       Хисын вздрагивает от чужого голоса и послушно останавливается у портрета, глядя на то, как Джейк принимается ходить туда-сюда перед пустой стеной, усиленно о чём-то думая. Хисын хочет спросить, зачем они пришли сюда и что Джейк делает, но слова застревают у него в глотке, когда в стене прямо перед ним появляется дверь, которой до этого там точно не было, поэтому всё, что Хисын может – хлопать глазами, открыв в изумлении рот, пока Джейк толкает дверь и проходит внутрь. Видимо, Хисын стоял столбом непозволительно долго, потому что в дверном проёме показывается голова Джейка.       – Иди сюда, чего стоишь.       Хисын отмирает после его слов и делает несколько осторожных шагов вслед за Джейком. Перед глазами комната как комната, самая обычная: длинная и просторная, без лишней мебели, отчего в самом её центре образуется свободное пространство, вполне подходящее для занятий, с большим зеркалом от пола до потолка, занимающим всю стену по левую руку. Очевидно, это зеркало нужно для того, чтобы тренировать перед ним движения для дуэлей или чего-то подобного. Хисын вертит головой из стороны в сторону, оглядывая всё пространство, замечает в углу пару кресел и круглый стол, похожий на тот, что стоит в гостиной Слизерина, и Джейка, роющегося в школьной сумке в поисках чего-то. Палочки?       – Что это за место?       – Выручай-комната, – Джейк бросает на него короткий взгляд через плечо, а после возвращается к поискам. – Никогда не слышал о ней?       – Нет, не слышал. А ты откуда знаешь о ней?       – Эльфы подсказали.       – Эльфы?       – Что, о них ты тоже не слышал? – Хисын слышит в чужом голосе улыбку и сам не замечает, как тоже начинает улыбаться. – Такие существа магические? Каждый урождённый волшебник о них знает. Они маленькие, с большими глазами и ушами…       – Я знаю, кто такие эльфы, моя умница. Но я ни разу не видел их в Хогвартсе.       – Они тут есть. На кухне работают. Или ты думал, что еда появляется сама собой?       Наконец Джейк поворачивает к нему и в руках у него действительно оказывается волшебная палочка, тонкая и длинная, довольно изящная и, на взгляд Хисына, Джейку невероятно подходящая.       – Можешь показать своего патронуса?       – Что за странный вопрос? Конечно могу. В том и суть моей помощи, разве нет?       Джейк под внимательным взглядом Хисына проходит в центр комнаты и, глядя прямо перед собой выставляет вперёд палочку. Хисын как коршун наблюдает за каждым движением, фиксирует каждую деталь, анализирует взмахи палочки и пытается понять, что он делал не так, почему раз за разом терпел поражения. Вроде бы движения у них с Джейком одинаковые, взмахи, заклинание, но что-то всё равно не давало покоя. Джейк незримо от Хисына отличался. Глядя на него, Хисын видел расслабленность и невозмутимость, уверенность и твёрдость, воплощённые в человеке. Совсем другой, не такой, как сам Хисын, и не такой, как все, кого Хисын знал.       Из кончика палочки вырывается яркое свечение, а после оно, приобретая очертания, превращается в серебряную собаку. Золотистый ретривер или лабрадор, Хисын не уверен, но сейчас это не особо важно, потому что прямо сейчас он своими глазами видит настоящего телесного патронуса, а не схематичный рисунок из книги, которая из-за бесполезности служит подставкой для ножки стола, чтобы он не качался. Он, не особо контролируя собственные действия, протягивает вперёд руку, словно хочет погладить пса по голове, но тот срывается с места и прячется за спиной хозяина, оставив после себя только лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Хисын моргает несколько раз, сбитый с толку отсутствием на месте патронуса, а Джейк, который до этого молча смотрел на него, тихо смеётся. Видимо, над его на редкость бестолковым видом. И почему рядом с этим мальчишкой Хисын испытывает такое сильное смущение из-за этого?       – Ты ничего не подумай, я не смеюсь не над тобой, просто…       Джейк снова тихо смеётся, после чего качает головой, словно сбрасывает морок, и бормочет что-то себе под нос. Из-за расстояния Хисын не мог услышать, что именно он сказал, но всем сердцем желала узнать. Почему-то ему кажется, что Джейк точно не насмехался над ним.       – Да я ничего и не думаю.       Это видно по твоему глупому виду, Хисын. Видно, что ты не думаешь головой, когда улыбаешься широко, не так, как другим, вытаскиваешь палочку из кармана мантии и предлагаешь приступить к тренировке, обещая после принести в знак благодарности домашнее печенье, присланное из дома матерью. Видно, что ты не думаешь, когда тебе в ответ улыбаются так же широко и ловят на слове про печенье.

***

      – Почему ты учился вызывать патронуса?       Чужие губы изгибаются в улыбке, но сердце от неё не трепещет пойманной птицей, а наоборот сжимается, словно оплетено терновыми ветвями, которые протыкают его безжалостно своими острыми шипами. Хисын уже не уверен, что хочет знать ответ на свой вопрос. Их занятиям уже третий месяц, и третий месяц Хисын чувствует себя редкостный идиотом, потому что за всё это время подвижек не было никаких. Джейк, конечно, из раза в раз уверяет его в том, что это нормально, что самому ему понадобился почти год на то, чтобы вызвать хотя бы слабое облачко, но Хисын глух к чужим аргументам и считает себя недостаточно способным, несмотря на все заверения Джейка в обратном.       Джейк. Три месяца рядом с ним Хисын чувствует себя странно. Так, как не чувствовал себя ни с кем другим. Джейк другой. Не такой, как Минхо, с которым Хисын сразу нашёл общий язык ещё будучи сопливым первокурсником, так гордившимся зачислением на престижный змеиный факультет. Не такой, как Сынмин, с которым Хисын поддерживает нейтрально-приятельские отношения из-за лучшего друга. Не такой, как другие сокурсники. Просто другой. Они, конечно, не в сопливом викторианском романе, но Хисын с уверенностью может назвать Джейка особенным.       – Я не хотел, чтобы мне было одиноко. А так я знаю, что у меня есть тот, кого можно позвать, и он придёт.       – Но сейчас ты не один.       Хисын говорит это слишком поспешно, не успевает подумать и взвесить всё в своей голове. Почему-то именно рядом с Джейком так и происходит. Хисын отбрасывает свой рационализм и руководствуется только лишь чувствами, которые бурлят в нём последние месяцы подобно океану в шторм. Джейк поворачивает к нему голову и смотрит ему в глаза. И именно в этот самый момент, когда их глаза встречаются, когда Джейк перестаёт избегать его взгляда, Хисын понимает, что окончательно пропал. Утонул в синих водах бездонного океана и заблудился в густой чаще леса. Две стихии, что нашли отражение в чужих радужках, погубили Хисына своей красотой, а после воскресили ей же. Он не в силах вымолвить ни слова. Прямо сейчас он хочет протянуть руку и запустить пальцы в густые локоны, убрать со лба упавшую на глаза чёлку аккуратным движением. Хисын хочет хотя бы пальцем коснуться Джейка, но не может этого сделать, хотя Джейк сидит совсем рядом и смотрит на него доверчиво. И это доверие, что расползлось более светлыми трещинками по радужке, бьёт сильнее всего, потому что своими действиями Хисын может Джейка оттолкнуть.       – Да, я больше не один. У меня есть Сынмин.       Никогда Хисын не ненавидел чужое имя настолько сильно. От ревности, уколовшей щёки алым румянцем, хочет выть и беситься диким зверем. Крушить всё на своём пути и рычать на всех и каждого, но только усилием воли Хисын успокаивает себя, выдавливая улыбку. Что же, никогда не поздно познавать себя. Каждый день – открытие. Вот сегодня, например, Хисын узнал, что он тот ещё ревнивый кретин.       Их занятиям уже третий месяц, и третий месяц Хисын чувствует себя редкостный идиотом, потому что умудрился влюбиться в Джейка по уши. Сам не заметил, как это произошло. Просто в моменте, когда после тренировки – на которой у него опять ничего не вышло – они сидели в креслах и Хисын просто наблюдал за спокойным выражением чужого лица напротив, ловил мягкие сдержанные улыбки, когда Джейк задумывался о чём-то, следил за тонкими пальцами, обхватившими перо, Хисын понял, что влюбился. Это осознание не было ярким, словно световая вспышка. Не было ошеломляющим, как гром среди ясного неба. Не было внезапным, как лавина. Осознание напоминало мягкое одеяло в зимнюю ночь, тёплый шарф, колючий, но всё равно любимый, персиковый закат на летнем небе. Оно не било болезненно, не кусало и не кололо. Оно просто было. И Хисын просто был. Со всеми своими чувствами.       – У тебя ещё есть я.       Хисын клянётся, что когда Джейк посмотрел на него, то внутри расцвела весна, хотя за окнами трещал мороз и выли метели. Слишком глупо и поэтично, но как есть.       – Верно.       И если Хисын глупый и поэтичный, то Джейк это спокойно принимает.       – Ты слишком довольный, – Минхо бросает в него подушкой, но Хисын успевает перехватить её в полёте и перенаправить в обратном направлении. – Мне аж тошно от этого. – У меня просто хорошее настроение.       В комнате помимо них никого не было. Хисын, измотанный после занятий и тренировки с Джейком, валялся на кровати и пялился на изумрудно-зелёный балдахин, кутаясь в толстый плед с наложенными на него чарами тепла. В подземельях всегда было сыро и холодно, и в гостиной Слизерина, собственно, тоже. По спальням разгуливали сквозняки, а пол был настолько ледяным, что никакие ковры не спасали. Минхо почти копировал его позу, развалившись на своей кровати и отправляя в рот одну за другой мармеладки.       – Не прикидывайся. Это хорошее настроение зовут Джейк.       – Я такой очевидный?       – Ты такой очевидный.       Не то чтобы Хисына волновало то, что он слишком откровенен в своих чувствах. Он скорее переживал о том, что он слишком откровенен в своих чувствах для окружающих, но не для объекта своего воздыхания, который то ли действительно слепой, то ли просто предпочитает Хисына игнорировать. Конечно же, Хисын предпочёл бы первый вариант, а второй он даже не рассматривает. За то время, что они провели наедине, Хисын понял, что не в характере Джейка что-то специально игнорировать или замалчивать.

***

      – С Рождеством, моя умница!       Глядя в восторженные глаза Джейка, который нетерпеливым движением срывает с коробки упаковочную бумагу, Хисын чувствует удовлетворение. Не зря он столько времени потратил на раздумья, хотя Минхо и грозился удушить его тёмной ночью за постоянные вопросы и бормотания по типу: «что может понравится Джейку?». Хисын едва не сошёл с ума из-за волнения, а Минхо едва не сошёл с ума за компанию, потому что на протяжении нескольких недель слышал одни и те же чаяния да гадания о том, понравится ли Джейку подарок.       И вот, казалось, бы решающий момент: Хисын притащил Джейка в Выручай-комнату, которая по случаю Рождества преобразилась. Теперь под потолком можно было увидеть переплетения серебряных нитей, бликующих в тёплом свете полыхающего камина, украшенного венком из остролиста с колокольчиком. В комнате витал запах хвои, рябины и праздника. Джейк стоял перед Хисыном, чуть склонив набок голову и улыбаясь обычной своей мягкой улыбкой. Его отросшие волосы мило кудрявились и закрывали лоб, спадая на глаза чарующе-разные. Свой подарок Джейк Хисыну уже вручил: зелёные шарф и перчатки с вышитой вручную серебряной эмблемой змеи, заколдованные так, чтобы всегда оказываться в кармане хозяина, несколько коробок макового ириса и банку какао. Хисын радовался как ребёнок, безостановочно благодарил, внутренне умирая от того, что Джейк запомнил его любимые сладости и жалобы на то, что у него постоянно мёрзнут руки, а перчатки он теряет на раз-два.       Мурашки удовлетворения бегут по спине, пока Хисын с самым хитрым видом смотрит на то, как Джейк, сидя перед камином, разрывает упаковочную бумагу. Он был бы слишком банален, если бы ограничился чем-то вроде книги, – хотя она тоже была в подарке – поэтому решил заморочится настолько, что выел мозг своими бесконечными письмами с пожеланиями, распоряжениями и правками. Хисын хотел, чтобы всё было идеально.       – Я, конечно, счастлив, что угодил в выборе книги, – Хисын носился за этой книгой с того самого момента, когда Джейк в один из вечеров сказал, что хотел бы получить её в свою коллекцию. – Но ты дальше смотри. Там ещё кое-что.       – Ты такой торопливый.       Несмотря на свои же слова, Джейк с трудом сдерживал свой порыв разворошить коробку до самого дна, чтобы узнать, почему Минхо называл Хисына невыносимым, а Сынмин – припиздёнышем. Джейк аккуратно разворачивает слои бумаги, откладывает сладости, гора из которых собралась нешуточная, и находит среди этого бумажно-конфетного хаоса коробочку. Квадратная, не очень большая, но и не маленькая, она была обтянута насыщенно-синим бархатом с тиснением из серебряных звёзд. С удивлением Джейк узнаёт в созвездие Скорпиона. Его знак зодиака. Тихий щелчок маленького замка – и перед глазами серебро браслета переливается в огненных языках пламени так ослепляюще-ярко и маняще. Джейк дрожащими пальцами вынимает украшение и любуется сверкнувшей подвеской в виде собаки, один глаз у которой сапфировый, а второй – изумрудный.       – Хисын, это же слишком…       – Ничего не говори. Это просто подарок. Ты рад? – Джейк кивает растерянно, переводит взгляд с браслета на Хисына и обратно. – Рад. А это самое главное. Помочь застегнуть?       Хисын едва сдерживает довольные смешки, пока возится с замком, не желающим застёгиваться на чужом запястье. Этот браслет Хисын делал на заказ у семейного ювелира, которого настолько достал, что истинно будет чудом, если он не уволится. Но результат того стоил. Хисын оглаживает напоследок тёплую кожу запястья, отмечая про себя, что браслетик идеально Джейку подходит. А то, что у Хисына такой же, только с лисицей, Джейку знать пока не обязательно.       – Спасибо тебе большое.       Воздух вышибает из лёгких в тот момент, когда Джейк подаётся вперёд и обнимает его. Прижимается к нему, зарывается носом в шею и держит восхитительно крепко. От Джейка пахнет хлопком и сандалом так одуряюще сильно, что Хисына ведёт и он зарывается носом в чужие волосы, вдыхает запах в единственном желании забить им лёгкие и аккуратно обнимает в ответ, с трепетом поглаживая чужие лопатки. И думается ему, что этот день вошёл в плеяду лучших за всю его жизнь.

***

      Апрельская стылая духота, погрузившая весь замок в сонное небытие, разбивается о восторженный вскрик. Хрустальный купол весеннего неба искрит белыми воздушными облаками, среди которых теряется ещё один громкий вскрик, тоже восторженный, потому что:       – У меня получилось!       Больше полугода ушло на то, чтобы у него получилось. Спустя кучу попыток, бесконечное число провалов, несколько нервных срывов и истеричных крушений комнаты у Хисына получилось извлечь из пусть не телесного патронуса, но хотя бы слабое серебристое свечение, больше напоминающее размытое облачко. Хисын не может поверить своим глазам, но всё равно чувствует затапливающую его радость, даже когда облачко растворяется, словно его и не было. Эмоции бьют ключом, и он оборачивается к стоящему за спиной Джейку.       – Ты видел!? У меня получилось!       – Видел, – Джейк подходит к нему и кладёт руку на плечо. – Я же говорил, что у тебя всё получится.       Даже спустя время Хисын не сможет объяснить, что им двигало в этот момент: радость от достижения цели или ярое желание влюблённого быть ближе. Он резко поворачивается и сгребает Джейка в объятия, сковывая по рукам, прижимает к своей груди, где сердце бьётся загнанно и неритмично, и утыкается в шоколадную макушку. Мягкие волосы щекочут нос, но Хисын только фыркает и сильнее прижимает к себе Джейка, который абсолютно не сопротивляется и только тихо хмыкает. Кажется, что время в этот медовый апрельский день замерло. Просто застыло, позволяя им так стоять бесконечно долго: прижимаясь друг к другу, вдыхая запах друг друга, ощущая чужое тепло.       Но одного Хисын никогда не скажет: это всё благодаря Джейку. Точнее, мыслям о нём. Потому что именно о Джейке Хисын думал перед тем, как произнести заклинание. Вспоминал, как тот сидит у камина и в неровных отблесках огня строчит очередное дополнительное эссе; как морщит лоб, переводя что-то с древних рун; как смешно морщит нос от удовольствия, стоит только Хисыну принести очередную коробку печенья с шоколадной крошкой. Вспоминает, как красиво солнце переливается в его волосах, превращая их в червонное золото; как завораживающе оседают на длинных ресницах кружева снежинок; как очаровательно алеют щеки, покусанные морозом. Внутренний двор школы, ярко-оранжевый, ослепляюще-жёлтый, огненно-красный, усыпанный резными листьями поздней осени и Джейк, смахивающий с рыжих волос Хисына аккуратным движением несколько листьев, усмехающийся от того, что не сразу заметил из-за схожего цвета. Библиотека, где запах пыли и старых книг въелся в стены, залитая холодным солнцем зимы и Джейк, задремавший прямо на столе, заботливо укутанный Хисын в слизеринский шарф, снятый с собственной шеи. Хогсмид, полный учеников и шумный, словно бы сошедший с картинки из детских сказок и Джейк, кидающий бродячей собаке снежки, которые та с восторгом ловит зубами, а после подбегает и подставляет заляпанные снегом уши под ласковые руки.       Все эти картинки проносятся в голове за один миг, подобный жизни. Хисын вспоминает самый первый урок, который Джейк ему преподал: сосредоточься на самом счастливом воспоминание из своей жизни, таком, в котором ты уверен. Что же, оказывается, все его самый счастливые воспоминания связаны с Джейком.

***

      Каким должен быть идеальный поцелуй? Раньше Хисын бы ответил, что идеальным был бы тот, когда целуешься с любимым человеком. Сейчас же он скажет совсем другое: идеальный поцелуй это тот, который с Джейком. А всё остальное – дело десятое. Прямо сейчас, подаваясь вперёд и сминая чужую нижнюю губу в поцелуе, Хисын не в состоянии думать ни о чём другом, кроме как о бесконечном продолжении. Потому что целовать Джейка – что-то за пределами разумного, что-то за пределами идеального. Когда Джейк подаётся вперёд, перехватывая инициативу, чуть прикусывает его губу и оттягивает, Хисын готов отойти к праотцам. Когда Джейк запускает пальцы в его волосы, ероша пряди, Хисын готов собственноручно вырвать сумасшедшее сердце из груди. Когда Джейк отстраняется от него и заглядывает в глаза, Хисын готов раз за разом проходить круг перерождений, только бы раз за разом встречать Джейка и видеть эти ошалелые тёмные глаза, в которых радужки не видно из-за расширившегося зрачка, эти покрасневшие губы и ниточку слюны между ними. Хисын готов пойти на всё что угодно, только бы снова чувствовать тяжесть чужого тела на собственных коленях, ощущать пальцы в своих волосах и сбитое дыхание на губах. Хисын не знает, что он такого сделал, чтобы заслужить то доверие, с которым Джейк смотрит на него сейчас, с которым он отдаёт всего себя, позволяя чужим пальцам гулять под рубашкой и вычерчивать кривые узоры, но клянётся, что сделает всё, что не потерять его.       – Ты привёл меня на Астрономическую башню, чтобы поцеловать?       Хисын касается кончиком носа скулы и трётся по-кошачьи, едва ли не мурчит, когда чувствует ответное касание на виске, такое нежное и аккуратное.       – Вообще-то нет, но атмосфера располагала и я не мог так глупо потерять этот шанс.       Голос Джейка перемешивается с шелестом ветра, гуляющего наверху, и тонет в нём, но Хисын отчётливо слышит каждое слово, ловит трепетно каждую букву, каждый звук и трётся носом уже о линию челюсти.       – Ты решил совместить приятное с полезным? Звёздный дождь и поцелуй с красавчиком.       – Очевидно, самовлюблённым красавчиком.       – Скорее, знающим себе цену.       Хисын чувствует смешок Джейка, пробежавшийся по его позвонкам, и следующий за ним поцелуй, потерявшийся в волосах. Они действительно пришли сюда посмотреть на звёздный дождь – явление пусть и красивое, но крайне редкое. Когда Джейк, жуткое при этом нервничая, спросил, нет ли у Хисына желание увидеть нечто подобное, Хисын понял, что готов на всё, что предложит Джейк. Звёздный дождь? Как пожелаешь. Прогулка в Запретный лес? Конечно, всегда хотел погулять там в полнолуние. Целый день занятий с соплохвостами? Звучит как мечта! Хисын признаёт, что он дурак. Хисын признаёт, что он влюблённый дурак. В этом нет ничего криминального. Лучше быть влюблённым, чем просто дураком. Поэтому Хисын согласился и ночью выбрался из спальни, пробирался по подземельям как мышь, надеясь не встретить за следующим поворотом кого-то из дежурных учителей или привидений. И если с первыми всё понятно: поймают, накажут и отправят в спальню, то с привидениями Хисын встречаться не желал по той простой причине, что не хотел седеть от ужаса в пятнадцать. Подземелья, где находилась гостиная их факультета, и так не выглядели уютными, а с таскающимися по ним приведениями вообще походили на один из антуражей Коллинза. Но Хисын шёл несмотря на риск быть пойманным, потому что знал, что Джейк будет его ждать.       На Астрономическую башню они пробрались без происшествий и сели у окна прямо на пол, не заботясь о чистоте одежды. Глубоко-синее высокое небо было сплошь усеяно кристалликами блестящих звёзд, над которыми гордо парила белая круглая Луна, освещающая раскинувшиеся внизу поля фантастическим желтовато-серебряным светом, который висел дымкой над травой и терялся среди деревьев леса. Где-то вдалеке был слышен тихий вой какого-то зверя и Хисын искренне надеется, что это не оборотень, потому что среди учеников разные байки гуляли. В том числе и о том, что в Запретном лесу водятся оборотни. Налетевший порыв ветра треплет волосы и приносит с собой медовый запах распустившихся ночных цветов. Хисын втягивает этот сладкий запах и улыбается, когда Джейк прижимается плечом к его плечу. будь его воля, он бы вообще затащил его на себя, позволил устроиться как на кресле, только бы Джейку было удобно, но всё, что он может – сидеть рядом и чувствовать чужое плечо.       – Как красиво…       Хисын и не заметил, что то, ради чего они пришли – дождь из звёзд – началось. Он смотрит только на Джейка, на его идеальный профиль, на распахнутые в восторге глаза, на чуть приоткрытые влажные губы и не может отвести глаз от того, как мягкая кудрявая прядка волос падает на лоб и цепляется кончиками за длинные ресницы. Джейк красивый. Настолько красивый, что дыхание перехватывает, а пульс замедляется. Его красота мягкая, словно бы разбавленная водой акварель, но такая же нежная и завораживающая своими переливами и полупрозрачными оттенками.       – Да, красиво.       Джейк смотрит на звёзды, а Хисын – на Джейка. Интересно, он знает, насколько красивый? Догадывается ли о том, что у Хисына от одного его вида, одного вскользь брошенного взгляда сердце с ума сходит, а мозг перестаёт правильно функционировать? Настолько, что Хисын не может сдержать умилённой улыбки, не может контролировать тембр голоса, который становится мягче, не может держать руки при себе и так и норовит коснуться. С одной стороны – это пытка: быть рядом с тем, кого любишь, без возможности коснуться. Но с другой, это можно считать благословение, потому что ты всё же находишься рядом с ним. Ты можешь видеть, как он улыбается, смеётся, волнуется и злиться. Можешь наблюдать за рукой, выводящей на пергаменте строчка за строчкой домашнее задание; можешь изучать каждый миллиметр лица, пока он читает очередную книгу пугающих размеров; можешь, в конце концов, заговорить с ним и получить ответ вкупе с адресованной только тебе ласковой улыбкой. Всё же плюсов в подобной ситуации Хисын находит гораздо больше, чем минусов.       Видимо, Хисын пялился слишком долго и откровенно. Может даже пропустил какой-то вопрос, потому что Джейк поворачивается к нему и в голове у Хисына что-то коротит и искрит, а после ослепляюще-яркой вспышки затухает, погружая всё во мрак. Они смотрят друг другу в глаза: кофейные омуты против лесов и озёр. Поединок, участники которого не равны с самого начала, в котором один – это заведомо проигравший, готовый встать на колени и, подобно псу, подобострастно склонить голову перед победителем, пусть сам победитель этого и не просит. Они смотрят друг на друга и Хисын чувствует, что начинает задыхаться. Лёгкие постепенно наполняются водой, солёной настолько, что она начинает медленно разъедать все такие. Не вдохнуть, не выдохнуть. Не сказать ничего. Не сделать. Всё, что Хисын может – просто смотреть. Смотреть в такие прекрасные глаза такого прекрасного человека. Бесконечно доброго, но твёрдого, сильного и способного, талантливого и целеустремлённого. Хисын никогда не думал, что в человеке может существовать такое бессчётное количество лучших качеств, но прямо сейчас перед ним тот, кто являет собой такого человека.       Хисын прикрывает глаза, сдаваясь, не в силах выдержать то напряжение, которое скручивается узлом в животе от одного лишь пристального взгляда Джейка, когда ощущает тепло чужих ладоней на плечах, которые обжигают даже через ткань футболки так, словно угли приложили, и чувствует внезапную тяжесть на своих коленях. А после его мир разрывается на частицы. В тот момент, когда Джейк целует его далеко не нежно, кусает за губу, оттягивая, а после проталкивает язык в его рот, Хисын теряет связь с реальностью. Ему кажется, что на этой грешной земле его держат только губы и ладони Джейка, который царапает затылок короткими ногтями и проводит языком по контуру губ Хисына, чтобы после приникнуть к нему ещё ближе, настолько, чтобы ни одного миллиметра между их телами не осталось.       Каким должен быть идеальный поцелуй? Раньше Хисын бы ответил, что идеальным был бы тот, когда целуешься с любимым человеком. Сейчас же он скажет совсем другое: идеальный поцелуй это тот, который с Джейком. А всё остальное – дело десятое. Прямо сейчас, подаваясь вперёд и сминая чужую нижнюю губу в поцелуе, Хисын не в состоянии думать ни о чём другом, кроме как о бесконечном продолжении. Потому что целовать Джейка – что-то за пределами разумного, что-то за пределами идеального. Когда Джейк подаётся вперёд, перехватывая инициативу, чуть прикусывает его губу и оттягивает, Хисын готов отойти к праотцам. Когда Джейк запускает пальцы в его волосы, ероша пряди, Хисын готов собственноручно вырвать сумасшедшее сердце из груди. Когда Джейк отстраняется от него и заглядывает в глаза, Хисын готов раз за разом проходить круг перерождений, только бы раз за разом встречать Джейка и видеть эти ошалелые тёмные глаза, в которых радужки не видно из-за расширившегося зрачка, эти покрасневшие губы и ниточку слюны между ними. Хисын готов пойти на всё что угодно, только бы снова чувствовать тяжесть чужого тела на собственных коленях, ощущать пальцы в своих волосах и сбитое дыхание на губах. Хисын не знает, что он такого сделал, чтобы заслужить то доверие, с которым Джейк смотрит на него сейчас, с которым он отдаёт всего себя, позволяя чужим пальцам гулять под рубашкой и вычерчивать кривые узоры, но клянётся, что сделает всё, что не потерять его.       – Почему ты согласился мне помочь?       Джейк лежит у него на груди, глядя на небо, а Хисын гуляет носом в густых волосах цвета шоколада, сцепив руки на животе в замок. Волос эти, такие восхитительно шелковистые, пахнут чем-то фруктовым, сладким. Хисын не может понять, чем именно они пахнут. Сам себе собаку охотничью напоминает, но ничего не может с собой поделать, потому что то, что он так желал, наконец-то оказалось в его руках, и он не намерен его отпускать. Джейк на его поползновения только фыркает беззлобно и поглаживает сцепленные пальцы. Всё внутри теплеет от такого простого, казалось бы жеста, но такого бесконечно нежного. Минхо бы назвал Хисына безмозглым романтиком, перечитавшим романов, Сынмин – лужей сопливой, но Хисыну так всё равно. Джейк в его руках начинает ворочаться и разворачивает лицом к Хисыну. Хисын заглядывает в любимые глаза, блеск которых может посоперничать с раскинувшимися над головой серебряными блёстками звёзд.       – Потому что я влюблён в тебя, Хисын. Мне казалось, это очевидно.       Хисын быстро-быстро хлопает глазами, сильнее сжимая руки в замок и притягивая несопротивляющегося Джейка к себе ближе, хотя, казалось бы, уже ближе некуда.       – Очевидно для кого?       – Для всех, Хисын, для всех, – Джейк коротко смеётся и утыкается холодным носом под ключицу. – Кроме тебя.       – Я что, такой глупый?       Хисын слышит в собственном севшем голосе неподдельную мольбу, но не чувствует себя жалким. Рядом с Джейком он может позволить отпустить себя, быть любым, но всё равно оставаться любимым.       – Нет, ты не глупый. Ты просто близорукий.       Внутри от слов Джейка цветы распускаются и дыхание сбивается, а сердце несётся вскачь с такой скоростью, что грозит остановиться насовсем, если Джейк не прекратит смотреть на него так и улыбаться по-особенному. Хисын чувствует себя так, словно попал в любовный роман. Что же, если Джейк будет его героем, то Хисын совсем и не против.       Внезапная мысль, пришедшая в голову, простреливает позвоночник крупной дрожью. Хисын не знает, насколько она рациональна и правильна, но всё-таки стоит попробовать. Рука сама тянется за палочкой, спрятанной в кармане. Он закрывает глаза и концентрируется, пусть и под внимательным взглядом Джейка, которого Хисын продолжает обнимать одной рукой, сделать это трудно, но он прикладывает все возможные усилия. Произносит заклинания, делая взмах палочкой, и зажмуривает глаза в непонятном страхе.       – Я знал, что это будет лиса.       Только после слов Джейка Хисын осмеливается открыть глаза и увидеть перед собой серебряную лису. Треугольные уши, густой мех и пушистый хвост. Она была совсем как настоящая, вертелась и крутилась на месте, водила туда-сюда носом и по-лисьи улыбалась, задорно и хитро, совсем как Джейк, который вытаскивает свою палочку и рядом с лисой появляется ретривер. От яркого света слепит глаза, но Хисын взгляда не может отвести от скачущих зверей.       – Мы как в романе Мэнникса.       Хисын знать не знает, кто такой Мэнникс, но если Джейк говорит, значит так и есть.       – Не читал? Лис и охотничий пёс?       – Знаю, что мультик есть.       – Теперь знаешь, что есть книга, – Джейк смотрит на него так внимательно, что Хисын непроизвольно сглатывает. – Вот тебе ещё одно знание вдогонку: я влюблён в тебя со второго курса, Хисын. И я рад, что ты захотел научиться вызывать патронуса.       – Я тоже рад, Джейк. Потому что я тоже влюблён в тебя.       Громкий перезвон высоких звёзд заглушает звуки поцелуев, мягких и нежных, страстных и обжигающих, медленных и трепетных, рваных и быстрых, таких разных, но прекрасных свое искренности. Белая луна стыдливо прячется за дымчатое облако, погружая всё вокруг во мрак. Но так ли это важно, если рядом с тобой человек, который своей мягкой улыбкой всегда осветит тебе путь?