Король тупарей

— Мих, ну чего ты загоняешься? Ну просто ты крупный мужик. Заматерел, во. Нельзя ж всю дорогу штакетиной быть, как Вишес твой. Их ожесточенный спор буксовал, как Хёндай Солярис на весенней распутице. Но Андрей был заряжен на победу своим обостренным чувством справедливости и тем, что ему физически больно было видеть, как Миха себя изводит. — Не заматерел, а поплыл. Обрюзг. Ты меня вообще видел? — Горшок сидел на диване мрачнее тучи. Очень большой и очень несчастной тучи. — Да я тебя каждый день вижу! А ещё вижу, как фанатки от тебя в экстазе бьются. Тоже каждый день. — Да ты не понимаешь. Фанатки они на то и фанатки. Фанатки Киркорова вот тоже от него визжат. Не показатель. — Ну вот я показатель? — Кривая вывозила Андрея куда-то не туда. — В смысле? — Ты меня считаешь адекватным? Доверяешь моему мнению? — Ну да. Чё спрашиваешь, Дюх. — Ну вот тебе мое мнение. Ты красивый мужик, Мих. Мощный такой. Как медведь. Думаешь, если медведь к зиме поднабрал, его в лесу меньше уважают? Ебанистика. Ну и вообще, если б я телочкой был, я б тёк от контраста. Такая махина, а везде мягкий жироооочек, — Андрей сочинял свою провокацию на ходу и чувствовал себя то ли великим комбинатором, то ли канатоходцем. На последнем слове Горшка перекосоебило, как будто кило лимонов съел. — А ты не криви свою рожу красивую, Мих. Руку дай! — В творческом запале Князь пёр напролом. Он схватил лапищу друга и шлёпнул себе прямо на пузо. Туда, где оно выглядывало из-под концертной жилетки. — Чё, мерзко от меня? Блевать тянет? Жир же. Отвечай, Миш. Честно. Прям под пальцами твоими. Мягкий такой, рыхлый, фууууу. Выпирает. Миша смотрел жалобно. Как большой пёс, которого убеждают залезть в ванну за вкусняшку, а он упирается всеми лапами в кафель. Оговаривать Андрюху язык не поворачивался. Хотелось, наоборот, стереть с него все грубые грязные слова. Но Миша же не тупой, он прекрасно видел аналогию. А «вы не понимаете, это другое» звучало бы по-идиотски. Андрей продолжал буравить его взглядом и прижимать своей рукой его пятерню. — Мих, если ты ещё сильнее загонишься, ты или родишь, или тебя инсульт разобьёт. Завязывай. Боговдохновенно Андрей решил сменить тактику. Если Горшка не переспорить, его надо отвлечь и рассмешить. Поэтому Андрей повалил его на диван, задрал чёрную рубашку и прижался губами прямо к животу, смачно выдувая в него звуки пердежа. Во всю силу лёгких. Миха взвыл и от хохота, и от такой вероломности, но протестовать не мог. Ловил воздух ртом перед очередным приступом смеха до колотья в боку. Андрей был крайне доволен собой. Шутка из троглодитского школьного прошлого работала замечательно. Он со всей дури зарывался лицом в живот, как в подушку. Как будто в нем можно было спрятаться от всех бед, похмелья, гастрольных накладок, забытой аппаратуры и злого Гордея впридачу. Щекотать прекратил, только когда Миша стал красный, как рак, и всё никак не мог отдышаться. — Андрюх, это чё… блядь… было? — А это я играюсь. С жирочком твоим. Пока ты его обижаешь, я его буду холить и лелеять, — Андрей до сих пор лежал щекой на чужом животе и лениво перебирал пальцами бока, чуть выпирающие над кромкой джинсов. Хотя хохотал тут, как припадочный, Горшок, Андрей чувствовал, что это как будто его изнутри надули гелием. И теперь он плыл по небу лёгкий и невесомый в звенящей тишине. Ничто не нарушало гармонию. Горшок наконец от шока заткнулся. Надо было ловить момент. Поэтому когда Андрей в очередной раз зажал складочку между пальцами, он её трепетно поцеловал. Просто касание сухих губ. Но ни с чем не спутать. — Хороший мой, любимый мой. Хозяин твой только долбоёб. А ты ни в чем не виноват. Ты мягенький, приятный на ощупь. И вообще если наебнуться на сцене, то с тобой не так больно падать. Ты молодец. Не слушай его. Он дурак и ничего в тебе не понимает, — Андрей продолжал перемежать воркование над чужим животом и боками короткими целомудренными поцелуями. Горшок подозрительно затих. Как будто сдох там. — Миииш, ты хоть голос подай! Тебе приятно? Миша подавился ответом. Приятно? Конечно, приятно. Только лучший друг крышей протек и поклоняется его жирному животу. А так-то, конечно, приятно. Ласковый такой, нежный, насквозь ёбнутый Андрюха. Что происходит вообще? Как будто ему кто экстази в пиво после концерта подмешал. После розовой таблеточки можно ластиться хоть к пузатому лысому охраннику Игорьку с бычьей шеей и искренне считать его образцом привлекательности. Когда, блин, шутливое жамканье превратилось вот в это? Андрей отважно продолжал свое погружение в пучины неадеквата. Он на пробу лизнул кожу над пупком, и у Миши все внутри сжалось. То ли от возбуждения, то ли от испуга, что вот сейчас пелена безумия спадет и все закончится. — Миш, ты скажи, если будет неприятно. Мне в кайф. Я просто буду делать то, что хочется, — и продолжил лизать, посасывать, прикусывать осторожно, целовать. Всё, что вообще можно сделать с животом. И всё, что нельзя. Ну нельзя живого человека языком в пупок трахать. Другого слова для описания этого разврата не было. Да ещё постанывая, как будто он с этого тащится. Пускай в УК РФ занесут для особо одарённых. Миша держался из последних сил, но у него неумолимо вставало. Да блядь. В конце концов, это Андрей его завалил и давай сексуально домогаться живота, и боков, и груди уже. Пусть ему и будет стыдно. Андрей тем временем тщательно вылизывал анархию и никаких признаков стыда не проявлял. Наоборот, весь светился от удовольствия, как будто ему плейстейшн подарили. Или как будто с пивом снова в гляделки играл. Андрей мял ему грудь и смотрел, словно сейчас сожрёт. Как бабе. Фу блин. Сиськи у него эти свисающие. Как такое вообще может нравиться? Предаваться самобичеванию было очень сложно. Надо было сдерживаться и не стонать, пока Андрей тёр ему по очереди соски — левый, правый, левый, правый… Так и скончаться можно. В прямом и переносном смысле. — Дюш, Дюш, что мы творим-то? — Миша отчаянно пробовал призвать к ускользающему голосу разума. — Что-что? Трахаем тебя, Мих. Толстого такого. Сексуального очень. Румяного всего от комплиментов, как каравай. Ооооочень медленно догоняющего. Но это ничего. Сообразительность — не самое главное твое достоинство. — Дюсь, я серьезно. Мы ведь не… Ну… — Если ты скажешь «пидоры», я тебя покусаю. За бочок. Как серенький волчок. Если ты не заметил, мы поворот «не пидоры» уже с полчаса как проехали, — Андрей перебрался повыше, чтобы их лица были вровень. — Мишань, ну не тупи! Андрей был весь растрёпанный, запыхавшийся, азартный. Как будто снова по сцене скакал, а не на Мише возлежал. В груди что-то ёкнуло, как будто в колокольчик позвонили. Миша завороженно смотрел на друга. А, то есть эти его ёканья в груди из ниоткуда как-то связаны со стояком до боли. Андрей прав. Миша — просто король тупарей. Он наконец притянул к себе этого пижона и поцеловал. Мокро, жарко, не сдерживаясь. Как будто и раньше его каждый день по коридорам засасывал вместо того, чтоб тупить безбожно. Чё он, действительно! Если их дружба выдержала все его завязки, наркологички и развязки, то и хуями потыкаться выдержит. Ментальная связь с Андрюхой починилась и говорила ему, что всё будет хорошо, прямо через слюнявый поцелуй. Может, Горшок и крупнее, но сенбернар в этих отношениях явно не он. Миша обнял его до хруста и перекатился так, чтоб нависать над Андреем, разглядывать его и целовать куда придется. Но план быть нежным и предусмотрительным любовником пошел на выход с первых секунд. Андрей сам обвил его, как сорняк какой липучий, и вынудил бухнуться сверху, сладко застонав в поцелуй. — Княже, ты чё? Я ж тебя так раздавлю! — Раздави. Такой кайф, Миш, ты не представляешь. Ты такой тяжёлый. Мой. Надёжный. Никуда не съебёшься точно. Я б только под таким одеялом и спал. И в такое одеяло дрочил, — жарким бредовым шёпотом Андрей заговаривал ему зубы, а сам уже расстёгивал ему ремень и лез рукой в штаны. Миша едва поспевал за событиями. Он ещё краснел от предыдущего пассажа, а Андрей уже придумывал что-то новое. — Отбитый ты, Андрюш, на всю голову. Обожаю тебя. Всегда обожал. За это. И не только. — Правду говорить легко и приятно. Не, ну ты сам видел, какой у тебя инструмент? — Он легонько сжал член в руке. — Просто ты наконец дорос до собственного хуя. Чтобы всё было пропорционально. Золотое сечение, хуё-моё. И вообще вот толстый хуй всем нравится. Чем толстый живот или бёдра хуже? Я вот на всё слюной капаю. Чё ты ржешь, придурок? Хочу и капаю. Миииих, какие у тебя ноги! Снимай уже джинсы эти! Невозможно. И с меня снимай. И вон там на столике крем дай. По жизни Горшка было не заткнуть, и он любому подвернувшемуся приседал на уши со своим Кропоткиным или развёрнутыми отзывами на научную фантастику. Но трахаться привык всё больше молча. А тут сказочник этот. Все шептал и шептал на ухо пошлятину вперемешку с нежностями. Невыносимый такой, родной. — Ой бля, это Шуркин увлажняющий. Вот это нам пизда, вот это да. Голову откусит. Но я храбрый богомол, я готов и на такое. Просто очень хочу… тебя… трахнуть… между бедер этих твоих… мощные такие, — Андрей с каждым словом был всё бессвязнее, размазывая крем ему по бедрам и себе по животу. Придумка была на удивление хороша. Мишин член был зажат между их тел в кулаке у Андрея, который иногда ему лениво поддрачивал, чтоб не расслаблялся, чтоб уже почти кончал, но только почти. И откуда только такому научился, казанова лопоухий. А сам как-то трогательно неловко елозил под ним, загнанно дыша и кусая губы. Наконец между бёдрами стало ещё мокрее. Мише как отмашку дали, что до финишной черты последние сто метров. Он беспорядочно вбивался Андрею в кулак и вылизывал его солёную шею. Наконец-то, дорвался. Запачкав себя и всё вокруг в жирном креме и других жидкостях, они потихоньку приходили в себя на диване. Андрей решил, что с этой проблемой они разберутся позже. Возможно, стоит сунуть менеджеру площадки в карман сумму на профессионального клинера, а потом больше никогда не показывать свои лица в концертном зале Пятигорска. Он нежно чесал Миху за ухом и тёрся щетиной о букву А, когда вдруг увидел, как с лица сходит оргазменная безмятежность и на место возвращаются хмурые брови. — Ну нет, ну так не пойдёт, Мих! Что это такое? Ты пять минут назад кончил, у меня ещё весь живот в сперме, а ты уже обратно загоняешься! Не пойми меня неправильно, если твою шаткую самооценку надо подпереть моей эрекцией, я готов. Ну, буду готов через полчасика. Но нельзя же так постоянно переживать. Переживалка отвалится. Миша против воли всхрюкнул. А ещё спрашивают, кто из них шут. Да Дюха мертвого из могилы подымет, чтобы насмешить. — Ну раньше я загонялся, что выгляжу, как квашня теста. А теперь загоняюсь, что ты в эту квашню хуём тыкал, и мне понравилось. В целом какой-никакой прогресс. — Бесишь ты меня, Горшок, до чёртиков. Каждый раз, как примешься себя гнобить, я тебя буду отлавливать и затыкать твой дурной рот хуём. Пока не научишься. — Сосать? — Миша загоготал. — Не обижать себя, придурок. Хороший, но такой придурок — я не могу. Как будто это тебе Поручик на голову гантелю ронял. Остатки разговора бесславно потонули в поцелуях.