The Centerpiece.

Сокка не знает, почему это ощущается вот так. Он благодарен родителям за то, что от них унаследовал смуглую кожу, что скроет его румянец на первое время. Когда-то он пробовал научиться медитировать с Аангом, но все тело жутко затекало и ломило, а земля была влажной и холодной, и тишина раздражала своей пустотой. Сокка забросил это дело спустя десять минут, но научился определенной доле выдержки у Аанга, а вторая ее недостающая часть пришла с годами, но сейчас… Сейчас все было иначе. Потому что эти ощущения невозможно было контролировать.  Скулы обжигает тем, как тепло в комнате: свечи по периметру горят ярко, их огонь танцует вверх и вниз вместе с тем, как Зуко вдыхает и выдыхает. Спокойнее, чем если бы был правда утомлен. Но быстрее, чем если бы был абсолютно спокоен. Он взволнован, и Сокка слишком быстро это считывает, будто для этого даже думать не нужно. Что-то, что всегда мигает красным на подкорке сознания: в порядке ли он? Толстые поленья в камине трещат, охваченные огнем, и тот вновь и вновь касается языками пламени дымохода.  Сокка не осознает, как крепко сжаты его руки в кулаки, и как сильно стиснуты зубы. Он не моргая смотрит на то, что происходит прямо перед ним, и все его существо разгорается изнутри тем же пламенем.  Зуко опирается на собственный локоть, лежа на боку и будто нависая над мягкими светлыми подушками. Все его тело расслабленно, но рельеф мышц играет в свете всполохов огня, и Сокка пробует сглотнуть, но в горле пересохло. Старый шрам рассекает точеную скулу, и Сокка сжимает пальцы сильнее, зная, как ощущается нежное касание к этому местечку, когда тонкая кисть взлетает к лицу Зуко и будто повторяет мысли Сокки.  Нужно сказать хоть что-нибудь. Нужно спросить, что здесь происходит. Какого черта здесь происходит, вот так. Нужно снести все трофеи с камина и бросить их в полыхающий жаром огонь, а затем вылить почти иссушенный графин с водой прямо на постель в лица этих двоих.  — Сокка? — Он слышит собственное имя, и то звучит так хорошо, что внутри все скручивается от неправильности происходящего. Скулы все-таки разгораются, огонь охватывает грудь и живот, спускается вниз и скручивается змеями.  — Суюки, — Сокка выдыхает это, смотря на любовь своей жизни, на то, как ее каштановые короткие волосы растрепались по подушке и кое-где прядь волос Зуко, длинная и черная, как смоль, переплетается на подушке с ней.  Зуко будто нехотя поднимает на Сокку взгляд, так, как это сделал бы Хозяин Огня, нынешний Лорд и Правитель, а не как тот, кто бережно хранил сердце Сокки так долго в своих руках, согревая в особенно холодные полярные ночи. — Зуко, — это имя дается больнее. Горло сводит, обжигает сухим воздухом здесь, и Сокка поджимает губы, когда взгляд пробегается по двум желанным телам, что переплетены там, ниже их скоплений энергий. Губы Зуко еще влажные, но еще не распухшие от поцелуев, а губы Суюки как обычно слишком быстро раскраснелись, так же, как всегда после поцелуев Сокки.  — Иди сюда, — Суюки едва произносит это. Она тянет к нему руку, и Сокка не осознает, как оказался так близко, что она касается его запястья своей горячей ладонью. Тело Зуко представляет собой всепоглощающий пожар уже сейчас? Как долго они были здесь вдвоем? Как долго Сокка не замечал этого? — Я не… — Сокка качает головой, сглатывая, когда Суюки немного хмурится и прогибается. В ее зеленых глазах проскакиывает искра, вспышка наслаждения, и Сокка слишком хорошо знает это чувство внутри нее. — Я не м… — Тише, — Сокка качает головой все интенсивнее, зажмуривается, не имея возможности поверить в это и осознать, когда хватка на его запястье становится крепче, и он ощущает, как реагирует на нее всем телом, привычно поддаваясь. Колени слабеют, и он опирается одним коленом на кровать, тут же утопая в ней. Она слишком мягкая, чтобы выбраться. Его тело напряжено, буквально сведено от напряжения, и он не понимает, что происходит, когда теплое и родное тело Суюки оказывается в его объятьях. Она расслабленно улыбается, привычно притягивая его к себе, и Сокка пугается, глупо пугается того, что почувствует Зуко, когда увидит их поцелуй. Он не хочет ранить его, но губы Суюки такие влажные и яркие, раскрытые и готовые встретить его, что он поддается сквозь собственный стон поражения и потрясения собственной слабости воли. Тело охватывает пожаром быстрее, чем обычно. Пожар забирается на него, придавливает своим весом, заставляя растечься по кровати, и его губы, язык и касания вспыхивают ожогами по всему телу.  Руки ощущают стальные мышцы, пальцы вплетаются в длинные черные волосы, притягивая ближе, пока вторая рука скользит по округлой щеке и Суюки углубляет поцелуй. Ее язык мягкий и горячий, привычно влажный и юркий, и Сокка слишком расслабляется от ее движений. Он не может контролировать процесс, не может контролировать то, как быстро остается без одежды и то, как собственное тело реагирует.  Этого слишком много. Их двоих слишком много для него. Он задыхается, пытается оторваться от поцелуя, отдышаться, вдохнуть и поразмыслить хоть секунду, но Суюки улыбается в поцелуй, мурлычет что-то тихое и нежное, а Зуко двигается сверху, будто подчиняясь этому неспешному ритму, но разогревая их до предела.  — Я… Что? — Сокка правда пытается. Он пытается понять, что происходит, пытается встать, но сильные руки вновь прижимают его к постели, и Зуко сидит на нем, крепко удерживая его бедра своими, создавая невозможно грубое и крепкое трение между ними. В его взгляде вся тяжесть правления народом огня медленно тает, растекается по полу лавой и языками пламени, и всю комнату топит жар.  Сокка не осознает, как включается слишком сильно. Он никогда не мог оставаться в стороне, и даже сейчас, пораженный тем, что застал это все, оказавшийся в эпицентре этой бури будто по случайности, он протягивает дрожащую от напряжения руку к лицу Зуко и тот склоняется к ней и послушно льнет, мягко выдыхая дым.  — Все хорошо? — Сокка спрашивает только это. Сейчас нужно разобраться с этим, а потом решить все остальное. Они обязательно обсудят, какого черта происходит, но позже, когда Сокка разберется со всем этим беспорядком, что эти двое тут развели.  Зуко улыбается. Он пытается сдерживать эту счастливую улыбку, как делает всегда, но не может, и Сокка чувствует, как тепло в груди разрастается до невозможных масштабов. Он улыбается тоже, и часть напряжения отпускает его, но та, что сконцентрировалась ниже живота, там, где обнаженные бедра Зуко прижимаются к его, напряжения слишком много. Ладонь привычно ложится на бедро, пальцы пробегаются по напряженным мышцам, и когда достигают паховой складки, Зуко закрывает глаза и расслабленно выдыхает. Суюки тихо и довольно хмыкает совсем рядом, и Сокку мгновенно окатывает смущение. Ему не следовало показывать свое обожание так открыто, и Суюки здесь, видит, как он поглощен Зуко, и… Жар смущения прокатывается по щекам, скатывается огнем на грудь и раскаляется внизу живота, потому что Зуко слишком правильно двигается там, прося все больше внимания. Когда Сокка все-таки собирается с остатком мыслей и бросает взгляд на Суюки, ее веки опущены и совсем немного подрагивают. Ее влажные губы приоткрыты, и она обнимает руку Сокки, пропустив ее между своих бедер, и Сокка боится опустить взгляд туда. Потому что если он опустит, то увидит собственными глазами, как нежная кожа там трется о его собственные сбитые костяшки, а пальцы Зуко глубоко погружены вглубь. Это слишком. Всего слишком много. Тихие стоны Суюки, что становятся громче. И то, как они мешаются со стонами Зуко. То, как его движения становятся более жадными, и у Сокки просто не получается не отвечать. Он прогибается, просясь внутрь, умоляя войти, и Зуко склоняется к нему, но лишь скользит губами по его губам, тут же припадая к губам Суюки, и все внутри Сокки вспыхивает вечным пламенем Царства Огня. Его руки крепко сжимают бедра Зуко, и он входит без разрешения, а внутри так узко, влажно, и он зажмуривается от ощущений. Звуки поцелуев прямо здесь, так близко, и знакомые любимые стоны мешаются в его голове, топят его, как сирены, и он не может вздохнуть. Зуко двигается на нем, каждый его вдох и выдох становится пламенем, что разгорается, растекается по стенам, опаляя их. Суюки стонет все более надрывно, просяще, и Сокка склоняется к ее шее, невольно входя глубже, и Зуко стонет совсем близко, прямо в распахнутые красные губы Суюки.  Движения становятся резче, хаотичнее, отчаяннее, Сокка просит все больше, сжимает крепче, целует, притягивает к себе и забирает этих двоих себе, только себе, сгребая их в объятья и утопая в наслаждении. Зуко двигается на нем, тихо стонет, а затем шипит сквозь зубы, содрогаясь, и Сокка, вновь и вновь окатываемый волнами удовольствия, смотрит сквозь туман и пламя на то, как его любовь целует его любовь.  Улыбка растекается по его лицу, а удовольствие — по телу брызгами расколотых звезд, и он лениво откладывает слишком эмоциональные обсуждения этого на завтра.