Предел прочности

— Ты не ранен, — сказал Тони, и это не было вопросом. Он стоял над Питером в полумраке лаборатории, пальцы, ещё хранящие тепло реактора, легонько сжимали подбородок парня, заставляя смотреть вверх. Красный свет аварийных датчиков на потолке делал его лицо чужим — бронзовым, хищным, лишённым той привычной мягкой иронии. Питер сглотнул. Патруль прошёл ужасно: он не заметил дрона, упал с высоты, порвал костюм. И вместо того, чтобы ехать в общежитие, КПК мигнул красным, а система «Бабушка» перехватила управление и привезла его сюда. В Башню. — Мистер Старк, я в порядке, правда. Просто синяки, я уже… — Ты врешь. — Тони отпустил его подбородок, но не отстранился. Теперь его ладонь легла на затылок, тяжелая и уверенная. — Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя. Думаешь, я не вижу? Твоя регенерация не резиновая. Твои связки. Твои нервы. — Но… — Тише. Голос Тони упал до шёпота, но этот шёпот давил сильнее крика. Питер почувствовал, как его собственные мышцы предательски расслабляются — не от страха. От чего-то постыдного, тёплого, что расползалось под рёбрами каждый раз, когда Мистер Старк говорил с ним так. Тони всегда говорил, что заботится. Что гений должен принадлежать только одному человеку. Что Питер — его «самое лучшее творение». И Питер верил. Потому что, когда он пытался перечить, Тони становился холодным. Бросал фразы вроде «Тогда иди, спасай Квинс своими силами. Посмотрим, как долго ты продержишься без меня». А потом всегда забирал обратно. Слишком поздно. Когда Питер уже был на грани, когда паника сжимала горло, а в голове пульсировало: «Я ничтожество без него. Я нигде не нужен без него». — Сними костюм, — велел Тони. — Что? Здесь? — Ты оглох? Я сказал: сними. Костюм. Я должен осмотреть место разрыва на бедренной артерии. Дроны второй линии были начинены осмиевыми иглами. Если одна застряла в тебе… — Тони улыбнулся. Улыбка не затронула глаз. — Я не могу этого допустить. Питер дрожащими пальцами нажал на эмблему паука. Ткань костюма с шипением опала, собираясь у щиколоток. Он стоял в одной маске, и чувствовал себя голым — не телом, а чем-то глубже. Душой, которую Мистер Старк вынул и теперь держал в кулаке. — Хороший мальчик, — почти пропел Тони, наклоняясь. Его пальцы — прохладные, в масле и следах гаек — скользнули по внутренней стороне бедра Питера, проверяя швы. — Видишь? Здесь синяк. Ты бы не заметил. А я заметил. Потому что только я знаю, как ты устроен. До последней клетки. Питер замер. Его дыхание сбилось. — Мистер Старк… это… это неправильно. — Что именно? — Тони выпрямился, и теперь навис над ним, заслоняя свет. Реактор в его груди горел неестественно ярко, и в этом свете зрачки Тони казались точками тьмы. — То, что я спасаю тебя от тебя самого? То, что я не даю тебе разбиться? Или то, что тебе это нравится? Вопрос повис в воздухе, отравленный правдой. Питер хотел отшатнуться. Его паучье чутьё выло, разрывая затылок сигналами «ОПАСНОСТЬ! ОПАСНОСТЬ! БЕГИ!!!». Но ноги не слушались. Потому что в этом был главный, самый грязный секрет: когда Тони был таким — собственническим, жестоким, всезнающим, — Питер чувствовал себя… защищённым. Уродливая, изломанная забота. Клетка с бархатными стенами. — Я не… — прошептал Питер, но Тони прижал палец к его губам. — Не лги, Пит. Я создал тебя. Я дал тебе силу. Я дал тебе маску. И я единственный, кто может сказать тебе, кто ты есть на самом деле. Тони отступил на шаг, жестом приглашая следовать за ним к медицинскому креслу — тому самому, которое когда-то чинило спину Роудса. Только теперь на подголовниках блестели новые, тонкие фиксаторы. — Садись, — мягко сказал Тони. — Мы исправим твои ошибки. Как всегда. Питер сделал шаг. Потом второй. Сзади щёлкнул замок двери, активируя звукоизоляцию. ПЯТНИЦА выдала механическим голосом: «Режим «Кокон» активирован. Никакие внешние сигналы не побеспокоят мистера Старка и его гостя». Тони улыбнулся — той самой, настоящей улыбкой, от которой Питер когда-то таял. Теперь она пугала до озноба. — Не бойся, Пит. Больно не будет. Только я буду. Всегда только я. Питер сел в кресло. Фиксаторы мягко, но несгибаемо сомкнулись на запястьях. Он закрыл глаза. И ничего не сказал. Тони не включает основной свет. В лаборатории горят только синие диагностические ленты по периметру кресла и тусклое золото реактора. Питер сидит с закрытыми глазами, но чувствует каждый миллиметр — холод металла под лопатками, мягкое давление фиксаторов на запястья и щиколотки, влажный воздух кондиционера. Тони ходит вокруг него. Медленно. Как хищник, который уже сделал выбор, но наслаждается ожиданием. — Знаешь, в чём твоя проблема, Пит? — голос звучит откуда-то слева, потом справа. — Ты считаешь себя героем. А герои... герои ломаются. Всегда. Капитан Америка? Сломался, когда упал с самолёта. Тётя Мэй? Сломается, если с тобой что-то случится. Шаги останавливаются прямо перед креслом. — А я не ломаюсь, — шепчет Тони. — Я чиню. Питер открывает глаза. Тони смотрит на него сверху вниз, и в этом взгляде нет ничего от того весёлого, чудаковатого гения, который учил его делать сальто в костюме. Здесь только собственность. Только расчёт. — Мистер Старк... — голос Питера сел. — Пожалуйста. Отпустите меня. Я никому не скажу. Я просто уйду. — Уйдёшь? — Тони смеётся. Коротко, без тепла. — Куда? В твою дыру в Квинсе? К твоей "дружелюбной соседской" жизни, где ты каждую ночь рискуешь сдохнуть в канализации? Нет! Ты останешься здесь. Он нажимает что-то на голограмме, всплывшей над подлокотником. Питер чувствует, как фиксаторы сжимаются чуть сильнее — не до боли, но до ощущения несвободы. До грани, где начинается паника. — Я установил новый протокол, — продолжает Тони, пока его пальцы скользят по сенсорной панели. — Называется "Дом". Потому что ты должен быть дома, Пит. А дом — это я. На экране появляется трёхмерная схема тела Питера. Каждый синяк, каждый микроразрыв связок, каждый сбитый нейрон подсвечен оранжевым. — Вот здесь, — Тони касается пальцем проекции левого бедра, — игла. Осмиевая. Ты даже не почувствовал, потому что адреналин блокирует боль. А я чувствую. Я чувствую всё, что ты скрываешь. Он тянется к стерильной упаковке, лежащей на столике рядом. Питер видит пинцет — длинный, тонкий, хирургический. И ампулу с мутной жидкостью. — Это не анестезия, — поясняет Тони, заметив его взгляд. — У тебя метаболизм сожрёт любой наркоз за три минуты. Это... усилитель боли. Наоборот. Чтобы ты запомнил, почему нельзя врать. — Нет... — Питер дёргается, но фиксаторы держат мёртво. — Нет, пожалуйста, я скажу правду! Всё, что хотите! — Слишком поздно, Пит. — Тони наполняет шприц. Жидкость пузырится, как яд. — Ты уже солгал. Трижды. Сегодня. Я считал. Он подходит к креслу сбоку, поднимает край нижней части костюма (которую Питер так и не снял до конца, только расстегнул) и находит место прокола. Крошечная чёрная точка на бледной коже. — Не шевелись. Укол — короткий, резкий. Питер не успевает сжать зубы — жгучая волна растекается от бедра к позвоночнику, заставляя выгнуться дугой. Фиксаторы дребезжат, но держат. В глазах темнеет. — Тш-ш-ш, — выдыхает Тони, наклоняясь к самому уху. — Терпи. Ты же сильный. Я сделал тебя сильным. Пинцет входит в рану. Питер слышит, как металл скрежещет о металл — осмиевая игла сопротивляется. Боль превращается в белый шум, заполняющий всё пространство. А потом — тишина. Тони вынимает иглу, бросает её в лоток с кровавым звоном. Нажимает другой тумблер — и по телу Питера разливается прохлада. Регенерация запускается на полную, зашивая разрез, стирая боль, оставляя только слабость. — Видишь? — Тони вытирает пальцы о стерильную салфетку и проводит тыльной стороной ладони по щеке Питера, стирая пот и слёзы. — Быстро. Почти безболезненно. Если бы ты сказал сразу, мы бы обошлись без усилителя. Но ты скрывал. Ты всегда скрываешь. Питер не может говорить. Голосовые связки свело спазмом. Он только смотрит — в реактор, в глаза Тони, в отражение себя в линзах его "солнцезащитных" очков. Там, в отражении, он выглядит маленьким. Испуганным. И чужим. — Я люблю тебя, Пит, — говорит Тони, отпуская фиксаторы. — По-настоящему. Не как паук. Не как оружие. Как... единственное, что имеет значение. Он протягивает руку. — Теперь вставай. Иди в душ. Спать будешь в моей спальне. Сегодня — рядом со мной. Питер смотрит на эту руку. На пальцы, которые только что держали пинцет. На реактор, который светит ровно и тепло. Его паучье чутьё молчит. Оно сдалось первым. Он встаёт. Берёт руку. — Хороший мальчик, — улыбается Тони. И ведёт его к лифту. За их спинами лаборатория гаснет, оставляя только красный отсчёт на экране: «Протокол «Дом»: активен. Следующая проверка через 23 часа 59 минут». Продолжение следует?