Привкус табака

Первый раз Тэхен увидел его в октябре. Сеул тонул в затяжном дожде, сером и бесконечном, как старая мелодия. Тэхен стоял под козырьком университетской библиотеки и курил, пряча сигарету в рукаве растянутого худи. Джиён морщилась рядом, но молчала — за четыре года дружбы она привыкла к его дурным привычкам. — Папа будет через пять минут, — сказала она, глянув в телефон. — Подбросит до общаги. Тэхен кивнул, стряхивая пепел в лужу. Он не придал значения. Мало ли чьи отцы забирают дочерей под дождём. Он думал о незаконченном эскизе, о пустом холодильнике и о том, что сигареты почти кончились. Машина выплыла из пелены дождя бесшумно — чёрный «Порше Кайен», слишком чистый для такой погоды. Тэхен скользнул по нему равнодушным взглядом и уже хотел отвернуться, когда водительская дверь открылась. Из машины вышел мужчина. Без зонта. Просто вышел под ливень, и вода мгновенно намочила его тёмные волосы, превратив их в почти чёрные. На нём был костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску, явно сшитый на заказ. Ткань мгновенно потемнела от влаги, облепила плечи, но он даже не поморщился. Он шёл к ним через потоки воды, и Тэхен замер с недонесённой до губ сигаретой. Дело было не в лице. Хотя лицо было таким, что хотелось рисовать его вечно: острые скулы, твёрдая линия челюсти, разрез глаз, от которого что-то сжималось внутри. Дело было в том, как он существовал в пространстве. Как будто воздух вокруг него становился плотнее. Как будто само время замедлялось, давая рассмотреть каждую деталь: капли на ресницах, мокрую ткань пиджака, облепившую плечи, руки без перчаток с длинными пальцами и дорогими часами на запястье. — Привет, мышонок, — сказал он Джиён, и голос оказался именно таким, каким Тэхен его представил за эту секунду: низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой человека, который привык отдавать приказы, а не просить. — Пап, ты же промокнешь! — Уже, — он чуть улыбнулся, и от этой улыбки — скупой, едва заметной — у Тэхена что-то оборвалось под рёбрами. — Садитесь. И только потом он перевёл взгляд на Тэхена. Не оценивающе. Не быстро. Просто посмотрел — спокойно, как смотрят на незнакомый пейзаж за окном поезда. С интересом, но без спешки. — А ты, видимо, Тэхен. — Да, — голос прозвучал хрипло, и Тэхен прокашлялся. — Здравствуйте. Чонгук кивнул. Больше ничего. Развернулся и пошёл обратно к машине, Тэхен смотрел, как мокрая ткань пиджака движется на его спине, и думал только одно: «Блять». В машине пахло кожей, деревом и чем-то едва уловимым — не парфюм, а просто его запах. Джиён села вперёд, Тэхен — сзади. Всю дорогу до общежития он смотрел на затылок Чонгука. На то, как капли дождя всё ещё блестят в его волосах. На то, как пальцы лежат на руле — длинные, с аккуратными ногтями, без колец. На линию шеи, уходящую под воротник рубашки. Он поймал себя на том, что представляет, как эти пальцы сжимают что-то другое. Не руль. Тэхен отвёл взгляд и уставился в окно. Сердце колотилось где-то в горле. Когда он выходил у общаги, Чонгук обернулся. — Береги себя. И снова этот взгляд. Спокойный. Глубокий. Как вода в колодце, в которую страшно смотреть слишком долго. Тэхен кивнул и захлопнул дверь. Машина уехала. Он стоял под дождём и смотрел ей вслед, пока красные габариты не растворились в сером.

***

В ту ночь он лежал в кровати и не мог уснуть. Общага жила своей жизнью — за стенкой сосед рубился в приставку, матерясь сквозь зубы каждые пару минут, где-то в коридоре ржали старшекурсники, хлопали двери. Тэхен лежал на спине, уставившись в потолок с облупившейся побелкой, и прокручивал в голове эти пятнадцать минут снова и снова. Как вода текла по лицу Чонгука. Как мокрая ткань пиджака облепила его плечи — широкие, с рельефом мышц под дорогой тканью. Как он улыбнулся — скупо, одними уголками губ, и от этой скупой улыбки внутри всё перевернулось. Как его пальцы лежали на руле — длинные, с аккуратными ногтями, с выступающими венами, без единого кольца. Тэхен зажмурился и перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку. В паху предательски заныло. Он сжал бёдра, пытаясь унять возбуждение, но стало только хуже — ткань боксеров натянулась, и каждое движение посылало импульсы удовольствия по телу. «Прекрати. Это отец твоей лучшей подруги. Ему тридцать восемь. Ты видел его пятнадцать минут. Пятнадцать ебаных минут. Возьми себя в руки». Но руки уже сами скользнули вниз. Тэхен закусил губу, просовывая ладонь под резинку боксеров. Член был твёрдым, горячим, влажным от смазки на головке. Он обхватил его пальцами и медленно провёл вверх, представляя, что это чужие пальцы — длинные, с выступающими венами, те самые, что лежали на руле. Перед глазами снова всплыло лицо Чонгука. Его взгляд — спокойный, глубокий, как вода в колодце. То, как он смотрел на Тэхена, прощаясь: «Береги себя». И в этом взгляде было что-то ещё, что-то, от чего у Тэхена перехватило дыхание ещё там, в машине. Он двигал рукой быстрее, вжимаясь лицом в подушку, чтобы заглушить стоны. Представлял, как эти пальцы сжимают его член. Как Чонгук наклоняется к нему — близко, так близко, что можно почувствовать его дыхание. Как его низкий голос шепчет что-то непристойное прямо в ухо. Тэхен кончил резко, сдавленно всхлипнув в подушку. Сперма выплеснулась на пальцы и простыню, горячая и липкая. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как пульсация постепенно затихает. А потом пришёл стыд. Липкий, тягучий, как болото. Он заполнил всё внутри — от груди до горла. Тэхен перевернулся на спину и уставился в потолок, чувствуя, как горят щёки. Сперма остывала на животе, и это было отвратительно. «Ты только что подрочил на отца своей лучшей подруги. На человека, которого видел пятнадцать минут. Который старше тебя на шестнадцать лет. У которого дочь — твоя ровесница». Он рывком сел на кровати, стянул испачканные боксеры, бросил их в угол. Пошёл в душ — общий, в конце коридора, — и стоял под горячей водой, пока она не стала ледяной. Тёр кожу мочалкой до красноты, будто пытался смыть не только сперму, но и мысли. Не помогло. Когда он вернулся в комнату и лёг обратно в кровать, лицо Чонгука всё ещё стояло перед глазами. Его пальцы. Его плечи. Его голос. Тэхен закрыл глаза и провалился в беспокойный сон, полный дождя, чёрных машин и тёмных глаз, смотрящих прямо в душу. Это просто эстетика. Просто красивое лицо. Ничего личного. Он знал, что врёт.

***

Месяцы шли. Тэхен старался не думать. Получалось отвратительно. Он искал черты Чонгука в случайных прохожих — в мужчине из кофейни, в актёре дорамы, в новом преподавателе по композиции. Ни у кого не было такого взгляда. Ни у кого не было такой тишины внутри. Джиён ничего не замечала. Она трещала о проектах, таскала его на выставки, жаловалась на препода и строила планы. Тэхен смеялся, поддерживал, был рядом — и чувствовал себя предателем каждый раз, когда она упоминала отца. — Папа опять работал всю ночь, — говорила она, листая телефон. — Говорит, проект горит. Новое здание галереи в Чеджу. Хоть бы ел нормально. Тэхен молчал. Он помнил, как двигались его руки на руле. — Он спрашивал о тебе, кстати. Тэхен чуть не поперхнулся кофе. — Что? — Спросил, как твоя учёба. Сказал, что у тебя интересный взгляд. — Интересный взгляд? — Ну, он так выражается. Для него это комплимент. Он вообще мало кому такое говорит. Обычно он просто кивает и уходит. Тэхен отставил кружку и уставился в стол. Внутри всё горело. В декабре Джиён уехала на каникулы к матери в Пусан. Тэхен остался в Сеуле — денег на билеты не было, да и ехать было не к кому. Он работал в кофейне, рисовал в пустой мастерской и мёрз в общаге. Однажды вечером, в метель, в дверь его мастерской постучали. Он открыл — и замер. На пороге стоял Чон Чонгук. В тёмном пальто, запорошенном снегом. Волосы влажные, на ресницах тающие снежинки. Под пальто — безупречный костюм-тройка, явно после какой-то деловой встречи. В руке — бумажный пакет с логотипом дорогого ресторана. — Джиён сказала, ты один в городе, — сказал он вместо приветствия. — Попросила проверять, жив ли ты. — И вы приехали? В метель? — Я был неподалёку. Объект в этом районе. Тэхен отступил, пропуская его внутрь. Чонгук вошёл, огляделся — холсты, тюбики, запах скипидара и сигарет. На его лице не отразилось ни брезгливости, ни осуждения. Только лёгкое любопытство. Он поставил пакет на стол. — Еда. Нормальная. Не круассаны из кофейни. Из «Минсок» на Каннаме. — Откуда вы знаете про круассаны? И что я люблю «Минсок»? — Джиён рассказала, что ты питаешься списанной выпечкой, и что когда у тебя есть деньги, ты ходишь именно туда, — Чонгук снял пальто, повесил на спинку единственного стула. Под ним оказалась рубашка, обтягивающая плечи, и жилет. Он расстегнул запонки и закатал рукава, обнажая предплечья. — Садись. Ешь. Тэхен сел. Открыл контейнеры — говядина с овощами, стеклянная лапша, кимчи, идеально нарезанное, и ещё тёплые рисовые пирожки. Еда была из его любимого ресторана, куда он заходил раз в месяц, когда получал деньги за случайные заказы. Он ел, а Чонгук сидел напротив на подоконнике, пил чай из его единственной кружки и смотрел в окно на падающий снег. — Почему вы не едите? — спросил Тэхен. — Я не голоден. — Джиён говорит, вы никогда не голодны. Чонгук хмыкнул. — Она тебе многое рассказывает. — Она вас любит. Чонгук перевёл взгляд от окна к нему. Долго смотрел — так же спокойно, как в первый раз. — Ты тоже, — сказал он. — Любишь её. — Она моя лучшая подруга. — Я вижу. Они замолчали. Тэхен доел, отодвинул контейнеры. В мастерской было тепло от старого обогревателя, пахло едой и краской. Снег за окном падал всё гуще. — Я пойду, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Метель усиливается. Тэхен встал тоже. Они оказались слишком близко — мастерская была крошечной. Тэхен чувствовал запах его пальто, всё ещё влажного от снега, и тепло его тела, и что-то ещё — тонкий, едва уловимый аромат. — Спасибо за еду, — сказал Тэхен. Голос прозвучал глухо. Чонгук не двигался. Смотрел на него сверху вниз — он был выше на полголовы. Снег за окном подсвечивал его лицо, делая скулы ещё острее, а глаза — ещё темнее. — Тэхен. — Да? — Ты смотришь на меня, — сказал Чонгук тихо. — Так же, как в тот первый раз в машине. Что ты видишь? У Тэхена пересохло во рту. Он сглотнул. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я просто... не могу отвести взгляд. Чонгук медленно поднял руку. Коснулся его лица — впервые. Пальцы были тёплыми. Провёл по скуле, по линии челюсти, остановился у уголка губ. Тэхен замер, чувствуя, как кожа горит в месте прикосновения. — Мне нужно идти, — сказал Чонгук. Но руку не убрал. — Да, — выдохнул Тэхен. — Нужно. Чонгук наклонился. Медленно. Давая время отстраниться. Тэхен не отстранился. Поцелуй был осторожным. Как проба. Сухие, чуть обветренные губы коснулись его губ — легко, почти невесомо. Тэхен замер, боясь дышать. Чонгук отстранился на сантиметр, заглянул в глаза, будто спрашивая разрешения. Тэхен подался вперёд и поцеловал его сам. На этот раз поцелуй был другим — глубже, голоднее. Чонгук ответил сразу, притянул его ближе, и Тэхен вцепился пальцами в его рубашку, чувствуя, как твёрдая грудь прижимается к его груди. Чонгук целовал его медленно, но сильно — так, будто пробовал на вкус, будто запоминал. Его язык скользнул по нижней губе, и Тэхен застонал прямо в поцелуй. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Чонгук прижался лбом к его лбу. — Это неправильно, — прошептал он. — Мне плевать. — Мне тоже. Он снова поцеловал его — на этот раз жёстче, прикусывая губу, заставляя Тэхена всхлипнуть. Его руки спустились с лица на плечи, потом на талию, сжали сквозь тонкую ткань худи. Тэхен чувствовал, как горит кожа везде, где он касается. Чонгук отстранился резко, будто обжёгшись. Сделал шаг назад. Тэхен увидел, как вздымается его грудь, как потемнели глаза. — Я не могу, — сказал Чонгук хрипло. — Не сейчас. Не так. — Почему? — Потому что если я останусь, я не остановлюсь, — он взял пальто, накинул на плечи. — А ты заслуживаешь большего, чем торопливый секс в мастерской, пока за окном метель. Он подошёл к двери, но обернулся. — Я приду снова. Если ты захочешь. — Захочу, — выдохнул Тэхен. Чонгук кивнул и вышел в метель. Тэхен остался стоять посреди мастерской, прижимая пальцы к губам, всё ещё чувствуя его вкус.

***

Он не приходил два месяца. Тэхен сходил с ума. Рисовал его по памяти — руки, плечи, линию шеи. Зачёркивал, рвал, начинал заново. Джиён заметила, что он стал рассеянным, но списала на усталость перед сессией. — Ты какой-то тихий, — сказала она однажды за кофе. — Влюбился, что ли? Тэхен подавился. — С чего ты взяла? — У тебя глаза стеклянные. И ты перестал заглядываться на бариста. — Я никогда на него не заглядывался. — Заглядывался. А теперь нет. Значит, появился кто-то другой. Тэхен молчал. — Не хочешь — не говори, — пожала плечами Джиён. — Но если что, я умею хранить секреты. Он едва не рассмеялся в голос. Если бы она знала. В феврале, холодным вечером, в дверь мастерской снова постучали. Тэхен открыл. Чонгук стоял на пороге — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но в глазах горело то же самое, что и в тот снежный вечер. На нём был простой чёрный свитер и джинсы — впервые Тэхен видел его не в костюме. Это делало его каким-то более... настоящим. Уязвимым. — Я пытался не прийти, — сказал он. — Два месяца пытался. — Не получилось? — Нет. Тэхен схватил его за ворот пальто и втянул внутрь. На этот раз они не разговаривали. Чонгук вжал его в стену, целуя жадно, жёстко, зарываясь пальцами в волосы и оттягивая голову назад, чтобы добраться до шеи. Тэхен стонал, царапал его спину через свитер, тянул ткань вверх. — Подожди, — Чонгук оторвался от его шеи, тяжело дыша. — Не здесь. Он взял его за руку и вывел из мастерской. Они сели в машину. Ехали молча, и Тэхен смотрел, как пальцы Чонгука сжимают руль, и думал о том, как эти пальцы будут сжимать его бёдра. Квартира Чонгука была огромной. Два этажа, панорамные окна, бетон, стекло, дерево. Архитектор жил в пространстве, которое сам спроектировал — холодном, безупречном, продуманном до миллиметра. Но Тэхен едва успел заметить детали, потому что Чонгук снова прижал его к стене в прихожей. Он целовал его иначе, чем в прошлый раз. Жадно. С голодом. Будто два месяца воздержания сломали что-то внутри. Тэхен отвечал так же — кусал его губы, тянул свитер вверх, гладил горячую кожу живота. — Ты понимаешь, на что идёшь? — спросил Чонгук, отстраняясь на секунду. — Я понимаю, что хочу тебя, — выдохнул Тэхен. — Два месяца. Я думал о тебе каждый день. Я рисовал тебя. Я не мог спать. Чонгук замер. Что-то дрогнуло в его лице. — Я тоже, — сказал он тихо. — Каждый день. Я не мог работать. Я срывался на подчинённых. Я... — он осёкся и вдруг рассмеялся — коротко, горько. — Я взрослый мужчина. У меня дочь твоего возраста. А я веду себя как подросток. — Мне плевать на твой возраст, — Тэхен обхватил его лицо ладонями. — Мне плевать на всё. Я просто хочу тебя. Сейчас. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Потом подхватил под бёдра и понёс в спальню. Тэхен не помнил, как они добрались до кровати. Только руки Чонгука, стягивающие с него худи — грубо, нетерпеливо, ткань затрещала, но обоим было плевать. Только его губы на ключицах, на груди, на животе — жадные, горячие, оставляющие влажные следы. Только его шёпот: «Ты даже красивее, чем я помнил». Чонгук раздевал его медленно, будто разворачивал подарок, который ждал слишком долго. Сначала худи полетело на пол. Потом футболка — он стянул её через голову Тэхена и замер, разглядывая обнажённую грудь, острые ключицы, тёмные соски, уже напрягшиеся от прохладного воздуха и возбуждения. — Смотри на меня, — приказал он низким голосом. Тэхен поднял глаза. Чонгук наклонился и провёл языком по его соску — медленно, влажно, обводя по кругу. Тэхен выгнулся дугой и застонал, вцепляясь пальцами в простыни. Чонгук втянул сосок в рот, посасывая, прикусывая зубами, и Тэхен всхлипнул, чувствуя, как от каждого движения токами простреливает в пах. — Тише, — Чонгук поднял голову, и в его глазах плясали бесы. — Соседи услышат. — Мне плевать. — Дерзкий. Он переключился на второй сосок, и Тэхен закусил губу до боли, пытаясь сдержать стоны. Чонгук целовал его рёбра — каждое, пересчитывая губами, спускался ниже, оставляя влажные дорожки на животе. Его язык нырнул в пупок, и Тэхен дёрнулся, рассмеявшись сквозь стон. — Щекотно. — Я запомню, — Чонгук усмехнулся и двинулся ниже. Он расстегнул джинсы Тэхена, потянул их вниз вместе с боксерами. Тэхен приподнял бёдра, помогая. Одежда полетела на пол, и теперь он лежал полностью обнажённый, возбуждённый, под пристальным взглядом Чонгука. — Не смотри так, — выдохнул Тэхен, краснея. — Как? — Как будто хочешь съесть. — Я и хочу, — Чонгук наклонился и поцеловал внутреннюю сторону его бедра. Тэхен вздрогнул. — Можно? — Да. Блять, да. Чонгук обхватил его член у основания — длинные пальцы сомкнулись вокруг горячей плоти, и Тэхен застонал от одного этого прикосновения. Чонгук провёл языком по всей длине, от основания до головки, медленно, смакуя. Тэхен вцепился в простыни, выгибаясь навстречу. А потом Чонгук взял его в рот. Глубоко. До самого горла. Тэхен вскрикнул, чувствуя, как горячая влажность обволакивает его, как язык двигается по нижней стороне, как щёки втягиваются, создавая вакуум. Чонгук работал ртом — медленно, размеренно, поднимаясь почти до головки и снова опускаясь до основания. Одна его рука сжимала бедро Тэхена, не давая двигаться слишком быстро, вторая — ласкала яички, перекатывая их в пальцах. Тэхен потерял способность дышать ровно. Он стонал, всхлипывал, кусал губы, но звуки всё равно вырывались — громкие, отчаянные. Чонгук втянул щёки сильнее, и Тэхен закричал, чувствуя, как нарастает напряжение внизу живота. — Чонгук... Чонгук, я сейчас... я не могу... Чонгук только ускорился. Он выпустил член изо рта с влажным звуком, облизал головку по кругу, втянул её, посасывая, и снова взял глубоко, до упора. Его пальцы сжали бедро Тэхена сильнее. Тэхен кончил ему в рот с громким криком, выгибаясь дугой над постелью. Чонгук проглотил всё до капли, не отстраняясь, продолжая мягко посасывать, пока Тэхен не застонал от переизбытка ощущений. Он выпустил его, вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся к его лицу. Тэхен лежал, раскинувшись, тяжело дыша, с закрытыми глазами. — Прости, я... — начал он, но Чонгук заткнул его поцелуем. Тэхен почувствовал свой собственный вкус на его губах, и это было странно, но возбуждающе. — Не извиняйся, — сказал Чонгук, оторвавшись. Он перевернул Тэхена на живот. Тэхен послушно подогнул колени, приподнимая бёдра, открываясь. Чонгук замер на секунду, разглядывая его — узкую талию, изгиб спины, ягодицы. — Ты совершенен, — выдохнул он. Он поцеловал между лопаток, провёл языком по позвоночнику — медленно, от шеи до копчика. Тэхен дрожал под его губами. Чонгук сжал его ягодицы, развёл их в стороны и провёл языком по ложбинке. Тэхен всхлипнул в подушку. — Можно? — спросил Чонгук хрипло. — Да. Пожалуйста. Чонгук потянулся к тумбочке, достал смазку, выдавил на пальцы. Тэхен услышал влажный звук и зажмурился в предвкушении. Первый палец вошёл медленно, осторожно. Тэхен задержал дыхание, привыкая к ощущению. Чонгук двигался плавно, давая ему время, поглаживая поясницу свободной рукой. — Расслабься, — шептал он. — Я не сделаю больно. Дыши. Тэхен выдохнул, расслабляя мышцы. Палец скользнул глубже. Чонгук двигал им медленно, растягивая, подготавливая. Когда Тэхен начал подаваться навстречу, он добавил второй. На этот раз Тэхен застонал громче. Два пальца растягивали его, наполняли, двигались внутри — Чонгук сгибал их, находя нужный угол. Когда он задел простату, Тэхен вскрикнул и дёрнулся. — Вот так, — выдохнул Чонгук. — Хороший мальчик. Он добавил третий палец, и Тэхен заскулил. Растяжение было интенсивным, на грани боли, но Чонгук двигался так медленно, так осторожно, что боль быстро сменилась жаром, растекающимся по всему телу. — Я готов, — выдохнул Тэхен. — Пожалуйста, Чонгук. Я хочу тебя. Чонгук вытащил пальцы. Тэхен услышал, как он стягивает с себя одежду — рубашку, брюки, боксеры. Шорох ткани, звук расстёгиваемой молнии. А потом его руки легли на бёдра Тэхена, и он почувствовал горячую головку, упирающуюся во вход. — Смотри на меня, — сказал Чонгук. Тэхен обернулся через плечо. Чонгук стоял на коленях позади него — обнажённый, возбуждённый, с потемневшими глазами. Его член был твёрдым, влажным от смазки, и Тэхен сглотнул, представляя, как это войдёт в него. Чонгук начал входить. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Тэхен чувствовал, как его растягивает, наполняет, как горячая плоть проникает всё глубже. Он застонал, уткнувшись лицом в подушку. — Дыши, — напомнил Чонгук, останавливаясь на середине. Его рука гладила спину Тэхена. — Не торопись. Тэхен сделал глубокий вдох и выдохнул, расслабляясь. Чонгук вошёл до конца и замер. Тэхен чувствовал его внутри — полностью, глубоко, до упора. Ощущение наполненности было ошеломляющим. — Ты в порядке? — спросил Чонгук хрипло. — Да... двигайся. Пожалуйста. Чонгук начал двигаться. Сначала медленно, плавно, почти выходя и снова погружаясь. Тэхен стонал в подушку, сжимая простыни. Каждое движение задевало что-то внутри, рассылая волны удовольствия по телу. — Быстрее, — попросил он. Чонгук ускорился. Его бёдра двигались ритмично, сильно, вдалбливая Тэхена в матрас. Звук их тел, соприкасающихся снова и снова, наполнял спальню — влажные шлепки, стоны, прерывистое дыхание. Кровать скрипела в такт движениям. Тэхен потерял счёт времени. Он забыл своё имя. Забыл, где находится. Существовали только ритм, только жар, только член Чонгука внутри него и его руки, сжимающие бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. — Тэхен... Тэхен, посмотри на меня. Он обернулся. Чонгук наклонился, не сбиваясь с ритма, и поцеловал его — глубоко, влажно, кусая губы. — Я хочу видеть твоё лицо. Он вышел, и Тэхен заскулил от потери наполненности. Чонгук перевернул его на спину, закинул его ноги себе на плечи и вошёл снова — резко, глубоко, теперь глядя прямо в глаза. В этой позе он входил ещё глубже. Тэхен кричал, вцепляясь в его плечи, царапая кожу. Чонгук вдалбливался в него — сильно, быстро, жёстко, и его лицо, обычно такое сдержанное, безупречное, сейчас было открытым, уязвимым, искажённым удовольствием. Капли пота стекали по его виску, челюсть была напряжена, губы приоткрыты. — Чонгук... Чонгук, я сейчас... я не могу... — Давай, — выдохнул Чонгук, обхватывая его член рукой. Он двигал ладонью в такт толчкам, и Тэхен выгнулся дугой. — Давай, я держу тебя. Тэхен кончил с криком, выгибаясь под ним. Его сперма выплеснулась на живот и грудь, мышцы сжались вокруг члена Чонгука. Чонгук сделал ещё несколько резких, глубоких толчков и кончил следом, уткнувшись лицом в шею Тэхена и глухо застонав. Тэхен чувствовал, как горячая пульсация наполняет его изнутри. Чонгук рухнул на него, тяжело дыша, и они лежали так — мокрые, сплетённые, не в силах пошевелиться. Прошло несколько минут, прежде чем Чонгук приподнялся на локтях. Он посмотрел на Тэхена — раскрасневшегося, с припухшими губами и сияющими глазами — и улыбнулся. Не скупо, как обычно, а широко, открыто. — Это было... — начал Тэхен. — Да, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Это было. Он вышел из него осторожно, и Тэхен поморщился от ощущения пустоты. Чонгук лёг рядом, притянул его к себе, укрыл одеялом. — Я не хочу, чтобы это было на одну ночь, — сказал Тэхен, утыкаясь носом в его шею. — Я тоже, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Я тоже. Они пролежали так около часа, то проваливаясь в дрёму, то снова касаясь друг друга — лениво, изучающе. Тэхен гладил его грудь, обводил пальцем линию ключиц, считал родинки на плече. Чонгук перебирал его волосы и молчал — но в этом молчании было больше слов, чем в любых признаниях. Первым поднялся Тэхен. Натянул боксеры, накинул рубашку Чонгука — белую, всё ещё пахнущую им, — и босиком прошлёпал на балкон. Стеклянная дверь отъехала в сторону бесшумно, впуская морозный февральский воздух. Он достал из пачки, брошенной на столик у входа, сигарету. Прикурил, затянулся, оперся локтями о перила. Сеул внизу мерцал миллионами огней, и снег всё ещё падал — редкий, ленивый, кружащийся в свете уличных фонарей. Тэхен выпустил дым, наблюдая, как он растворяется в морозном воздухе, и улыбнулся своим мыслям. Дверь балкона отъехала снова. Он не обернулся — по шагам узнал. Чонгук подошёл со спины, и через секунду Тэхен почувствовал, как сильные руки обвивают его талию, а горячая грудь прижимается к спине. Чонгук был всё ещё обнажён — только накинул на плечи плед, который теперь укрывал их обоих. — Курить вредно, — раздался низкий голос прямо над ухом. Чонгук положил подбородок на его плечо. — Особенно детям. Тэхен усмехнулся, откидывая голову назад, ему на плечо. — Я не ребёнок, Чонгук. Ты только что очень хорошо в этом убедился. В ответ — тихий смешок, от которого по коже побежали мурашки. — Дерзкий. — Ты это уже говорил, — Тэхен повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Сегодня. В постели. Когда я... — Я помню, — перебил Чонгук, и в его глазах заплясали те самые бесы. Он не стал спорить. Вместо этого он медленно, не разрывая зрительного контакта, накрыл ладонью руку Тэхена — ту, в которой тот держал сигарету. Пальцы Чонгука легли поверх его пальцев, направляя. Он поднёс их соединённые руки к своим губам. Втянулся — медленно, глубоко, не отводя взгляда от глаз Тэхена. Тлеющий кончик сигареты вспыхнул ярче, осветив на секунду его лицо — острые скулы, припухшие от поцелуев губы, тёмные глаза. Дым выплыл из его губ тонкой струйкой и растаял в морозном воздухе. Чонгук задержал их руки у своего лица ещё на секунду, а потом отпустил — так же медленно, позволяя пальцам соскользнуть. Тэхен забыл, как дышать. — Неплохой табак, — сказал Чонгук. Голос был ровным, но глаза горели. — Ты... — Тэхен сглотнул. — Ты вообще не куришь. — С тобой, кажется, начинаю. Чонгук притянул его ближе, укутывая пледом плотнее. Тэхен докурил молча, чувствуя спиной тепло его тела и ровное биение сердца. Когда сигарета догорела, он затушил её о перила и выбросил в жестяную банку, стоявшую на балконе — видимо, для гостей. — Пойдём внутрь, — сказал Чонгук. — Замёрзнешь. — С тобой не замёрзну. Чонгук ничего не ответил, но Тэхен почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке где-то у виска. Они вернулись в спальню. Чонгук укрыл его одеялом, лёг рядом и притянул к себе. Тэхен уткнулся носом в его шею, вдыхая запах — секс, табак, и что-то ещё, чему не было названия, кроме как дом. — Я не хочу, чтобы ты уходил утром, — сказал Чонгук тихо. — Я и не собирался. — Я не об этом утре. Я обо всех. Тэхен поднял голову и посмотрел на него. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже не хочу уходить. Чонгук поцеловал его — медленно, нежно, без той голодной страсти, что была раньше, но с чем-то большим. С обещанием. Они уснули, переплетённые, под шум затихающей метели за окном. Весна пришла незаметно. Снег сошёл, кампус зазеленел, Джиён вернулась из Пусана. Тэхен старался вести себя как обычно, но что-то в нём изменилось, и Джиён это чувствовала. — Ты светишься, — сказала она однажды. — Я серьёзно. Ты как будто лампочку внутри включил. — Просто выспался. — Врёшь. Но я не давлю. Они встречались тайно. Выходные у Чонгука, вечера в мастерской, редкие ужины в ресторанах на другом конце города. Чонгук учил его пить виски и рассказывал об архитектуре — о линиях, о свете, о том, как здание должно дышать. Тэхен рисовал его спящим, читающим, работающим за ноутбуком. Они не говорили о будущем. Оба боялись. Осенью Джиён вернулась из Токио раньше, чем планировала. Она открыла дверь квартиры отца своим ключом. В гостиной горел приглушённый свет. На диване, укрытые одним пледом, спали двое. Её отец — на спине, обнимая кого-то за плечи. И этот кто-то — с растрёпанными каштановыми волосами и знакомой родинкой на щеке. Джиён застыла. Тэхен открыл глаза первым. Увидел её. Медленно сел, придерживая плед. — Блять, — прошептал он. Чонгук проснулся следом. Встретился взглядом с дочерью и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Тишина была оглушительной. Джиён медленно поставила сумку на пол. Скрестила руки на груди. Перевела взгляд с отца на Тэхена и обратно. Её лицо было непроницаемым. А потом она выдохнула и сказала: — Тэхен. Ты что, трахаешься с моим отцом? Тэхен сглотнул. — Технически... да. Джиён закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Открыла. — Сколько? — Девять месяцев, — признался Чонгук. — Джиён, я... — Подожди, пап, — она подняла руку, останавливая его, и снова посмотрела на Тэхена. — Ты. Мой лучший друг. Спишь с моим отцом. За моей спиной. Девять месяцев. — Я собирался тебе сказать, — Тэхен выглядел искренне виноватым. — Просто не знал как. «Привет, Джиён, я влюбился в твоего папу» звучит не очень. — «Влюбился»? — переспросила Джиён. Тэхен замолчал. Чонгук посмотрел на него с удивлением. Это слово ещё ни разу не звучало между ними. — Да, — тихо сказал Тэхен. — Влюбился. Джиён долго смотрела на них. Потом вдруг фыркнула, и её губы дрогнули в улыбке. — Господи, ну вы и идиоты. — Что? — хором спросили Чонгук и Тэхен. — Я говорю: вы идиоты, — Джиён подошла к дивану и плюхнулась в кресло напротив. — Тэхен, я тебя знаю четыре года. Ты никогда ни на кого так не смотрел, как на моего отца в тот первый вечер. Я думала, мне показалось. А папа... — она перевела взгляд на Чонгука. — Ты последние пять лет ходил с лицом человека, который забыл, как улыбаться. А последние месяцы я слышу по телефону другой голос. Чонгук молчал. — Я злюсь, — продолжила Джиён. — Злюсь, что вы мне не сказали. Но... — она вздохнула. — Пап, ты взрослый. Тэхен, ты тоже взрослый, хоть и ведёшь себя иногда как ребёнок. Если вам хорошо вместе... я не буду мешать. Тэхен выдохнул с облегчением. — Но, — Джиён подняла палец, — есть условия. Первое: больше никаких тайн. Второе: если Тэхен разобьёт тебе сердце, пап, я лично растворю его лучшие кисти в ацетоне. И третье... Она сделала паузу. — Вы женитесь — я подружка невесты. Или дружка жениха. Или кто там у вас будет. Чонгук закрыл лицо рукой. Тэхен расхохотался. — Замётано, Чон-донсэн. — Я тебе не донсэн, я теперь твоя потенциальная падчерица, придурок. Они заказали пиццу. Джиён сидела между ними на диване, болтала о Токио и воровала куски с тарелки Тэхена. Чонгук смотрел на них — на дочь и на человека, которого полюбил, — и чувствовал, как что-то давно сломанное внутри наконец-то начинает срастаться. Вечером, когда Джиён уснула в гостевой спальне, Чонгук и Тэхен стояли на том самом балконе. Город внизу мерцал огнями, и осенний ветер трепал их волосы. Чонгук обнимал Тэхена со спины, положив подбородок ему на плечо — совсем как в ту первую ночь. — Ты сказал ей, что влюбился, — произнёс Чонгук, не глядя на него. — Да. — Это правда? Тэхен повернулся и посмотрел ему в глаза. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Я люблю тебя с того самого дождя в октябре. Я люблю твои руки, твой голос, то, как ты щуришься, когда смотришь на чертежи. Я люблю, как ты молчишь, и то, что ты говоришь, когда решаешь заговорить. Я люблю тебя, и мне плевать, сколько тебе лет и чей ты отец. Чонгук долго смотрел на него. А потом притянул к себе и поцеловал — медленно, глубоко, будто ставил печать. — Я тоже тебя люблю, — сказал он, оторвавшись. — Я не говорил этого никому после развода. Думал, разучился. — Не разучился, — Тэхен улыбнулся и прижался к его груди. Они стояли так несколько минут, слушая шум города внизу и дыхание друг друга. А потом Тэхен, не отстраняясь, потянулся к пачке, лежащей на перилах, и вытащил сигарету. Чиркнула зажигалка. Тэхен затянулся, выпустил дым в ночной воздух. Чонгук вздохнул. — Ты снова куришь? Тэхен обернулся через плечо, и в его глазах заплясали те самые черти. Он растянул губы в нахальной улыбке и выдохнул дым куда-то в сторону. — А что, папочке не нравится? Чонгук закатил глаза, но губы его дрогнули в улыбке. — Ты невыносим. — И всё равно любишь. — К сожалению. Чонгук взял его за подбородок, повернул к себе и накрыл его губы своими. Поцелуй был медленным, глубоким, с привкусом табака и обещания. Тэхен прикрыл глаза, растворяясь в этом моменте — в тепле его губ, в силе его рук, в шуме города где-то далеко внизу. Когда они оторвались друг от друга, сигарета всё ещё тлела в пальцах Тэхена. — Докуривай, — сказал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — И пошли в кровать. Тэхен сделал последнюю затяжку, глядя Чонгуку в глаза, затушил сигарету о перила и бросил в банку. — Идём, — сказал он, беря его за руку. — Уложу тебя спать, старичок. Чонгук прищурился. — Договоришься — и пойдёшь в угол. Тэхен обернулся, прикусив губу и глядя на него из-под полуопущенных ресниц. — А можно вместо угла... стоя на коленях отработаю? Взгляд Чонгука потемнел. Он притянул Тэхена к себе за поясницу и низко, хрипло произнёс ему в губы: — Иди в спальню. Сейчас проверим, как ты умеешь отрабатывать. Тэхен улыбнулся — широко, довольно, предвкушающе — и первым шагнул с балкона в тёплую полутьму квартиры. Стеклянная дверь закрылась за ними, оставляя ночь, город и осенний ветер снаружи.