Я учту

Львов встретил его привычной легкой пасмурностью: Харьков подпривык к такой погоде и вечному отсутствию хозяина города на месте. Он привык приезжать на пустой вокзал, привык ждать рассеянного интеллигента, привык наблюдать, как меняется эта дымка утонченной чуть горделивой задумчивости на лице Льва. Харьков вообще предпочитал все оценивать привычками. Не задумывался о том, что и как чувствовал, как и любой, взрощенный на фундаменте индустриализации и советского «надо» город. Привычки были его реальностью, даже плохие. Особенно плохие. Ездить во Львов он привык еще после войны: вел расследования от имени КГБ, следил за порядком в недавно присоединенном обратно к «нерушимому» западного для них всех Львова, злящегося когда с ним говорили по-русски. Привычкой стала пара (или больше) стопок водки в поезде по дороге, отсутствие встречающих и ходьба пешком до квартиры по обыкновению заспанного Галицкого. Не то чтобы тот был против гостей, скорее даже наоборот — Лев определённо чувствовал себя одиноко и загнанно в этой советской реальности. Советы распались, а привычки остались. Кирилл и так многим пожертвовал, вынужден был от многого отказаться, когда внезапно на местах, где еще недавно были дороги к близким людям, оказались границы стран. Впрочем, новые возможности в целом ситуацию сглаживали. А до Львова он теперь ездил с другой целью: налаживал связи с Западом. Собрав через дымку хлынувших в страну запрещенных веществ остатки предпринимательской жилки, Харьков быстренько начал крутиться в нужных местах, ища, куда бы податься в новой политической обстановке. А вот Львову, кажется, ничего такого не нужно было: у него и старые связи неплохо сохранились. Пару раз они вот так засиживались в старой квартире: бывший КГБист и бывший политзаключённый и военный преступник. Только не за кружкой чая и стопкой водки, а за чем-то... Крепче. Харьков подумал о том, что Львов наверняка успел уже без него нарыть очередной химии. Тем не менее, пропускать веселье не хотелось. Он бережно огладил в кармане пакет с порошком и заспешил по улицам, нащупывая на поясе пистолет: все таки, не местный был. Мужчина прикурил на ходу, щелкая импортной зажигалкой и привычно затягиваясь вонючей горечью. Сигареты тоже были европейские, в крепкой, с острыми углами и яркими надписями упаковке, средней толщины и длинные, легко ложащиеся в пальцы. Таких надолго хватало, по крайней мере Кирилл успевал дойти от вокзала до улицы Льва, скурив всего пару. В подъезде винтажного здания слегка несло сыростью и пылью: консьержа не было уже которую неделю. Львов жил на втором этаже, в квартире с балконом и видом на внутренний двор. Харьков взлетел по гулкой лестнице, не чувствуя ног, когда стучался в дверь. От приглушенных шагов в коридоре у него свело приятно живот: выполненная привычка, поставленная галочка провоцировали ингибиторы захвата гормонов счастья... А может просто Галицкий на пороге был неприлично красив. — Все уже скурил? — вместо приветствия поинтересовался Кирилл, переступая порог и на пару секунд прижимая Льва к стене. Тот заполошенно вздохнул, глядя на него чернющими глазами: зрачок затопил радужку до предела. — Ні, тільки почав, — снисходительно ответил он, слегка сжимая ладонями плечи Харькова. На Льве были какие-то домашние пижамные шорты — заметил Харьков. Совсем короткие, так что подтянутые худые голые ноги с легкими, почти невидными белыми волосками были перед ним как на ладони. Бледные и изящные. Он без слов сгрёб Галицкого в охапку, прижимая к себе, явно уже пребывающего под кайфом. Потащил в комнату, не забыв запереть дверь: время неспокойное, мало ли, кто позарится на весьма не бедный дом. — Ждал меня? — проронил Харьков как-то безразлично, жадно мацая подрагивающее в кайфе стройное тело. — Скажи, что тебе больше никто не нужен... — А тобі?... — внезапно спросил Львов. Он редко что-то у Кирилла спрашивал, предпочитая продолжать эту игру в следователя и заключенного. Вот только тронуть себя просто так Галицкий бы все равно ему не позволил. Он пытался вывести Кирилла на слова о чувствах. Харьков такие вещи на дух не переносил, а потому без ответа впился куда-то рядом с губами Льва, оставляя красные следы от губ и зубов на его лице. Привычным движением скользнул под мешковатый свитер, оглаживая ладонью плоский живот, белую, почти бархатную кожу. Каким же Галицкий был невыносимо утонченным... Приятным на ощупь. Харьков жадно бросил взгляд на прикроватный столик, цепляя взглядом разложенные и аккуратно расфасованные дороги чего-то белого. Что ж, ему явно не помешает. Львов пьяно охнул, когда его потащили куда-то за талию, роняя на диван. Кирилл прильнул щекой к его коленке, зажал одну ноздрю, склоняясь на зеркало. Некрасиво не угоститься заботливо подготовленным... Слизистую обожгло привычно, нос забился, пьяная дрожь ударила в конечности. Он смазанными движениями вцепился в шорты Галицкого, почти разрывая их безжалостно. Стащил куда-то, оставляя болтаться в районе лодыжек вместе с трусами, подхватил широкими ладонями узкие бедра Львова, притягивая того к себе и склоняясь над таким же блондинистым пахом. — Боже, ось так, з порога, — пробормотал тот, впрочем, никаких попыток к сопротивлению не предпринимая. — Добре, швидше вже... И застонал, откидываясь на кресло, когда Харьков, трясясь в наркотическом опьянении, огладил почти сухим языком его член, почти сразу заглатывая. Львов везде был приятным на ощупь, его хотелось облизать и обсосать целиком — подумалось пьяному Кириллу. Реальность куда-то поплыла, пока он с каким-то упоением, захлёбываясь то ли в пьяном угаре, то ли от осознания, какая ценность в его руках (и во рту), мацал бледные бедра Львова, пытаясь не упасть: накрывало изрядно. Однако энтузиазм Харькова его не смутило, он словно отдельно от физически полувменяемого состояния продолжал, хлюпая слюной, впиваться губами в член Львова, сглатывая текущую по языку естественную смазку. Галицкий, явно чем-то все же не довольный, цеплялся за кресло, с наслаждением вскидывая бёдра навстречу мокрому рту. Кажется, он всё-таки был не настолько под веществами, чтобы лишить себя удовольствия кончить. Лев лениво приоткрыл глаз, наблюдая за Харьковом, прикрывшим глаза и явно не намеренным продолжать продуктивный разговор хоть в какую-то сторону. В его распоряжении оставалась довольно нехитрая манипуляция. Внезапно затылок Кирилла плотно вжали в чужой пах, а нежный плывущий голос сверху проворковал: — Так потрібен я тобі? Тільки я, Харкове, чи що? Чому я тобі потрібен? — член плотно упирался в горло, мешая нормально осознавать реальность. Харьков почти разрыдался, хлюпая забитым от нюханья носом. Вопросы Львова еще сильнее мешали дышать. Впрочем, член во рту пока оставался его слабым оправданием и освобождал от необходимости ответить. А Галицкий явно был намерен издеваться до конца. — Я так більш не згоден, — показали он головою. — Ну же, подумай, Харкове, ти занадто довго від цього втікав. Навіщо ти це робиш, навіщо до мене приходиш, відповідай тепер. Я хочу знати правду. Горло слегка начинало першить от неподвижности. Кирилла затрясло, слова Львова давили на мозг, мысли путались ужасно. Он жалко хлюпнул, упираясь ладонями в бедра мужчины и тихошевелч губами на его члене. Тот очевидно заметил эту очередную попытку отвлечься от вопросов. Дернул Кирилла за волосы, словно выдирая игрушку изо рта ребенка. — Сука, я люблю тебя, я ж люблю, — еле шевеля языком, выдохнул он, приподнимая голову. Сам не понял, почему пришла именно эта мысль. Но давась она отчего то легко. Почти черные глаза Львова несколько секунд всматривались в него, пытаясь прочесть такую-то одному ему известную правду. А может Гаилицкий, нанюхавшись, начал новил галюны. — Я врахую, — улыбнулся Львов, притягивая его за волосы и оставляя лёгкий мазок губами. Привычка была нарушена: Харьков никогда не целовался после минета, если не пролоскает губы. А еще он не нюхал дороги, отсасывая своему бывшему заключённому. И не говорил тому какую-то жуткую чушь. Жадно причмокивал губами, с позволения Льва возвращаясь к начатому. Привычка шла нахуй. Кроме одной: он был до одури не в себе. На трезвую голову Харьков бы такую хуйню не вытворил — подумал он, сглатывая оказавшуюся на языке солоноватую сперму и придерживая дрожащие в оргазме бедра Льва. «Сука, я же люблю тебя, я люблю тебя» «Я учту»