Из тысяч языков любви

Брюс выразительно посмотрел на батарею, но ничего не сказал. Он вообще старался помалкивать после небольшой истерики с битьем пластиковой посуды и игрой в сорсо с подушками. Валерия ответила ему раздраженным взглядом, вжимаясь в деревянную окантовку спиной сильнее. Будто назло. — Тебе же больно, — не выдержал Уэйн наконец. — Да ты сам капитан очевидность, — в голосе не было злости. Кошка уже выпустила пар получасом ранее. Она злилась на всё: на снег, заваливший весь мир непроходимым слипшимся комком, сценментированными в плотную стену снежинками; на Брюса, который влезет без мыла и вазелина туда, куда не просили; на Грэйсона, по вине которого оказалась должна Мамору; снова на Брюса за то, что выставил ее вон в критически сложный момент. На всю эту галиматью с неудавшейся инсценировкой собственной смерти. И снова на Грэйсона — за то, что сдал ее Брюсу! Как ни крути, во всем получался виноват Дик. Ну и фиг с ним. Дик где-то в Готэме или Бладхэйвене. Или ещё где. А Брюс здесь, рядом. Весь такой… влюбленный? — Я просто за тебя беспокоюсь. — Побеспокойся за кого-нибудь другого. Брюс источал укоризненность всем своим видом. — Как ты вообще можешь заикаться про заботу после всего, что сделал? — Признаю, — он поднял руки в примирительном жесте, — я наговорил тебе тогда… Но Лера только отмахнулась: — Ты прилетел сюда, чтобы разрушить всю мою жизнь, которую я построила за эти месяцы. Ты выследил меня. И загнал. Как дичь. Шокировал своим постановочным падением с высоты. Накачал снотворным. Приволок в отель. Сдал Мамору. Буквально купил меня у него! А сейчас я вынуждена торчать здесь с тобой в этом номере, когда ты контролируешь мой каждый шаг! Еще и… это. Что “это” она постеснялась уточнить, но Брюс прекрасно понял. От стресса, бега по заледеневшему Чикаго, холода, снова стрессу и стрессу опять, бедная девушка столкнулась с тем, что ее цикл начался невовремя. Да к тому же ещё и с ужасными бонусами в виде боли и чрезмерной обильности. Так что, еще раз: он ни в коем случае не винил Валерию в том, что ее настроение было чуть хуже, чем погода за окном. Он пытался на правах сына доктора медицинских наук объяснить, что горячий воздух и жесткая решетка батареи не лучший вариант для ее поясницы. Но прикусил язык, когда Вэлэри высказала ему, что права голоса у человека, чья поясница никогда так не болела, нет. Он не стал напоминать, с чем на самом деле приходилось сталкиваться его позвоночнику и всему прилегающему. Потому что, да… любил её, а не хотел выиграть спор чьей спине больнее. И где-то на этом моменте случился скандал. Потому что, оказывается, признание в любви требует прохождения всех пяти этапов принятия неизбежного. Отрицание благополучно они прошли вчера. Когда, очевидно, воровка решила, что “до утра рассосётся”. Но когда утром на старый вопрос получила старый ответ: «—Какого хрена? —Такого, что я люблю тебя», наступила вторая фраза. Гнев. — Да ты не можешь любить меня! — Брюс увернулся от диванной подушки. — Какого чёрта, Уэйн? Что за приколы? Это, чтоб ты знал, ни разу не смешно! — Пожалуйста, просто успокойся..? — Не говори мне успокоиться! Пока я не сказала, куда тебе пойти и что там сделать! На самом деле, уже сказала. Но после того, как владелец отеля сообщил, что свои инструменты для похабных деяний не отдаст, смирилась. — Ты же знаешь, что от нервов становится только хуже… — Да? И кто в этом виноват? — Прости. — А от подавленных эмоций, по-твоему, всё сразу же придёт в норму? После предложения о расслабляющем массаже, Брюс даже не стал уклоняться от очередного летящего в него снаряда. Д'Кат оценила и позволила ему заварить травяного чаю по семейному рецепту из дневника отца. — Хоть кто-то из Уэйнов умел заботиться о женщинах. Брюс выразил активное согласие и сочувствие, что немного смягчило гнев любимой. Но больше о своих чувствах решил не заикаться. Подальше от тяжких телесных. До “торга” они так и не дошли. Казалось, Д'Кат немного успокоилась, но всё ещё не испытывала восторга от вынужденной компании и предстоящей поездки в Готэм. Она также не задавала вопросов, зная, что ответы её не порадуют. Берегла своё ментальной здоровье и спину как могла. Правда, от одного все-таки не удержалась. Двухкомнатный номер не особо располагал к уюту. Проходные комнаты, деревянные стены, сквозняки и расшатанная мебель. Тяжелые пуховые подушки. Белые простыни, стёганные одеяла. Прошедшей ночью случилась кровавая неприятность, рано или поздно настигающая любую женщину с нерегулярным циклом. Уэйн проснулся от звуков борьбы с постельным бельём и моющими средствами. В этом, бесспорно, очаровательном местечке с налётом лёгкого деревенского шарма, не предполагалось наличие стиральных машинок в номерах. Поэтому Брюс застал Кошку в ванной, когда она взбалтывала крепкую пену из гостиничного шампуня и какого-то средства для мытья посуды. На полу рядом с ванной валялась скомканная простыня со следами жестокого убийства. Поэтому он отправил девушку спать к себе, а сам занялся уборкой. Надо сказать, она пыталась посопротивляться для прилия, но без особого энтузиазма. Усталость залегла вальяжным хищником в глубоких тенях под глазами. Она очень устала — Брюс это видел. Поэтому и отправил к себе, не боясь, что воровка попробует ускользнуть. Ей тоже надо спать, в конце концов. И сон приковал ее к изголовью кровати не хуже шелковой ленты на тонких запястьях. Так что на день она обосновалась в его комнате, ближе к выходу, что заставило Уэйна здорово понервничать. С одной стороны: куда она денется в такую метель? С другой: действительно — куда? Белье хорошо просохло на раскаленной батарее. Так что к вечеру Брюс занялся тем, чем обычно занимаются горничные, а именно перестилал кровать. Простыня; одеяло; покрывало. Подушки. Очередная увесистая подушка подлетела в руках и шлепнулась на валик дивана-кровати, взметая облачко перьев, когда из-за двери показалась Д'Кат. — А что ты делаешь? — она кивнула с любопытством на уже хорошенько взбитые подушки под стеной. — Взбиваю тебе подушки. Я видел, что ты это делаешь и решил помочь… ну, твоя спина, знаешь… Бух. Бух. Бух. Звук был таким, словно кто-то забивал мягкие сваи в диван. Д'Кат задумалась: а делал ли это Уэйн дома? На каких подушках он спит? Спит ли он на подушках? Да боже, спит ли он вообще? Но отчего-то именно это простое действие, обыденное и привычное, удивило Кошку больше всего. — Ты чертов сталкер, — с настороженным восхищением отметила она. — Черт, ты решил взбить мне подушки. Это чертовски мило. И странно. Но больше мило. Брюс слышал в ее голосе смех и сам не смог сдержать кривой осторожной улыбки. Он не надеялся покорить девушку чем-то подобным. Просто хотел сделать для нее всё правильно, как она любит, как она привыкла. Вернувшись к себе в комнату, зарывшись носом в подушку, хранящую запах волос Валерии, Брюс про себя решил, что ни за что не перестанет повторять ей о своей любви. Не обязательно ведь говорить словами?