божьи благословение

Восемь лет Говорят, такой срок в маске должен закалять, превращая мягкое сердце вчерашнего подростка в несокрушимый титан. Но на деле Питер чувствовал себя не закаленным клинком, а старой, изъеденной ржавчиной пружиной, которая вот-вот лопнет. Окружающие могли твердить что угодно о его опыте и выдержке, но они видели лишь красно-синее трико, а не то, что под ним. Питер ненавидел эту жизнь. Точнее, он научился её ненавидеть. События последнего месяца окончательно выбили почву у него из-под ног, превратив привычную рутину супергероя в бесконечный кошмар наяву. Гарри… эта чёрная, пульсирующая слизь, пожирающая всё на своём пути. Хаос, захлестнувший город, словно сточная канава, вышедшая из берегов. И как финальный аккорд в этой симфонии краха — очередное расставание с Эм-Джей. Тишина в их пустой квартире била по ушам сильнее, чем взрывы в центре Манхэттена. В какой-то момент он поймал себя на пугающей мысли: а что, если всё это — не просто череда неудач? Что, если сам Господь Бог решил лично выписать ему счёт за каждый просчёт, за каждую ошибку, совершённую за эти восемь лет? Словно Вселенная наконец-то решила наказать его за то, что он слишком долго пытался быть тем, кем быть невозможно. Последние дни стали ещё невыносимее, хотя теперь у Питера наконец-то появилась возможность выдохнуть — пускай всего на пять минут, пока лёгкие ещё жгло от затяжного прыжка. Он был искренне рад за Майлза. Парнишка повзрослел, окреп и стал по-настоящему самостоятельным героем, который без лишних вопросов брал на себя спасение всех и каждого. Наблюдая за ним, Питер невольно ловил дежавю. В каждом движении Майлза, в его неудержимом желании помочь он видел себя — того самого школьника из Квинса, который когда-то впервые примерил самодельный костюм. Но за этой гордостью всегда следовал горький привкус. Мальчишка справлялся отлично, и Питер понимал: это потому, что у Майлза был наставник. Кто-то, кто мог подсказать, подстраховать или просто дать понять, что ты не один в этом безумии. У самого же Питера в те годы не было никого, кроме собственных ошибок и пустых разговоров с отражением в зеркале. Ему пришлось выгрызать свой опыт зубами, в одиночку проходя через ад, в котором Майлзу теперь помогали выжить. И это осознание давило на плечи сильнее любого груза, который он когда-либо поднимал. Увольнение не просто добавило проблем — оно стало грёбаным финишем. Питер иногда ловил себя на тихом, дёрганном смешке, думая: «Ну куда ещё хуже?». А жизнь, сука, будто только и ждала этого вопроса, чтобы вывалить на него очередную порцию дерьма. Единственное, что удерживало его от того, чтобы окончательно съехать кукухой — это дом Мэй. Хоть какая-то крыша над головой, которую удавалось отстаивать перед банком, из последних сил вгрызаясь в выплаты по кредиту. Кое-как ввалившись через окно, он швырнул рабочий рюкзак в угол комнаты — тот глухо приземлился где-то в темноте. Плевать. Голова разрывалась от боли, а тело не просто ныло — его буквально выворачивало наизнанку. Удар Рино был тяжёлым, как падение бетонной плиты, а этот грёбаный Алексей, поливающий его отборным русским матом весь бой, до сих пор набатом гудел в ушах, окончательно выжигая мозг. В такие секунды больше всего на свете хотелось просто сорваться. Забить на всё и творить любую хуйню, которая взбредёт в голову. Просто выплеснуть всё это напряжение, не думая о последствиях. Но клеймо «правильного парня», идеального племянника и грёбаного наставника впечаталось в самую подкорку. Это была его личная тюрьма, которая не выпускала на волю, даже когда он едва находил силы, чтобы просто снять маску. Экран телефона то и дело вспыхивал в темноте комнаты. Приложение, которое Ганке склепал для «паучьего дуэта», разрывалось от уведомлений: сообщения об ограблениях, сводки о преступности, бесконечный шум ночного города. Обычный белый шум его проклятой жизни. Но одно сообщение выбивалось из общего потока. «Занят?» Номер не определён. Анонимный, незаконный, вечно меняющийся. Этот человек менял сим-карты чаще, чем Питер латал костюм, переезжал из отеля в отель, из одного заброшенного дома в другой. Непостоянный, хаотичный… настоящий хаос во плоти. Питер лениво вытянул руку и притянул телефон к себе паутиной. Пальцы плохо слушались, и гаджет чуть не прилетел ему прямо в переносицу. Паркер хмыкнул, чувствуя, как по губам расползается горькая ухмылка. Хоть бы это не оказалась очередная лютая хуйня, в которую он ввалится с головой. А ведь ввалится, он себя знал. Тяга к саморазрушению у него всегда была в приоритете. «Нет», — коротко набрал он и нажал «отправить». Ответ прилетел почти мгновенно, будто на том конце только и ждали этого слова: «Жду как всегда». Питер шумно выдохнул, глядя в потолок. Желания снова цеплять паутину за карнизы и летать по городу не было от слова «совсем», а уж топать пешком на другой конец города — тем более. Кое-как наскребя остатки сил, он натянул первое, что попалось под руку из гражданского шмотья, и сиганул в окно, на ходу натягивая маску.

***

Ветер бесцеремонно забирался под одежду, выдувая последние крохи тепла, а перед глазами то и дело всплывал интерфейс приложения. Питер краем глаза наблюдал, как запросы в «ЧПД» исчезают один за другим. Майлз работал на износ, вычищая улицы. «Молодец. Хоть у кого-то задался вечер», — горько подумал Питер, прежде чем приземлиться на знакомый гудрон. Адская Кухня. Район как район, со своим специфическим шармом из запаха мочи и дешёвой еды, но одна из пятиэтажек здесь явно выделялась своим обшарпанным видом даже на общем фоне. Слегка разминая затёкшую шею и ноющее после Рино плечо, Питер поплёлся вперёд. Тяжёлые шаги отдавались в голове гулким эхом. — Ай, блядь, ну ты и копуша! Я уже задолбался тут балки подпирать, — раздался до боли знакомый, дребезжащий голос. Дэдпул отлепился от железной конструкции и сделал пару шагов навстречу, картинно цокая языком. Его красно-чёрный костюм в лунном свете выглядел на удивление потасканным, но энергии в этом придурке всё равно было через край. — Что опять? Я и так до дерьма устал, — выдохнул Питер, стягивая маску. Ему было плевать. Скрывать лицо от Уэйда давно не имело смысла. Лицо Паркера выглядело паршиво: тёмные круги под глазами и синяк на скуле после встречи с Рино добавляли ему лишний десяток лет. Вместо ответа наёмник небрежным жестом кинул ему пачку сигарет. Следом послышался приглушённый, но многообещающий звон — Уэйд пнул ногой ящик с пивом, стоящий у его ног. — Вылезай нахрен из своей супергеройской жизни и просто расслабься, — голос наёмника прозвучал непривычно низко. В нём не было привычного паясничанья или шуток. Уэйд говорил почти спокойно, и в этой интонации сквозило странное понимание. Несмотря на всё своё безумие, наёмник чертовски хорошо умел подбирать ключи к чужому состоянию. Питер вытащил сигарету и принялся рассеянно шарить по карманам в поисках зажигалки. Пальцы едва заметно дрожали — то ли от холода, то ли от адреналинового отката. Наконец, чиркнув колёсиком, он прикурил, с наслаждением втягивая едкий дым. Эта привычка появилась в его жизни так же внезапно и бесцеремонно, как и сам Уэйд. Пару месяцев назад, во время очередного «спасения человечества» от группы фанатичных террористов, Питер поймал пулю. Прямо рядом с сердцем, не считая ещё пары дырок в менее критичных местах. Тогда, истекая кровью в каком-то вонючем, обдристанном переулке, он был уверен, что это всё. Конец. Представлял, как его остывший труп найдут местные бомжи, и газеты потом будут глумиться над тем, как нелепо сдох «защитник Нью-Йорка». Но в тот день боженька решил сменить гнев на милость. Или просто приколоться. Наёмник нашёл его первым. Уэйд что-то ворчал, спорил сам с собой и фыркал, но в итоге притащил полуживого Паркера в свою берлогу. Сам вытащил пули, сам заштопал и обработал раны, не особо церемонясь с анестезией. Питер провалялся у него целую неделю. Телефон разрывался от сотен пропущенных: Майлз паниковал, Эм-Джей обрывала линию, даже Рио присылала сообщения. А Питер просто лежал, слушал бредни Уэйда и впервые за восемь лет никуда не бежал. Именно тогда он и выкурил свою первую сигарету — просто чтобы заглушить вкус железа во рту и вечный гул в голове. Тогда, в бреду и с дырками в теле, он доверился почти без задних мыслей. Снял маску, прохрипел слова благодарности и всерьёз собирался отдать наёмнику последние центы, что завалялись в карманах. Уэйд на это только ржал ему в лицо — громко, до икоты. А потом просто хлопнул Питера по окровавленному плечу и протянул банку. Тогда Паркер впервые выпил залпом, не чувствуя ни вкуса, ни жжения в горле. И его прорвало. Он вывалил на Уэйда всё: про смерть Мэй, про грёбаную «Зловещую Шестёрку», про Гарри, который превращался в нечто монструозное. Уэйд слушал. Сказал, что про чёрную слизь слышал, хоть его и не было в городе, и впервые в жизни искренне пожалел, что свалил в тот момент. Питер ведь сразу понял, кто перед ним. Уилсон — наёмник, убийца, человек, который забирает жизни по прайсу. В первые дни мозг Паркера ещё пытался сопротивляться, выдавая привычный диссонанс. «Ты не должен», «Жизнь священна», «Большая сила — это, блядь, большая ответственность». Но в тот момент что-то внутри окончательно переклинило. Громкий щелчок — и старые принципы рассыпались в прах. Питер просто забил на эти бредни, задвинул голос совести куда-нибудь поглубже в подсознание и сделал очередной глоток пива. Ему больше не хотелось быть героем. Ему хотелось, чтобы его просто оставили в покое. Стоило только попытаться взять мысли в узду, как он снова провалился в себя, вязнув в воспоминаниях, словно в той самой чёрной слизи. Резкое прикосновение кожаной перчатки к шее заставило Питера вздрогнуть. Дрожь пробежала по позвоночнику, вырывая его из оцепенения. На плечо тяжело опустилась голова Уэйда. Его маска была задрана до самого носа, открывая вид на изуродованную кожу. Плод ёбли авокадо с пепперони — как он сам себя называл. Раньше Питера бы вывернуло наизнанку от одного взгляда на этот рельеф из шрамов, а сейчас… сейчас это казалось чем-то до боли родным и честным. Никакого глянца, никакой лжи. — О чём задумался, малыш? — хриплый голос коснулся самого уха. Уэйд умел это — находить лазейки в его защите, пробираться под кожу так мастерски, что Питер буквально плавился, теряя волю к сопротивлению. — Думаю о том, как мы познакомились, — цокнул Питер, чувствуя, как табак и хмель начинают приятно туманить мозг. — О-о-о, как мило! Думаешь о нас? Это так чертовски романтично, — Уэйд стянул маску окончательно и швырнул её куда-то на гудрон, как ненужный хлам. — Твои дырки тогда были такими прикольными, глаз не оторвать. Уилсон не дождался ответа. Его сухие, потрескавшиеся губы коснулись шеи Питера, обжигая холодом и чем-то первобытным. Питер невольно подался назад, навстречу этому движению, чувствуя, как грубая кожаная перчатка медленно скользит вверх — от живота к груди, сминая ткань футболки. Жаркое, прерывистое дыхание Уэйда опаляло шею, и эта близость дурманила похлеще любого пива. Он крепко закусил губу, до боли, до привкуса крови, отчаянно пытаясь удержать внутри стон, который уже рвался наружу. Но сопротивляться Уэйду, когда ты разбит вдребезги — задача невыполнимая. — Бля-а-а-а… — всё-таки сорвалось с его губ хриплым, ломаным звуком. Питер уткнулся лбом в плечо наёмника, чувствуя, как остатки напряжения выходят вместе с этим выдохом. — Я бы выдал какую-нибудь шутку, Уэйд, честное слово… но я так заёбался. Он не выдержал и коротко, почти истерично фыркнул, прикрывая глаза. Смех смешался с усталостью, создавая какой-то дикий коктейль в груди. В ответ Уэйд не стал разглагольствовать. Он просто резко, по-хозяйски впился зубами в кожу на его шее, оставляя метку, которая явно будет заживать дольше, чем царапины от Рино. — Просто расслабься, — прорычал Уилсон прямо ему в кожу, и в этом приказе не было места для возражений. Уэйд без лишних церемоний потянул его вниз, на холодный, пропахший сыростью и пылью бетон, нависая сверху тяжёлой, уверенной скалой. Кожаные перчатки и рубашка Питера полетели куда-то в сторону, следом отправилась и футболка, обнажая бледную кожу, покрытую свежими отметинами недавних боёв. Питер почувствовал, как спину обжёг холод крыши, но жар, исходивший от Уэйда, моментально перекрыл это ощущение. Уилсон медленно прошёлся сухими, горячими губами по его телу, оставляя за собой дорожку из острого предвкушения. Питер зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали белые звёздочки. Он чертовски обожал эти прелюдии. Всю свою жизнь он был тем, кто несёт ответственность, кто принимает решения, кто держит мир на своих плечах. Но здесь, с Уэйдом, он мог позволить себе роскошь быть ведомым. Отдать контроль, подчиниться этой хаотичной силе и просто… не думать. Уэйд на секунду прервался и поднял на него взгляд из-под ресниц. В его глазах плясало опасное, торжествующее пламя. Ухмыляясь своей изуродованной, но такой нужной сейчас ухмылкой, он ловким движением освободил Питера от тесных, впивающихся в кожу джинсов. Паркер судорожно выдохнул, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается его возбуждения, и тут же сменился обжигающим теплом рук наёмника. — Придётся без проникновения, я в этой спешке забыл смазку, — прорычал Уэйд, бесцеремонно переворачивая Питера на живот. Послышался резкий звук расстёгиваемой молнии — наёмник освобождал себя из тесных тисков красно-чёрного костюма. Паркер на секунду опешил, утыкаясь лицом в холодный изгиб локтя. — Спешил куда? — выдохнул он. У него было к Уэйду миллион вопросов, но Уилсон всегда мастерски уходил от ответов, оставляя после себя только хаос и недосказанность. Питер слегка поморщился, чувствуя, как шершавый бетон безжалостно царапает кожу на локтях. «Заебись, ещё и эти царапины Майлзу объяснять», — пронеслась в голове мимолётная мысль. — Сожми бёдра, — уже более торопливо, с заметным возбуждением в голосе приказал Уэйд. Он слегка плюнул на ладонь, быстро подготавливая их обоих к тому, что должно было произойти. Питер подчинился без раздумий. Он плотно сжал бёдра, ощущая, как горячая плоть Уэйда вклинивается между ними, изредка дразняще касаясь яиц. Приятные ощущения захлестнули его мгновенно, выбивая остатки кислорода из лёгких. Он отчаянно пытался сдерживать стоны, закусывая губу — чёрт знает, вдруг кому-то из жильцов этой пятиэтажки приспичит выйти на крышу покурить и проверить, что за шум. Ритмичное трение между бёдрами и случайные касания их тел друг друга превратились в какую-то безумную симфонию. Каждое движение Уэйда отдавалось острой вспышкой: боль от царапающихся о бетон локтей и ноющих рёбер смешивалась с чистым, концентрированным удовольствием. «Чтоб тебя, Рино… чтоб тебя…» — это была последняя членораздельная мысль, прежде чем мир окончательно сузился до этой крыши и тяжёлых толчков Уэйда за спиной. Это была дикая смесь, которая наконец-то позволила Питеру отключить мозг. Темп становился всё более рваным, неистовым. Уэйд за спиной дышал тяжело, как загнанный зверь, и каждый его толчок отдавался в разбитых рёбрах Питера тупой, пульсирующей болью. Но именно эта боль помогала держаться за реальность, не давая окончательно сойти с ума от удовольствия, которое стягивало низ живота в тугой узел. Питер сильнее вжался лицом в сгиб локтя, заглушая хриплый вскрик, когда пальцы Уэйда до боли впились в его бёдра, фиксируя в нужном положении. Трение стало почти невыносимым — жарким, влажным, сводящим с ума. — Давай, Паучок… — прорычал Уэйд где-то над самым ухом. И Питера прорвало. Звёзды перед глазами вспыхнули сверхновой, и он наконец-то кончил, содрогаясь всем телом на холодном бетоне. Стон всё-таки вырвался наружу — сорванный, надтреснутый, полный той самой усталости, которую он копил восемь лет. Спустя пару секунд Уэйд с коротким, резким рыком последовал за ним, наваливаясь всем своим весом сверху и придавливая Питера к крыше. Наступила тишина. Оглушительная, тяжёлая, нарушаемая только их прерывистым дыханием и далёким гулом ночного Нью-Йорка. Питер лежал, уткнувшись щекой в шершавый гудрон, и чувствовал, как пот остывает на коже под порывами ночного ветра. Ему было чертовски холодно, локти ныли от содранной кожи, а в голове всё ещё стоял шум. Уэйд не спешил уходить. Он так и лежал сверху, уткнувшись носом в затылок Питера, и его сердцебиение — такое же неровное и хаотичное — постепенно выравнивалось в такт с паучьим. — Ты так и не ответил, — гулко проговорил Питер, его голос прозвучал приглушённо, вдавленный в бетон тяжестью собственного тела. Он не пытался подняться, позволяя Уэйду и дальше нависать сверху, делясь остатками тепла. — Ухожу уже утром. Заказ, — коротко отозвался Уэйд, и в его голосе снова прорезались те самые знакомые сухие нотки. Он ласково, почти по-отечески взъерошил спутанные, потные волосы Питера, оставляя на них запах пороха и кожи. Это не было сюрпризом. С Уэйдом никогда не было стабильности, её не существовало в самой его природе. И вряд ли когда-нибудь будет. Уилсон был как стихийное бедствие: ворвался, разрушил тишину, выжег всё внутри и исчезнет так же внезапно, как и появился. — Удачи, — бросил Питер, наконец отстраняясь. Он сел на холодном бетоне, чувствуя, как ночной воздух неприятно липнет к влажной коже. Схватив открытую бутылку пива, он сделал долгий, жадный глоток. Горькая жидкость обожгла горло, окончательно смывая остатки недавнего жара. Впереди была долгая дорога домой, пустая квартира и ещё один бесконечный день завтра. Но сейчас — прямо сейчас — голова была пустой. Тихой. И это было лучшее, на что он мог рассчитывать. Уэйд молча сел рядом, подобрал свою маску с гудрона и принялся вертеть её в пальцах, не надевая. Они пили пиво в темноте, плечом к плечу, глядя на огни Нью-Йорка внизу. Никаких слов. Никаких вопросов. Питеру этого было достаточно.