Error 404: ███████ Not Found

Торговый центр «K11» на Хуайхай Роуд встретил их ослепительным сиянием светодиодных лент, отражавшимся в безупречно отполированном наливном полу. В воздухе витал сложный шлейф из ароматов парфюма, свежей кожи из бутиков первого яруса и едва уловимого запаха свежемолотого кофе из кофейни у входа. Для Шэнь Сюэ это было привычной средой обитания. Для Ло Бинхэ, шедшего следом за ней, это место казалось храмом безумных, перегруженных информацией богов. Он кутался в воротник серого свитшота Шэнь Юаня, стараясь сохранить внутри этой ткани остатки «Морского бриза», которые защищали его демонический разум от хаоса внешнего мира. Они зашли в павильон Maison Margiela. Мэймэй с ходу начала перебирать вешалки с одеждой, её движения были уверенными, выдающими в ней человека, привыкшего к легким тратам семейного капитала. — Ли Бин, иди сюда! — крикнула она, вытаскивая вешалку с объемным свитшотом цвета выжженного асфальта. — Посмотри на свои плечи. Этот от Юань-гэ на тебе буквально висит. Наш брат всегда покупал вещи на два размера больше, чтобы прятать свои... — она замялась, — ...свои вымышленные недостатки. Но ты в этом выглядишь так, будто тебя месяц держали на воде и сухарях. Тебе нужна новая одежда. Бинхэ подошел к ней, ступая бесшумно, точно дикая кошка, выбравшаяся на паркет. Его память зафиксировала легкое движение её бровей. Она изучала его фигуру с тем самым профессиональным интересом, который Бинхэ уже научился использовать как инструмент. — Одежда Юань-гэ... она мягкая, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала та самая виноватая интонация, которая всегда обезоруживала девушку. — Я привык к ней. Она пахнет им. Мэймэй на секунду замерла, её пальцы застыли на вешалке. В её взгляде промелькнула смесь жалости и глухого раздражения на собственного брата. — Юань-гэ — эгоист, Ли Бин, — фыркнула она, пихая ему в руки кучу одежды. — Он уехал в свои джунгли, оставив тебя здесь сторожить его кактусы и донашивать его обноски. Поверь, если бы на него направили дуло пистолета или потащили на официальный прием к Да-гэ, он бы всё равно не снял свои худи. Он носил бы их даже перед лицом смерти! Это его броня от реальности. Но ты не должен прятаться за его вещами. Иди примерь это. Юноша послушно скрылся за тяжелой портьерой примерочной кабины. Внутри было слишком светло. Зеркала в полный рост отражали его заострившееся лицо со шрамом на лбу, который теперь казался изящным штрихом на идеальном мраморе кожи. Бинхэ стянул с себя серый свитшот Юаня, чувствуя, как без этой ткани его тело мгновенно пробирает озноб. Без Ци его организм медленно остывал, теряя тепло. Он надел предложенный Мэймэй черный кардиган из плотной шерсти и строгие брюки. Когда он вышел наружу, Шэнь Сюэ замерла, прижав ладони к губам. — Боже... — прошептала она, и её щеки залил яркий румянец. — Ли Бин... ты в этом выглядишь как... как ангел, которого только что выставили из рая за чрезмерную красоту. Я сейчас просто заплачу от эстетического экстаза! Это же идеальный концепт для моего Директора! Мы берем всё. Она потянула его к кассе, но стоило им выйти в холл торгового центра, как из открытых дверей автоматического входа ворвался ледяной порыв шанхайского ветра. Бинхэ непроизвольно вздрогнул. Его меридианы, лишенные подпитки, отозвались на холод тупой болью в груди. Мэймэй мгновенно заметила эту дрожь. Её лицо утратило беззаботность, сменившись выражением глубокой, почти материнской озабоченности. Она подбежала к стойке с аксессуарами, выбрала пушистый кашемировый шарф глубокого цвета индиго и вернулась к Бинхэ. — В Шанхае ветрено, а ты бледный как смерть, — ворчливо произнесла она, заставляя Бинхэ замереть. — Стой смирно. Шэнь Сюэ встала на цыпочки. Её руки — нежные, пахнущие жасмином и дорогим кремом — скользнули по его шее, оборачивая мягкую шерсть вокруг его горла. Ло Бинхэ замер. Его тело мгновенно превратилось в каменное изваяние. Легкие отказались делать вдох, запертые спазмом в гортани, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться в паническом ритме. Этот жест. Ощущение мягкой, теплой ткани, которую кто-то бережно оборачивает вокруг его шеи, защищая от холода... Его память мгновенно совершила бросок в прошлое, выжигая реальность Шанхая дотла. Ледяной ветер на берегу реки Ло. Он, семилетний, дрожащий от сырости после целого дня полоскания белья в проруби. И его мать-прачка, которая укутывает его шею своим рваным шерстяным платком. Её руки были жесткими, в глубоких трещинах от щелочи и мороза, но они дарили единственное настоящее тепло в его жизни. Она прижимала его к себе, шепча: «А-Бин, сынок, потерпи, скоро домой, я печку истоплю...». В груди Ло Бинхэ что-то с оглушительным хрустом лопнуло. Весь его «Теневой сценарий», вся его холодная тактика, его расчетливая маска Ли Бина — всё это рассыпалось в прах перед этим простым прикосновением. Он почувствовал, как к глазам подступают горячие слезы. Он попытался сжать пальцы в кулаки, попытался призвать Ци, чтобы выжечь эту слабость, но его каналы были пусты. Слезы хлынули из его глаз помимо его воли. Они текли по бледным щекам, мгновенно впитываясь в дорогой кашемир цвета индиго. Юноша судорожно хватал ртом воздух, его плечи задрожали, а из горла вырвался тихий звук, больше похожий на скулеж брошенного щенка. — Почему... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Почему меня всегда оставляют? Почему все уходят? Я... я бесполезен? Если я не нужен, зачем меня было забирать из темноты? Он судорожно сжал кулаки, изо всех сил пытаясь удержать слезы и не выглядеть совсем уж жалким. — Зачем было давать тепло, если потом всё равно оставишь одного на морозе, выбросишь обратно, словно я просто никчемный мусор? Я ведь... я ведь правда старался быть хорошим. Я делал всё, что он просил, ловил каждое слово и разбивался в кровь, только бы... только бы он снова не оставил меня там, где никто не услышит. Зачем нужно было вытаскивать меня со дна? Шэнь Сюэ стояла неподвижно, оцепенев от неожиданного натиска чужого горя. Она видела, как Ли Бин буквально рассыпается у неё на глазах. Его плечи судорожно вздрагивали под новой курткой, а из-под опущенного капюшона текли крупные слезы, мгновенно темнея на кашемировом шарфе. В его голосе было столько подлинного, выжженного дотла сиротства, что её собственное сердце сжалось от острой боли. Она осторожно взяла его за руку и повела прочь от ослепительного света витрин. На третьем ярусе торгового центра, за декоративными зарослями папоротников и бамбука, скрывалась тихая рекреационная зона. Мэймэй усадила его на низкую деревянную скамью, подальше от любопытных глаз. Она достала из сумочки бумажные платки и начала бережно вытирать его лицо, словно успокаивала испуганного ребенка. — Ну всё, всё, Ли Бин... — её собственный голос дрожал от подступающих слез. — Тише. Пожалуйста, не плачь. Ты в безопасности. Мы рядом. Расскажи мне... Почему ты говоришь, что тебя все бросают? Что случилось в твоем прошлом? Ло Бинхэ уткнулся лицом в ладони, скрывая багровый свет метки на лбу, которая под действием эмоций начала пульсировать под пластырем. Из его груди вырывался свистящий хрип. Его разум, перегруженный фальшивой Ци и тяжестью воспоминаний, наконец прорвало. Он начал говорить. Каждое слово падало в тишину как капля раскаленного свинца. — В моей провинции... — Ло Бинхэ сжал пальцы, и в его памяти промелькнул образ ледяного ущелья Бездны и холодного берега реки Ло. — Там зима длится вечность. Воздух кажется серым от угольной пыли и тумана. Мы жили в крошечной лачуге у самой воды. Стены были сделаны из тонких досок, сквозь которые ветер свистел каждую ночь. У нас никогда не было угля. Мы спали на куче гнилой соломы, прижимаясь друг к другу, чтобы просто дожить до утра. Он сделал судорожный вдох. Мэймэй слушала его, затаив дыхание, её лицо бледнело с каждым словом. — Женщина, которая меня вырастила... — Бинхэ зажмурился, и перед его глазами возникли опухшие руки его приемной матери. — Она была прачкой. Она проводила у реки по двенадцать часов в день. Её пальцы... кожа на суставах всегда была растрескавшейся, из трещин постоянно сочилась кровь, смешиваясь со щелочным мылом. Она полоскала шелка в ледяной воде, пока её руки не превратились в негнущиеся деревяшки. Она зарабатывала гроши, которых едва хватало на горсть просяной шелухи. Юноша опустил руки, являя Мэймэй своё лицо — мокрое от слез, с красными глазами, но пугающе прекрасное в этой своей первобытной скорби. — Мы часто голодали, — продолжал он, и его пальцы судорожно сжали мягкую ткань кашемирового шарфа. — Один раз я попытался попросить миску каши у ворот усадебного дома. Я просто стоял там, на морозе, в лохмотьях. Вышел молодой господин, хозяйский сын... Он избил меня ногами прямо в грязи, смеясь над моей нищетой. Я вернулся к матери весь в крови, без единого зернышка. И она... она плакала надо мной, вытирая мои раны своими руками. Мэймэй всхлипнула, прижимая ладонь к груди. В её шанхайском мире, где еду привозили в стерильных контейнерах, такие истории казались описанием средневекового ада. — У нас никогда не было сладостей, — Бинхэ посмотрел на свои бледные ладони. — Сахар стоил дороже нашей лачуги. Но когда я сильно болел, когда у меня горели легкие от лихорадки, моя мать копила медные монеты неделями. Она шла на рынок и покупала крошечную каплю итана. Он сделал паузу, словно физически чувствуя этот вкус на языке. — Это была жижа из перебродившего ячменя. Мать приносила эту каплю на кончике бамбуковой палочки, растворяла её в чашке с теплой водой и поила меня. Тогда эта вода казалась самым великим сокровищем в поднебесной. Она исцеляла лучше любого лекарства. Она склеивала мои зубы, оставляя во рту вкус тепла и безопасности. Бинхэ снова закрыл глаза. Слезы продолжали течь, оставляя влажные дорожки на его щеках. — Но однажды... — его голос упал до шепота, в котором слышался сухой хруст ломающегося льда. — Ей стало совсем плохо. Её легкие хрипели, а руки больше не могли держать мыло. Я испугался. Я побежал в город, пытался найти работу, пытался украсть хотя бы кусок сухого хлеба или найти врача. Я бегал весь день, разбивая ноги в кровь о камни мостовой. Он сжал кулак так крепко, что суставы побелели. — Когда я вернулся... её дыхание уже прекратилось. Её тело было холодным, как лед на реке. Я не успел. Я опоздал всего на полчаса. Я не смог сказать ей «прощай». Я стоял над ней с куском сухого хлеба в руках и понимал, что моя слабость убила её. Я был слишком медленным. Слишком бесполезным. Мэймэй уже не скрывала своих слез. Она сидела рядом с ним, её плечи вздрагивали от рыданий. Она видела перед собой мальчика, который прошел через нищету, потерю и вечную вину за смерть единственного близкого человека. — И потом... — Бинхэ повернул к ней голову. Его взгляд был направлен в самую душу девушки. — Потом я встретил Шэнь Юаня. Когда я приехал в Шанхай, я был таким же потерянным, голодным и замерзшим. Я стоял в метро, и люди проходили мимо, брезгливо отворачиваясь от моих длинных волос и грязной одежды. Но Юань-гэ... он остановился. Он привел меня к себе. Он дал мне кров. Бинхэ сделал паузу, и его губы дрогнули в горькой улыбке. — Он приготовил мне ту самую кашу. Она была отвратительной, соленой, пригоревшей до черноты. Но я ел её и чувствовал... чувствовал то же самое, что чувствовал в детстве, когда пил ту теплую воду с ячменным сиропом. Я думал, что я наконец-то дома. Думал, что я нужен. Я отмыл его квартиру, я готовил ему каждый день, стараясь быть идеальным, чтобы он никогда не захотел меня выгнать. Он коснулся пластыря на лбу. — Но он посмотрел на меня и увидел монстра. Он прочитал свою книгу, увидел эту метку и решил, что я пришел забрать его жизнь. Он сбежал от моей преданности, решив, что это — ловушка. Мэймэй... почему меня всегда оставляют? Почему все уходят, как только я начинаю верить, что я имею право на тепло? Ло Бинхэ замолчал, опустив голову на грудь. Его длинные кудри рассыпались по синему кашемиру шарфа, полностью скрывая его лицо. Мэймэй сидела неподвижно. В её голове слова Бинхэ о «мальтозном сиропе», «холодной реке» и «безумии Юаня» сложились в страшную, трагическую картину. «Боже... — думала она, вытирая слезы. — Да у них в этом Аньхое творился какой-то средневековый кошмар. Детей ячменем поили тупо от нищеты... Какая же дичь, а не детство. А Юань-гэ... господи, да он просто использовал этого несчастного парня как куклу для косплея! Заставил набить татуху, напялил на него свои шмотки, а потом бросил одного в пустой хате, потому что сам же испугался дурацкой книжки!». Она резко повернулась к Бинхэ, обняла его за плечи и прижала его голову к своему плечу. Шёлк её платья мгновенно пропитался его слезами, но ей было всё равно. В ней проснулся тот самый защитный инстинкт семьи Шэнь, который обычно заставлял её братьев обрушивать рынки ради безопасности близких. — Бин... — прошептала она, нежно поглаживая его по кудрям. — Посмотри на меня. Ты никакой не мусор. Ты самый лучший, слышишь? Юань-гэ просто испугался. Он всегда был слабаком, вот и сбежал. Бросил тебя одного. Но мы тебя больше не оставим. Она мягко взяла его лицо в свои ладони и заставила поднять голову, заглядывая прямо в заплаканные глаза: — Мы защитим тебя. Я, наши старшие братья — Да-гэ, Эр-гэ — мы все будем рядом. Я не знаю, что у тебя была за жизнь, но поверь мне, всё кончено. Забудь про эту ячменную жижу. Забудь про голод. У тебя будет нормальная жизнь, тебя будут любить. Мы обо всем позаботимся. Поехали со мной. Прямо сейчас. Бросай всё и пошли. Ло Бинхэ лежал на её плече, уткнувшись носом в жасминовый шелк платья. Его плечи всё еще мелко дрожали, а дыхание никак не могло выровняться после удушливых слез. Но её сочувствие сработало как лекарство — в голове наконец-то прояснилось. Ему всё еще было паршиво, но детская паника отступила, уступая место холодной логике. «Ты поверила мне, Мэймэй, — подумал он, катая пальцами в кармане акриловый брелок Шэнь Цинцю. — Ты сама придумала мне оправдание. Ты сама сделала меня жертвой». Он не улыбался открыто, но его лицо, скрытое в складках её одежды, разгладилось. Ему было больно, но это не мешало ему соображать. Мэймэй только что сама отдала ему в руки поводок. Ло Бинхэ отстранился. Его движения сохраняли ту самую расчетливую неловкость, которая заставляла Шэнь Сюэ чувствовать себя единственной защитницей этого израненного существа. Он аккуратно забрал у неё мокрый бумажный платок, опустил голову и принялся рассматривать свои лакированные туфли. — Простите меня, Мэймэй, — тихо произнес он, и его голос все еще вибрировал от пережитого срыва. — Я... я проявил недопустимую слабость. Нам нужно идти. У вас дела, а я... я должен вернуть эти вещи в квартиру Юань-гэ. — Никаких «вернуть»! — Шэнь Сюэ решительно встала, пресекая его попытку отступить в тень. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, и в её взгляде зажегся упрямый, непреклонный огонь. — Ли Бин, ты сейчас надеваешь эту куртку. И шарф. Мы едем домой. Прямо сейчас. Да-гэ обязан это увидеть. Он там носится с Юанем, оплачивает ему ретриты, пока этот придурок творил абсолютную дичь! Издевался над парнем, который ради него на всё был готов! Ло Бинхэ поднялся со скамьи. Он был выше её почти на голову, но его фигура в новом темно-синем пальто и кашемировом шарфе цвета индиго казалась Мэймэй хрупкой и беззащитной. Он послушно взял сумку с «артефактами» Юаня. Внутри лежал свитшот, пропитанный его собственными слезами и запахом «Морского бриза», а рядом, зажатый в кармане брюк, покоился холодный пластиковый брелок с изображением Шэнь Цинцю. Они вышли из торгового центра на залитую дождем улицу. Шанхай встретил их прохладой и шумом машин, но теперь Ло Бинхэ не чувствовал себя чужаком в этих бетонных джунглях. Черный «Toyota Alphard» уже ждал их у тротуара. Водитель-зомби безмолвно распахнул дверь, и Бинхэ помог Мэймэй сесть в салон, продемонстрировав аристократическую вежливость. Когда машина тронулась, Бинхэ задернул шторки, погружая салон в полумрак. Он сидел рядом с Шэнь Сюэ, слушая её восторженный шепот о том, как «Да-гэ оценит его таланты». Юноша посмотрел в окно сквозь узкую щель в ткани. Огни Пудуна проносились мимо смазанными багровыми полосами, отражаясь в стеклах его очков. — Да-гэ обязательно тебе поможет, Бинхэ, вот увидишь, — тихонько зашептала Шэнь Сюэ, коснувшись его плеча. — Я знаю, Мэймэй, — Ло Бинхэ мягко улыбнулся ей в полумраке салона и снова сунул руку в карман. Его пальцы бережно, почти до боли сжали акриловую фигурку Учителя. Бежать Шэнь Юаню больше было некуда.