Perfect Storm

Громкая, бессмысленная музыка била в виски; смех и крики сливались в один раздражающий гул. Кевин стоял в стороне, прислонившись к стойке с напитками, и наблюдал. Не за вечеринкой, оплаченной каким-то спонсором, где мелькали наряды и чужие лица, а за тем, как на другом конце террасы, у бара, Ноа уже в третий раз за последний час заказывает себе текилу. Он пил её залпом, с той отчаянной, почти злой решимостью, с которой принимают яд. «Опять», — стучало в висках Кевина. — «Опять этот бестолковый мальчишка убегает». Он видел, как Ноа подводили длинные пальцы, когда тот подносил ко рту лайм. Видел натянутую, слишком широкую улыбку, которую тот дарил Джолли. Это была маска. Привычная, хрупкая, как фарфор, и такая же безжизненная. Кевин знал, что скрывается под ней. Он зажмурился, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжёлым, свинцовым плащом. Он хотел подойти, вырвать у него стакан, увести отсюда, в тишину, где можно просто поговорить. Но он знал, что любое его движение сейчас будет воспринято как давление. Как посягательство на те жалкие остатки контроля, что ещё держали Ноа на плаву. Именно в этот момент его взгляд, скользящий по толпе, наткнулся на знакомое лицо. И всё внутри него похолодело. Пьетро. Он стоял в кругу таких же ярких, красивых, пустых парней, смеялся, запрокинув голову, и его зелёные глаза, такие тёплые и гипнотические, тоже нашли Кевина в толпе. Увидев его, Пьетро широко, победно улыбнулся и сделал лёгкий, приветственный жест. Кевин едва заметно кивнул в ответ, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки. Пьетро. Модель. Инфлюенсер. Красивый, как греческий бог, смуглый итальянец с пухлыми губами и кудрями, очаровательно падающими на лоб. С татуировками, которые выглядели как модный аксессуар. С ним всё было просто, легко и... дёшево. Их «роман» был пиар-ходом. Глупой, но эффективной коллаборацией. Несколько совместных съёмок, намеренно двусмысленные сторис в одной одежде, флирт для камеры. Пьетро отыграл свою роль безупречно — он был природным актёром, для которого жизнь была одним большим контентом. Он получал удовольствие от игры, от хайпа, от намёков в комментариях. А Кевин... Кевина задело. Не Пьетро, а сама эта ложь. Эта иллюзия близости, которую так легко было создать и так же легко разбить. Это напомнило ему о его собственном одиночестве, о том, как редко люди интересовались тем, что под обложкой. Пьетро льстило его молчаливое, глупое неравнодушие; он принимал его за интерес к себе, и это делало его ещё наглее. И теперь он был здесь. Какая ирония. На этой вечеринке. С улыбкой, полной обещаний, которые он никогда не сдержит. С глазами, которые уже вычисляли, какую выгоду можно извлечь из этой случайной встречи. Он не был плохим парнем, это был его способ строить карьеру. Но Кевин не хотел больше иметь с ним дел. Кевин отвел взгляд, вернув его к Ноа. Тот уже почти не стоял, прислонившись к стойке бара; его плечи были напряжены, а взгляд — мутным и потерянным. Контраст был болезненным. Здесь — живой, сложный, сломанный и прекрасный человек, который боялся доверять. Там — красивая, пустая кукла, для которой доверие было просто сюжетом для поста. Он видел, как Пьетро что-то говорит своим друзьям, бросает в его сторону ещё один игривый взгляд и начинает неторопливо пробиваться через толпу. Прямо к нему. Горькая усмешка искривила губы Кевина. Вечер обещал быть адским. Ему придётся играть. Улыбаться, поддерживать беседу, отбиваться от навязчивых намёков Пьетро. И всё это — на фоне того, как человек, который действительно имел для него значение, методично травил себя в двадцати метрах напротив, потому что боялся того, что Кевин мог ему предложить. Он сделал глоток из своего бокала с водой, чувствуя, как ледяная тяжесть опускается в желудок. Он должен был что-то сделать. Но любое движение было минным полем. Подойти к Ноа — спровоцировать новую волну паники и отторжения. Принять игру Пьетро — увидеть в глазах Ноа (если тот вообще будет смотреть) подтверждение его самых худших страхов: что всё это — такой же спектакль. Он стоял, зажатый между прошлым, которое было дешёвой подделкой, и будущим, которое боялось стать реальностью. А настоящее представляло собой хрупкое, пьяное, страдающее недоразумение у бара, которое он так отчаянно хотел обнять, но не знал, как; не сломав окончательно. Он видел, как Ноа оттолкнулся от стойки и, пошатываясь, направился за добавкой. Его глаза — стеклянные и полные невысказанной боли — ровно на секунду оказались прикованы к Кевину. Кевин видел, как Джолли перехватил Ноа на полпути к новой бутылке, положил ему руку на плечо и что-то сказал, заставив того на секунду остановиться. — Эй, мистер текила, — голос Джолли прозвучал прямо у уха, и Ноа вздрогнул, чуть не задев бутылку. — Твоя тактика «напиться и сгореть от стыда завтра» — это, конечно, свежо и оригинально. Но, может, рассмотрим вариант «не напиваться и не сгорать»? Ноа мрачно хмыкнул, пытаясь вырвать руку. — Отстань, Джол. Не время для твоих подколов. — Напротив, идеальное время, — Джолли не отпускал; его голос не стал тише, но потерял шутливую нотку. — Пока ты тут превращаешь свою печень в решето, твой личный горный массив вон там, — он едва заметно кивнул в сторону Кевина, — излучает волны тревоги, способные вскипятить весь этот бассейн. Выглядит так, будто он готов на атомы расщепить того кудрявого факира, что к нему подбирается, а потом разобрать на запчасти любого, кто к тебе приблизится, включая меня. Весело, да? — Мне всё равно, — солгал Ноа, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Конечно, конечно, — Джолли покачал головой, наливая себе минералки. — Поэтому ты пялишься на него, как кот на сметану, уже который день. Слушай, я, может, и дурак, но даже я вижу, что вы оба страдаете от одного и того же — от избытка чувств и недостатка мозгов, чтобы о них поговорить. Ноа ничего не ответил, снова поднося рюмку к губам. Рука Джолли легла сверху, мягко, но настойчиво. — И, кстати, о разговорах... извини за тот косяк с гаражом. Честно, я думал, вы уже объяснились. Получилось, знаешь, как в плохой ромкоме, только без хэппи-энда и с гипотонией с твоей стороны. — Он вздохнул. — Но, видишь ли, я теперь чувствую себя ответственным. Я, можно сказать, невольный соучастник этого... всего. И как единственный здесь человек с хотя бы видимостью здравого смысла, считаю своим долгом сказать: просто поговори с ним, Ноа. Прекрати этот цирк. — Ты не понимаешь, — прошипел Ноа, и в его глазах мелькнула настоящая боль, которую не мог скрыть даже алкоголь. — Понимаю, что ты боишься, — парировал Джолли. Его шутовское выражение лица исчезло. — А кто нет?! Посмотри на это с другой стороны: я — тот, кто стал костью в горле у этого вашего романа с этим чёртовым гаражом. Ник не в счёт. Сделай мне одолжение — перестань тормозить и иди скажи Кеву то, что хочешь сказать мне вот этой своей пьяной рожей уже полчаса. Смотреть на вас больше не могу. Тошно. Ирония была его щитом, но за ней сквозила искренняя, грубоватая забота. И она пронзила алкогольный туман. На мгновение Ноа позволил себе представить: подойти. Высказать всё. Вылить на Кевина весь этот клубок страха, желания, неопределённости и надежды. Сердце ёкнуло — от ужаса, но и от дикого, запретного облегчения. Он кивнул, не уверенный, кивает ли он Джолли или самому себе. — Ладно. Ладно, чёрт возьми. Возможно, ты... возможно, ты прав. Он отставил рюмку, сделал глубокий, дрожащий вдох и повернулся, чтобы пройти через толпу к Кевину. Его взгляд искал знакомые широкие плечи в серой футболке. И нашёл. Но в тот же миг он увидел и кое-что другое. Молодого, чертовски красивого парня с уверенной улыбкой, который смело подошёл к Кевину со стороны, будто знал его сто лет. Ноа замер. Он видел, как лицо Кевина, до этого напряжённое и сосредоточенное на нём, резко изменилось, когда он перевёл взгляд на подошедшего. Оно... скисло. А затем застыло в вежливой, но ледяной маске. Ноа знал эту маску. Кевин надевал её для чужих. Для тех, кого не хочет подпускать близко.И этот парень... он теперь касался руки Кевина. Смеялся. Смотрел на него снизу вверх с таким ненавистным Ноа выражением — смесью восхищения и собственнического интереса. Всё, что строил внутри себя Ноа под дружеским пинком Джолли, рухнуло в одно мгновение. Хрупкая решимость сменилась леденящей, пьяной яростью. Не к Кевину. К этому незнакомцу. К этой картине. К самому себе, за то, что он на мгновение поверил, что может превратить то, что мучает его столько времени во что-то простое. Разговор? Нет. Теперь это было невозможно. Его тело двинулось само, до того, как мозг успел выдать какую-либо вменяемую команду. Он шагнул. Твёрдо, почти не пошатываясь, прямиком через толпу, навстречу Кевину и тому, кудрявому хлыщу с пухлыми губами и слишком белыми зубами. Его план, рождённый за секунду до этого, изменился кардинально. Если нельзя говорить, можно сыграть. Можно заставить эту ледяную маску на лице Кевина треснуть. Он шёл, и мир вокруг сузился до двух фигур. А в ушах, поверх грома музыки, стучал только один вопрос, превратившийся в цель: «Кто это, нахуй, такой?» Когда Пьетро, наконец, добрался до Кевина, его улыбка стала еще более ослепительной, как вспышка, но оставалась искусственной. — Кевин! Mio Dio, какая неожиданная удача! — воскликнул он, обнимая Кевина за плечи фамильярным, театральным жестом. Его пальцы слегка сжали мышцу, задерживаясь чуть дольше, чем было необходимо. — Ты выглядишь... мощно. Как всегда. Так похорошел! Его итальянский акцент делал каждое слово сладким и двусмысленным. Он стоял слишком близко, его зелёные глаза изучали лицо Кевина с наглым интересом. — Пьетро, — кивнул Кевин; его голос был тяжёлым, как бетонная плита. Он не отстранился сразу, но его поза — скрещенные на груди руки, отведённый в сторону взгляд — кричала о желании быть где угодно, только не здесь. — Привет. Работа. Односложный ответ должен был отбить охоту продолжать. Но Пьетро был из тех, кто воспринимал холодность как вызов. — Solo lavoro? — он притворно надул губы. — После всего, что мы... пережили? Твои фанаты до сих пор спрашивают в моих комментариях, когда же будет продолжение. Он сделал паузу, давая намёку повиснуть в воздухе, и перевёл взгляд на Кевина с лукавым прищуром. — Может, сегодня ночью? В качестве дани прошлому... Сделаем пару снимков. Именно в этот момент тень упала на них обоих. Не метафорически, а вполне физически — высокая, чуть пошатывающаяся фигура Ноа встала рядом, намеренно заняв место так, чтобы оказаться между Кевином и Пьетро. Он был бледен, но его глаза, хотя и затуманенные, горели холодным огнём. Алкогольное облако, казалось, рассеялось, уступив место хищной, почти трезвой концентрации. — Прости, что нарушаю ностальгию, — голос Ноа прозвучал удивительно ровно и вежливо, но в нём была стальная нить, от которой у Кевина по спине пробежали мурашки. — Но ты, кажется, занимаешь место, куда я только что собирался принести Кевину свежий напиток. — Он легко, почти небрежно положил руку Кевину на предплечье, его длинные пальцы легли поверх скрещенных рук. Жест был простым, но невероятно интимным и маркирующим. — Кевин, дорогой, ты же просил безо льда? Я не перепутал? Кевин застыл. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. «Дорогой». Серьёзно? Ноа не смотрел на него. Он смотрел на Пьетро, и его улыбка была острее бритвы. Пьетро медленно перевёл взгляд с руки Ноа на его лицо. Его собственная улыбка не исчезла, но стала более оценивающей, более осторожной. — О, mi dispiace! Я не знал, что Кевин... занят, — он сделал ударение на последнем слове, его взгляд скользнул между ними. — Да, занят, — парировал Ноа; его тон стал чуть более холодным. — Надолго и со всеми вытекающими. Коллаборации, увы, не предвидится. Разве что... — он, наконец, повернул голову к Кевину, и в его глазах на секунду мелькнула невыносимая боль, которую он тут же скрыл под слоем иронии, — ...разве что наша коллаборация по созданию утреннего кофе. У Кевина, знаешь ли, талант. Пьетро засмеялся, но смех был сухим. Он понял. — Ну что ж, я не хочу мешать... интимным разговорам, — он сделал изящный, театральный жест рукой. — Было приятно увидеться, Кевин. — он кивнул и Ноа, и в его взгляде появилось что-то вроде уважения. — Удачи с утренним кофе. Должно быть, он... бодрит. И на этих словах он растворился в толпе, оставив их вдвоём в кольце внезапно наступившей тишины, несмотря на грохочущую вокруг музыку. Кевин выдохнул — он даже не заметил, как затаил дыхание. Он повернулся к Ноа, его рука сама потянулась к нему. — Ноа... Спасибо. Это было... чертовски впечатляюще. Но Ноа уже отстранился. Его рука убралась с предплечья Кевина, и он отступил на шаг, будто обжёгшись. Маска остроумия и уверенности треснула, обнажив под ней измождённое, страдающее лицо. — Не за что, — его голос сорвался, стал тихим и хриплым. Он старался звучать нормально, но получалось ужасно. — Просто... игра на публику. Чтобы он от тебя отвалил. — Ноа, это не было... это был просто пиар, глупый... — Кевин неловко улыбнулся, попытался объяснить, сделать шаг навстречу. — Пожалуйста, — Ноа резко поднял руку, останавливая его. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. — Не нужно. Не посвящай меня в подробности. Я... я не могу это слушать. Пощади. Он открыл глаза, и в них была такая бездонная усталость и боль, что у Кевина засосало под ложечкой.— И пожалуйста... не иди за мной. Сегодня я не лучший собеседник. Мой лимит исчерпан. И прежде чем Кевин успел что-то возразить, найти нужные слова, которые могли бы пробить эту стену, Ноа развернулся и быстро зашагал прочь — не к дому, а вглубь сада, в темноту, схватив бутылку текилы по пути; туда, где его не могли достать ни чужие взгляды, ни слова объяснений, ни сам Кевин. После публичной самоуничижительной истерики Ноа, который вернулся к бассейну совсем пьяным и окончательно разбитым, Кевин не мог уснуть. Он прошёлся по второму этажу в третий раз за последний час; его шаги звучали приглушённо по ковровой дорожке. Дверь в комнату Ноа была приоткрыта — не настежь, была оставлена лишь щель, будто кто-то выходил или заходил впопыхах. Он постучал костяшками пальцев, прислушиваясь. — Ноа? Тишина в ответ была абсолютной. Ни ровного дыхания спящего, ни шороха простыни. Сердце Кевина сделало тяжёлый, неприятный толчок где-то в районе горла. Он толкнул дверь. Комната была пуста. Кровать не смята, одеяло аккуратно отогнуто. На тумбочке стоял полупустой стакан виски. Окно было закрыто. Волна холодной тревоги накатила на Кевина, сжимая виски. Он проверил ванную, балкон, даже заглянул в гардероб — абсурдная мысль о том, что Ноа мог уснуть там, мелькнула и погасла. Внизу, в гостиной, дремали Джолли и Дэвис у телевизора с выключенным звуком. Ник тоже был в своей комнате. «Он ушёл», — пронеслось в голове, и это «ушёл» прозвучало набатом. Кевин обошёл ребят, стараясь не шуметь, ноги сами понесли его к входной двери. Она была не заперта. Ночь встретила его прохладным, влажным дыханием, шелестом листьев и далёким лаем собак. Он вышел на крыльцо — и его взгляд упал на тёмную фигуру, съёжившуюся у двери, прямо на холодных каменных плитах. Ноа. Тот полулежал, скрючившись и прислонившись спиной к стене дома; его длинные ноги были беспомощно вытянуты, голова склонилась на грудь. На нём была только тонкая белая футболка с каким-то стёршимся принтом; он обхватил себя за плечи в тщетной попытке согреться. Он был так бледен, что в лунном свете его кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной. Губы посинели от холода. Он не дрожал — дрожь требует хоть каких-то сил, а он, казалось, был полностью опустошён, впав в глубокое, беспробудное забытье на грани потери сознания. Кевин замер в двух шагах. Самоконтроль, остатки которого и так лелеял в себе с трудом весь этот день, иссяк окончательно, на его место пришла глухая, пронизывающая насквозь усталость от этой бесконечной войны, которую Ноа вёл сам с собой и в которую затянул и его. И поверх усталости — волна такой невыносимой нежности и боли, что дыхание спёрло. Кевин тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал в ночной тишине как стон боли. «Опять. Опять ты доводишь себя до этого. Опять я нахожу тебя на грани». Кевин опустился перед ним на корточки, осторожно, чтобы не спугнуть этот хрупкий, беспокойный сон. Присмотрелся. Ресницы Ноа слиплись на холодном воздухе, глаза опухли, а под ними залегли тени. Его длинные, красивые пальцы, обычно такие выразительные, безвольно цеплялись за рукава футболки и были синеватыми у ногтей от холода. Кевин медленно, чтобы не вызвать спазма у замёрзших мышц, протянул руку и прикоснулся к его щеке. Кожа была ледяной, как мрамор. Ноа не шевельнулся. Только его дыхание — поверхностное и редкое — вырывалось крошечными облачками пара. И тут его лицо исказилось гримасой чего-то похожего на страдание. Губы дрогнули, прошептав что-то невнятное. Больше ждать было нельзя. Кевин осторожно просунул одну руку под согнутые колени Ноа, другую — под спину, точно за лопатки. Он собрал его в охапку, как раньше брал на руки кузину, когда та засыпала в гостиной. Ноа был худым, но высоким, однако даже в состоянии полной беспомощности он оказался удивительно лёгким. Его голова бессильно упала на плечо Кевина, холодный лоб прижался к шее. Он издал тихий, жалобный звук, похожий на всхлип, но не проснулся. Кевин поднялся, чувствуя, как мышцы спины и рук напряглись под непривычной, но желанной ношей. Он прижал его ближе, пытаясь передать хоть каплю своего тепла этому замёрзшему телу. Он вошёл в дом, осторожно прикрыв дверь ногой. В гостиной Джолли приоткрыл один глаз, увидел Кевина, несущего на руках бесчувственного Ноа, и, ничего не сказав, с пониманием кивнул, прежде чем снова закрыть глаза и сделать вид, что спит. Они все устали. Устали от этого спектакля, от этой боли, от необходимости быть постоянно настороже. Кевин медленно поднялся по лестнице, сосредоточившись на каждом шаге, чтобы не оступиться, не тряхнуть Ноа. Тот в его руках был беззащитным и доверчивым, как ребёнок. И в этом болезненный парадокс — днём он выстраивал стены, а ночью, в беспамятстве, позволял себя нести, полностью вручая свою безопасность тому, от кого днём бежал. Он занёс его в комнату, уложил на кровать, не раздевая, лишь сняв кроссовки. Натянул на него толстое шерстяное одеяло, которое Ноа так любил и везде возил с собой, потом ещё одно сверху. Укрыл до подбородка. Ноа вздрогнул всем телом, когда тепло начало постепенно проникать в закоченевшие конечности, и снова пробормотал что-то невнятное. Кевин стоял у кровати, не в силах уйти. Он смотрел, как под одеялом медленно прекращается появившаяся в тепле дрожь, как лицо Ноа понемногу приобретает вместо смертельной бледности просто понятную пьяную усталость. Как его дыхание становится чуть глубже, чуть ровнее. Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, отодвинул прядь влажных от ночной сырости волос со лба Ноа. Тот не проснулся. Но, кажется, нахмурился чуть меньше. — Спи, недоразумение, — беззвучно прошептал Кевин, глядя на его искажённое страданием во сне лицо. — Просто спи. Он так и остался стоять в темноте, у края кровати, охраняя границу между холодным кошмаром и хрупким, таким нужным Ноа теплом. Не ушёл. Не мог. Мысль оставить его одного в этой комнате, где стены, казалось, были переполнены отчаянием, была невыносима. Он стоял, глядя в окно, в котором отражалась бледная полоска света от приоткрытой двери и неподвижная фигура на кровати. Его собственное отражение было размытым призраком, наложенным на поверхность этой ночи. Призраком, который, казалось, ничего не может исправить. Он слышал каждый прерывистый вздох, каждый стон. Они вырывались из груди Ноа не как звуки сна, а как обломки слов, обожжённые болью и алкоголем. — ...не могу... не могу больше... рядом... — выдохнул Ноа, ворочаясь, его лицо исказилось. — Хочу быть... почему... не могу. Горит. Всё горит внутри... Кевин замер, стиснув зубы. Каждое слово было иглой. — ...не уходи... пожалуйста... нет... не уходи... — это уже был какой-то детский, потерянный шёпот, полный такого отчаяния, что Кевин почувствовал физическую боль в груди. — Ненавижу... нас... ненавижу... за то, что... за то, что мы здесь... Это была последняя капля. Не раздумывая, Кевин шагнул к кровати вплотную. Он уже не мог просто наблюдать со стороны. Осторожно сел на край, подложил подушку себе под спину и, мягко, но неумолимо, приподнял Ноа. Тот безвольно обмяк, его голова упала на грудь Кевина, а длинные, холодные руки беспомощно съехали на одеяло. Кевин устроил его удобнее, прижимая к себе, обхватив руками его плечи и грудь, пытаясь своим теплом прогнать его внутренний лёд. Ноа сначала напрягся, издал звук протеста, но затем — с глубоким, разбитым стоном облегчения — растаял в этом объятии, как будто его кости внезапно лишились твёрдости. — Так... так нельзя... — бормотал Ноа, его речь была медленной и невнятной, слова наползали друг на друга. — Ты... Ты, блять, как... как ядовитый туман. Нечем дышать. А не дышать совсем нельзя... Ха-ха. Он запрокинул голову, и его мутные, остекленевшие глаза попытались сфокусироваться на лице Кевина. В них была вселенная боли. — Я о тебе... всё время думаю. Даже когда совсем не думаю. Понимаешь? Ты... внутри. Сидишь. Смотришь. Ждёшь чего-то? — голос Ноа сорвался на пьяный шёпот, полный горького презрения, направленного, казалось, на весь мир. — Ждёшь, пока я сам... сдохну? Чтобы не пачкать руки? Кевин вздрогнул, как от пощёчины. Его пальцы непроизвольно вцепились в ткань футболки Ноа. — Ты ничего не понимаешь, — выдохнул Ноа, и слёзы зазвучали в его голосе. — Мне больно. От тебя больно. Хочу, чтобы... чтобы ты был ближе. Чтобы не было воздуха между нами. И боюсь... что если не будет воздуха — я задохнусь. Больно. Какая бы, блять, вышла песня. Он говорил, и это был поток сознания, лишённый всяких фильтров, всякой защиты. Правда, вывернутая наизнанку, неудобная и уродливая в своей искренности. Кевин знал, что завтра от этого не останется ничего. Только смутное чувство стыда и тяжести. Но сейчас эти слова висели в воздухе комнаты, ядовитые и очищающие одновременно. И Кевин сломался сам. Внешне он всё так же крепко держал Ноа, его лицо оставалось каменной маской. Но внутри рухнула последняя плотина. — Я не жду, пока ты сдохнешь, — его голос прозвучал в тишине непривычно громко, хрипло от едва сдерживаемых эмоций. — Я жду, пока ты разрешишь мне помочь тебе жить. Но я не знаю, как быть. Он говорил, глядя в темноту поверх головы Ноа, зная, что его не слышат, или слышат, но не поймут. Надеялся на это. — Ты думаешь, у меня есть правила? Инструкция? — Кевин позволил себе горькую усмешку, которая осталась незамеченной. — Я совершенно потерян, Ноа. Каждый твой взгляд, полный страха, для меня — нож. Каждая твоя пьяная истерика — свидетельство моего поражения. Я вижу, как ты хочешь нас, и вижу, как ты боишься. И я застрял. Если я сделаю шаг вперёд — ты убежишь. Если я отступлю — ты уничтожишь себя. И я просто... сижу здесь. И схожу с ума. Он наклонился, его губы коснулись влажных волос Ноа. — Ты говоришь, что горишь из-за меня. А я... я медленно каменею изнутри от страха сделать что-то не так. От страха стать для тебя ещё одним уроком. Я видел сегодня Пьетро, и мне было противно от этой лёгкости, от этой фальши. Но знаешь что? В тот миг я почти позавидовал ему. Потому что ему всё равно. А мне — нет. И это сжирает меня изнутри. Ноа зашевелился, забормотал что-то неразборчивое; его рука в беспамятстве поднялась и упала на руку Кевина, сжав её с неожиданной силой. — ...не... не каменей... — прошептал он, словно уловив суть сквозь пелену алкоголя и сна. — Тяжело... будет... удержать... Кевин с горечью ухмыльнулся и прижал губы к его виску, закрыв глаза. — Я не знаю, как быть, — снова признался он шёпотом, уже не ему, а себе. — Но не могу перестать пытаться. Я буду ждать. Не твоей смерти, идиот. Твоего решения — жить. Со мной или без меня. Но жить. Сделаю всё возможное, пока я здесь. Ноа больше не отвечал. Его дыхание, наконец, выровнялось, стало глубоким и тяжёлым. Алкоголь и эмоциональное истощение взяли своё — он провалился в беспамятный сон, унося с собой весь этот тяжёлый, отравленный воздух откровений. Кевин так и сидел, держа его на руках, чувствуя, как постепенно тяжелеет его собственное тело. Он высказал всё. Выпустил наружу демонов, которых так тщательно скрывал под маской спокойствия и силы. И теперь внутри была пустота. Но не лёгкая. Пустота после бури, полная обломков. Он знал, что утром всё начнётся сначала. Стены, шутки, страх. Но в этой тишине, с тяжестью спящего и такого важного человека на груди, Кевин отчётливо понимал: биться за них с Ноа было бесконечно проще и ценнее, чем идти дальше одному. Он сидел на кровати до тех пор, пока первые лучи рассвета не начали серебрить край окна. И только тогда, осторожно уложив Ноа на подушки и натянув на него одеяло, он вышел, тихо прикрыв дверь. Ушёл, чтобы перевести дух перед новым днём войны, в которой по-прежнему не было правил, но теперь, по крайней мере, не было и невысказанной правды, тяготившей его душу в одиночестве.