Sweet Escape

Ноа лежал в центре большой кровати, на простынях, которые всё ещё хранили едва уловимый, но устойчивый запах Кевина и тело его горело. И не бурбон был тому причиной, а то, что он натворил. Он горел от слов, которые выпустил в мир, и от ответа, что прожёг его насквозь. «Я тоже этого хочу. Ещё. Всего». Эти слова звенели у него в ушах голосом Кевина, пульсировали в крови. Он ворочался, но простыни казались ему то ледяными, то обжигающими. Ноа зажмурился, пытаясь загнать себя в сон, но под веками немедленно вспыхнули образы. Руки Кевина. Большие, с широкими ладонями и татуировками, чуть выцветшими от времени. Он видел их на своём теле. Видел, как эти пальцы скользят по его рёбрам, впиваются в бёдра, сжимают его так, что остаются синяки. Ноа перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, но это только усилило ощущения. Затем снова беспокойно перевернулся на спину. Запах словно стал ещё гуще. Это был бой с самим собой, который он заведомо проиграл. Он представил тяжесть Кевина, которой он придавил бы его к матрасу, лишая возможности бежать. Слышал его дыхание у своего уха — сначала ровное, контролируемое, потом — срывающееся на низкий, хриплый звук. Затем — на стон. Тот самый стон, который он слышал в комнате, когда сам набросился на него, когда контроль дал трещину. Рука Ноа сама, почти без его ведома, скользнула под резинку боксеров. Собственное прикосновение казалось жалкой пародией, но и оно заставило его вздрогнуть. Кожа была горячей. Он лежал неподвижно, только пальцы медленно, почти боязно, обрисовали форму его возбуждения под тонкой тканью. Стыд полыхнул в нём новым жаром. Он делал это в кровати Кевина. Мечтал о его руках, его теле, а в реальности был один, со своей собственной, до противного привычной ледяной ладонью. Но желание было сильнее. Оно глушило голос разума, который шептал о неприличии, о вторжении, о том, что он снова всё портит. Ноа зажмурился до рези в глазах, словно так он мог спрятаться, и наконец обхватил себя. Прикосновение было шокирующим, слишком прямым после долгого, мучительного флирта с фантомами. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать прочь от этого акта отчаяния. Если бы Кевин только видел его. Видел таким. Мысль о том, что его тайное, постыдное самоудовлетворение могло бы быть зрелищем для Кевина, быть его удовольствием, заставила сердце Ноа сделать кувырок в груди. Рука начала двигаться. Медленно, неуверенно, но уже целенаправленно. Ноа стиснул зубы, стараясь не издавать звуков в тишине чужой спальни, но прерывистый вздох все равно вырвался и потерялся в темноте. Он представлял не его. Он представлял их. Переплетённые тела. Голос Кевина, шепчущий ему на ухо слова, которые пробирали его до костей в последнее утро тура. Он представлял, как теряет контроль — не он один, а они оба. Как та самая потеря контроля Кевина, которую он так чётко ощутил в то утро, и которая так сводила его с ума, становится взаимной. Как они роняют все барьеры, все страхи, и остается только здесь и сейчас. Движения его руки стали быстрее, увереннее. Стыд не исчез, он превратился в какую-то острую, почти болезненную приправу к наслаждению. Он думал о губах Кевина. О том, как они касались его виска в гараже. Как касались его, уязвимого и распластанного по ковру. В его фантазии, они были везде. На его шее. На груди. Путешествовали по его телу... Ноа закусил губу, пытаясь заглушить стон. Его пальцы, длинные и неуверенные, скользнули ниже, к тому самому месту, которое стало для него открытием в ту ночь на ковре и зависли в нерешительности. Он помнил всё с сокрушительной четкостью: вес Кевина на его бёдрах, влажное тепло его рта, и вдруг — тот самый, неожиданный, почти шокирующий толчок удовольствия изнутри, когда костяшки пальцев Кевина уверенно нажали на чувствительную область промежности. Нервным движением он стянул с себя боксеры. Сейчас его собственные пальцы казались ему всего лишь жалкой заменой реальным ощущениям. Он боялся зайти дальше. Сама мысль заставляла его внутренне сжаться. Он хотел оставить это ощущение для двоих. Но эту стимуляцию без проникновения... он мог попробовать повторить. Он хотел. Пусть и робко, словно крадучись. Да. Хотел. И этот факт вызвал новый виток стыда и возбуждения. Кончики его пальцев, холодные и неуверенные, едва коснулись кожи. Он снова провалился в фантазии, стараясь вытеснить реальность. Это не его рука. Это рука Кевина. Большая, твёрдая, с грубыми подушечками, с холодным металлом колец. Та самая рука, что выбила когда-то из его рук бутылку. Та, что так нежно держала его, массируя затылок и унося его боль и тревоги. Тело помнило. Чёрт возьми, оно всё помнило. Мускулы глубоко внутри предательски сжались от одного лишь воспоминания. Его собственная рука, вернувшаяся было к истекающему влагой члену, замедлила ритм, а пальцы другой, медленные и нерешительные, потянулись вниз, к тому месту, которое начало отчаянно пульсировать в унисон с бешеным сердцебиением. Ноа замер, парализованный стыдом и любопытством. С Кевином это было стремительно, под покровом темноты и всепоглощающего ощущения. Сейчас же он лежал один, в полной тишине, и его собственные руки казались ему чужеродным, почти кощунственным инструментом исследования. Но тело требовало действия. Фантазия, разогнавшись, уже не могла остановиться. Он снова зажмурился, вжался лицом в подушку, и представил, что это не его неуклюжие пальцы. Его собственный палец, смущенно скользнув вниз, попытался повторить то самое движение. Неумело. Грубо. Но даже этого намёка, этого призрачного отголоска прошлого опыта, хватило, чтобы по его спине пробежала судорога. Он издал сдавленный, жалкий звук, похожий на всхлип и судорожно вдохнул. Картина в его голове стала кристально чёткой. Он видел себя не сверху, а так, как видел бы его Кевин. Раскрытого, уязвимого, дрожащего от каждого прикосновения. Видел выражение его лица — сосредоточенное, тёмное от желания, но, в же время, наполненное той же бесконечной терпеливой нежностью, что и всегда. И это заставляло всё внутри вибрировать от эмоций. Фантазия набрала обороты. Кевин наклоняется, и его губы, горячие и влажные, обхватывают член Ноа. Ноа видел это так ясно: как волнистые пряди волос Кевина рассыпаются по его бёдрам, как работают его скулы, как его язык совершает точные, выверенные движения у чувствительной уздечки. И всё это — в идеальном тандеме с тем самым ритмичным, умопомрачительным давлением снаружи. Ноа сам начал двигать бёдрами в такт фантазии, его рука на члене работала всё быстрее, отчаяннее. Он представил лицо Кевина. Его сосредоточенный голодный взгляд, устремлённый на него. Его губы, растянутые вокруг его члена. Капли пота на его висках. Представил, как его дыхание сбивается. Как он, наконец, не выдерживает и... Образы перешли на новый уровень. Теперь он представлял себя лежащим на животе. Грудь прижата к матрасу, а Кевин — огромный, горячий, весь напряжённый — пристраивается сзади. Ноа чувствовал воображаемое давление скользкой головки члена там, где его собственные пальцы продолжали этот безумный танец. Он представлял, как Кевин, не входя, просто трётся о него, прижимаясь грудью к его спине, нависая над ним, смазанный, тяжёлый, готовый, издавая низкие, хриплые звуки. Как его руки впиваются в его бока, держа, не давая двинуться. Как его голос, срывающийся от напряжения, говорит что-то грязное, ласковое и такое неприличное. Его движения стали отчаянными, потерявшими всякую координацию. Правая рука, сжимала член с такой необходимой ему интенсивностью, пока левая оказывала призрачное давление в самом сокровенном месте, и над всем этим — образы, образы, образы, почти подтолкнувшие его к самому краю... Тёмные глаза, смотрящие прямо в него, в самую его суть. Губы, произносящие его имя хриплым шепотом, полным обещания. Лицо Ноа горело, пугающе горела даже шея и грудь. Оргазм оказался настолько внезапным, что заставил его тело бесконтрольно забиться в конвульсиях. Он кончил с тихим, надломленным стоном, и перекатился набок, вжимаясь лицом в простыни, его спина выгнулась дугой, а пальцы, всё ещё прижатые к промежности, сжались в судороге. Он лежал, обмякший, хватая воздух рваными, свистящими глотками. Эйфория отступала, оставляя после себя ватную пустоту в конечностях и... горькое, отчетливое послевкусие одиночества. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как реальность медленно и неумолимо возвращается. Запах вокруг, липкость на животе и на простынях. Стыд был уже не острым, а тяжёлым и унылым, как похмелье. Он открыл глаза, уставившись в темноту потолка. Его собственные пальцы казались липкими и неприятными. «Это было бы куда острее, — пронеслось в его опустошенной голове, — если бы это был не я сам». Он сглотнул комок в горле — смесь стыда, фрустрации и невыносимой, физической тоски по тому, чьё присутствие он только что так ярко, так отчаянно вообразил. Он был один в этой большой кровати. С трудом поднявшись, Ноа сорвал с себя футболку и с отвращением, торопливо вытер ею живот, а потом и смятые простыни. Грубая ткань неприятно потревожила кожу. Он швырнул испачканную вещь в угол комнаты, как улику, и снова повалился на бок, прикрыв глаза рукой. Это был уже не стыд. Не опустошение. А абсурд. Чистейший беспримесный абсурд ситуации. Он, Ноа Себастьян, лежит в постели Кевина, после того, как только что кончил от фантазий о его пальцах в своей заднице, и теперь вытирает сперму своей же футболкой. Тихий смешок вырвался у него из груди. Потом ещё один. А потом он уже лежал на спине и хохотал. Звонко, истерически, давясь и вытирая слёзы с лица тыльной стороной ладони. Он смеялся до слёз над своим отчаянием, над своим голодом, над этой нелепой, прекрасной, ужасающей животной частью, которая до этого момента жила в нем молча, и которая теперь так безнадёжно вожделела другого человека. Он смеялся, пока смех не перешел в прерывистые вздохи, а потом и вовсе не стих. Он лежал в темноте, разбитый, липкий, но в его груди среди обломков стыда, уже теплилось что-то новое. Да, он изголодался. Да, он извёлся. Но он был жив. Как никогда жив. И где-то там за сотни километров был человек, который хотел его всего. И это было чертовски взаимно. Ноа лежал, прислушиваясь к бешеной дрожи в собственных конечностях, к стуку крови в висках, и окончательное осознание накрыло его медленной, тяжёлой волной. Он чувствует. Это было не просто физическое возбуждение, с которым он давно научился справляться механически, почти с отвращением. Это было желание. Направленное. Осознанное. Живое. Оно было привязано к конкретному человеку. К шраму на его брови. К звуку его смеха, низкого и грудного. К тому, как он щурился, думая о чём-то. К запаху его кожи после пробежки. К его рукам, которые могли быть невероятно нежными и потрясающе сильными. К его словам о взаимности. Он забыл, каково это. Забыл настолько, что даже не понимал, что забыл. Его сексуальная жизнь последних лет была похожа на пустыню — выжженная, безжизненная территория, где он, как отшельник, добывал себе скудное, техническое облегчение. Порно — быстрое и безликое. Старые, заезженные фантазии, которые уже толком и не возбуждали, а лишь подтверждали его собственную неспособность к чему-то настоящему. Или импульсы к случайным, ничего не значащим связям, которые были лишь попыткой заглушить одиночество, доказать себе, что он ещё может что-то хотеть. Это было бегство. От себя. В никуда. Он отключил тело от души, потому что душа болела, а тело... тело было просто обузой, источником панических атак и ночных кошмаров. А теперь... теперь в этой пустыне, когда он уже фактически оставил надежду, забил родник. Долгожданный и живительный. И Ноа был наполнен им. Не только вожделением. Нежностью, которая сжимала ему горло, когда он видел, как Кевин сосредоточенно помешивает кофе. Доверием, которое всё чаще заставляло его закрывать глаза и просто дышать, зная, что его не предадут. Этой странной, новой гордостью — «Он выбрал меня. Он видит меня. И он хочет меня». Слово «любовь» всё ещё пугало его. Оно было слишком огромным, слишком обязывающим, слишком связанным с болью и предательством. Но то, что он чувствовал сейчас, лежа в его постели, отмеченный следами собственного воскрешения, было его предтечей. Чистым, незамутнённым желанием, в котором было место и страсти, и нежности, и даже этому дурацкому щемящему стыду. Он снова вспомнил тот самый момент в гараже, когда холод и темнота вдруг отступили, уступив место панике иного рода — панике от осознания, что чьё-то тело, большое и тёплое, бережно обнимает его. Вспомнил, как дрожал тогда, и понял, что дрожал не только от холода и тревоги. Дрожал от пробуждения. Нервные окончания, годами пребывавшие в анабиозе, вдруг закричали. И он их услышал. Он прожил всю свою взрослую жизнь как призрак в собственном теле. Оно было врагом — источником боли в груди после пневмоторакса, предателем, выдавшим его дрожью и потом в момент паники, пустым сосудом, который он пытался заполнить алкоголем и никотином. Он забивал его татуировками, чтобы хоть как-то заявить: «Это моё». Но это было ложью. Он не чувствовал его своим. А сейчас, в этой тишине, под грузом собственного желания, он вдруг отпустил его. Отпустил это тело со всеми его длинными, неловкими конечностями, со шрамом на груди, с бьющимся под рёбрами беспокойным сердцем. Ноа почувствовал, как кровь бежит по венам, согревая пальцы ног. Как лёгкие наполняются воздухом без привычного спазма. Как кожа отзывается на малейшее прикосновение — даже на прикосновение его собственной руки — целой симфонией мурашек. Демоны, те самые, что бесконечно шептали ему о ничтожности, о ненужности, о вечном одиночестве, чьи голоса толкали его закончить всё одним порывом, отступили. Не потому, что он их победил. А потому, что их голоса потонули в более громком, более интенсивном звуке. В гуле жизни, которая вдруг вернулась в него. Это был не тихий, робкий ручеёк. Это был вал. Вал ощущений, эмоций, памяти и желания, который смыл все на своём пути, оставив только чистое и невероятно яркое ощущение бытия. Он был жив. По-настоящему жив. И это было страшно, головокружительно и... восхитительно. Он лежал, тяжело дыша, в полной тишине, и теперь на его губах дрожала не улыбка стыда или облегчения. Дрожала улыбка изумленного открытия. Ноа провёл ладонью по своему животу, по рёбрам, как бы проверяя: да, это тело всё ещё здесь. Всё ещё живое. Всё ещё его. Он потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран осветил его растерянное лицо. Ноа набрал сообщение. Всего два слова. Но для него они значили больше, чем все предыдущие откровения.

Ноа:

Я чувствую.

Он отправил сообщение и выключил экран, погрузившись обратно в темноту, но теперь это была темнота не одиночества, а ожидания. Он больше не был призраком. Он был человеком, который хотел, чувствовал и ждал.