Ragdoll

Если Майк честен сам с собой, он знает: он совсем не похож на альфу. Он всегда был долговязым ребёнком — одни конечности, никакого торса. Мама вечно говорила, что он ещё вытянется. Что когда станет выше, всё само собой сбалансируется, как у тех щенков с гигантскими ушами, которые идут им только месяцев в одиннадцать. У тех пород — с обвисшей кожей, огромными лапами и грустными, пронзительными глазами, которые заставляют выглядеть так, будто они прожили тысячу жизней и ни одной не порадовались. Дело в том, что он всегда думал и  надеялся, — что она права; что он в конце концов немного выровняется. Что плечи станут шире, а черты лица наконец обретут смысл. Что он начнёт выглядеть как цельный человек, а не как разрозненные останки нескольких людей, которых кто-то кое-как сшил вместе. Когда в 15 лет он проявился как альфа — немного позже большинства сверстников, — он был на седьмом небе от счастья. Ну наконец-то! Наконец-то его организм получит сигнал и перестанет вырабатывать тот самый гормон, из-за которого он выглядит как гигантская бледная фасолина. Он накачается, наберёт мышцы, может, станет ещё чуть выше для компенсации. Он рисовал в воображении себя двести сантиметровым Адонисом, который вынужден пригибаться под дверными проёмами и летать бизнес-классом ради места для ног. Теперь 22-летний он смотрится в зеркало — и до него доходит весь масштаб его заблуждений. Объективно плечи у него расширились — такое случается с людьми во время полового созревания. И ростом он стал выше, примерно 185 см(но если услышите, как он кому-то говорит «190», не вмешивайтесь). К несчастью для него, кроме этого, почти ничего не изменилось. Он всё ещё выглядит как тот самый стручок. Руки всё ещё кажутся слишком длинными для его тела, и сколько бы протеинового порошка он ни запихивал в себя, сколько бы раз ни тащил себя на изнурительные тренировки, тело отказывается наращивать заметные мышцы, будто у него аллергия на саму эту идею. Словно стоит его рукам начать хоть как- то намекать на бицепсы — клетки тут же слетаются атаковать инородное тело. — Я защитил тебя, ты в безопасности ещё на день, — шепчут ему клетки. — Мой труп найдут в реке, — шепчет он в ответ. Челюсть теперь заметна, но она острая и угловатая, а не мощная квадратная, как он себе представлял. Кадык торчит так, будто у него что-то застряло в горле. Он похож на того, кто взял концепцию «как должен выглядеть альфа» и растягивал её, пока не получил вешалку для одежды. Нос вообще лучше подошёл бы для чьей-то куртки. Какое-то время он всё ещё жил в блаженном заблуждении подросткового возраста. Мол, вот начну лучше питаться и больше тренироваться — и всем конец. Проблема в том, что он уже настолько близко к своему 23-му дню рождения, что чувствует его запах, и у него заканчиваются оправдания перед собственным отражением, почему он всё ещё не выглядит как большой сильный лидер, каким он всегда мечтал стать. Нельзя вечно сваливать на то, что он поздно цветёт, когда он, по сути, уже отцвёл окончательно. Так что да, если он честен с самим собой — Майк Уилер никогда не выглядел как альфа. И с внезапной пугающей ясностью он понимает, что уже никогда и не будет. Его злит собственная озабоченность этим, потому что он знает: это всё глупые стереотипы. Тупая мизогиния, уходящая корнями в то, что люди решили: омеги — это «женщины», альфы — «мужчины», и поэтому они должны так выглядеть и так себя вести. Как будто если парень проявился омегой, он должен внезапно превратиться в тихое кроткое создание, которое сидит дома, готовит и рожает детей. Как будто кого-то можно сводить лишь к его первичному или вторичному полу, словно это самое главное в человеке. Это глупо, оскорбительно, устарело и нелепо, и Майк, конечно, с ними не согласен, он считает, что это глупо, что кто-то вообще так думал, но это не значит, что он может отключить голос в голове, который твердит ему: он никогда не достигнет стандартов. Не помогает и то, что каждый из его друзей превратился в кого-то с главной страницы Кельвин Кляйн. Лукас и Макс проявились довольно рано. Лукас был стереотипным альфой в каждом смысле этого слова — сильный и высокий, спокойный и собранный, но при этом неистовый защитник и предан до гроба. Он вырос и развился. Майк достаточно комфортно чувствует себя в своей ориентации, чтобы признать: Лукас выглядит горячо. И достаточно комфортно со своими комплексами, чтобы признать: он невероятно завидует. Проявление Макс альфой стало неожиданностью для всех, кроме их компании. Девушки-альфы — не редкость, но это достаточно необычно, особенно в сельской Индиане, так что вызвало небольшой ажиотаж. Для тех, кто её знал, всё было логично. Она обманчиво сильна, красива в той слегка пугающей манере, которая свойственна альфа-женщинам, и Майк не знает никого, кто быстрее неё впадал в ярость. Однажды он сказал ей всё это, думая, что делает комплимент, — и она заехала ему кулаком прямо в живот. Теперь он избегает попыток её хвалить. Дастин и Оди , проявившиеся как беты незадолго до его собственной презентации. У них обоих та самая нейтрально-вторично-половая аура, когда в зависимости от освещения или одежды можно поверить, что они альфы, беты или омеги. Он почти уверен, что это не просто особенность бет, а их личная фишка. В любом случае, оба выглядят потрясающе, как бы ни одевались. И потом — Уилл. Уилл проявился последним в их группе, что не было особо удивительно. После всего, что с ним случилось, было почти неизбежно, что стресс на это повлияет. Плюс, если верить отдельным историям, омеги обычно проявляются позже (они с Уиллом как-то ночью на ночёвке сидели, читали об этом, потому что Уилл переживал, что с ним что-то не так, а Майк это так оставить не мог). Когда он проявился, это не стало неожиданностью вообще ни для кого. Маленького Уилла Байерса, мальчика для битья на игровой площадке, с его огромными оленьими глазами и крошечным ростом, записали в будущие омеги ещё до того, как он успел снять свой нелепо огромный рюкзак в первый день детского сада. Проблема в том, что Уилл не остался тем маленьким оленёнком. По какой-то причине — наверное, потому что вселенная ненавидит конкретно Майка Уилера, — Уилл стал накачанным. Это было просто абсурдно. Уилл Байерс не должен быть накачанным. Не существует мира, в котором милый Уилл с руками художника и веснушчатыми щеками должен был стать сильным. Майк проводит много времени, пытаясь убедить себя, что не завидует, но правда в том, что то, как Уилл повзрослел, вызывает у него зелёную тошноту. У него всё та же мягкая кожа, те же большие круглые глаза, то же созвездие веснушек на щеках. Но теперь ещё и широкие плечи, толстые руки и бёдра, и задница такая упругая и огромная, что от неё может отскочить даже монетка. Он всё ещё на голову ниже Майка, как и всегда, всё ещё тошнотворно милый и заботливый так, что у Майка выворачивает желудок от чувства, которое он не решается назвать, но он сильный и красивый во всех смыслах, каким Майк хотел бы быть сам. Уилер иногда думает: может, его собственные бицепсы посмотрели на бицепсы Уилла, сказали «да нафиг, какой смысл» и просто сдались? Странно ещё и то, что даже несмотря на руки, ставшие как брёвна, и задницу, обретшую собственное гравитационное притяжение, в Уилле всё равно есть что-то кричащее «омега». Майк думает, это просто манера держаться, или его аура и чакры, или что-то в этом роде. Уилл не кроткий, не услужливый, не соответствует стереотипам о том, каким «должен» быть омега; на самом деле он, вероятно, один из самых сильных, храбрых и преданных людей, которых Майк когда-либо встречал. Может, потому что он нежный, милый и добрый, несмотря на все причины, которые мир дал ему быть иным. Может, потому что от него всегда пахнет акриловой краской и углём, его жасминовым кондиционером для белья и ванильным шампунем, а его естественный запах — это лёгкая обжарка кофе и летний дождь. Может, потому что где-то глубоко внутри, там, где Майк пытается похоронить эту мысль, он хочет верить, что они с Уиллом созданы друг для друга во всех возможных смыслах. Созданы быть друзьями — лучшими друзьями — несмотря ни на что. Будто предназначение Майка всегда было — защищать Уилла. Он задавался этим вопросом раньше, в тишине своей комнаты глубокой ночью: не поэтому ли он хочет выглядеть так, как велит общество? Когда мир затихает, а звёзды — единственные свидетели, он позволяет себе признать: он хочет быть большим, мощным и сильным, потому что хочет обезопасить Уилла. Потому что хочет быть достаточно сильным, чтобы защитить его, когда тот нуждался бы в помощи. Хочет спасти его от всех тех ужасных вещей, что с ним случились. А потом встаёт солнце, и Майк притворяется, что никогда об этом даже и не думал. Он глубоко вздыхает и качает головой, прогоняя мысли, заставляя себя снова сосредоточиться на отражении. Да, ничто во внешности Майка не кричит «защитник». Тем не менее, он делает всё, что может. Проходит полпути через их огромный университетский кампус от своего общежития до дома Уилла, чтобы потом пройти 90% пути обратно, чтобы донести огромную сумку Уилла с художественными принадлежностями, вместо того, чтобы встретиться в кафе в двух кварталах от дома Майка. Уилл выбирает фильм на каждой встрече, выбирает еду на вынос, которую они заказывают. Майк берёт его с собой в магазин за продуктами, чтобы заполнить свой холодильник тем, что нравится Уиллу, и чтобы заставить Уилла покупать продукты самому, пока Майк с ним, чтобы он мог нести их за него. Он делает всё, что может. Делает всё, что в его силах. Сегодня ещё один из тех дней, когда он делает что-то для Уилла (как будто большая часть его жизни не сводится к этому), но это одна из самых важных вещей, которые он делает для своего друга. Кажется, это началось через пару циклов после проявления Уилла. Они сидели на диване в подвале Майка, смотрели «Звёздные войны» в стотысячный раз по ритуалу ночёвки, и вдруг Уилла прошиб пот, и его затрясло. — Извини, — сказал он своим мягким голосом, избегая зрительного контакта — идеальная картина покорности. — Я… мне, наверное, пора домой. — Что? Почему? — Майк помнит, как выпрямился на стуле. Помнит, как подумал, что сделал что-то не так, или что Уилл на него злится, или что-то в этом роде. — Я… э-э, — Уилл заикался, краснел, запинался в словах, и когда Майк уже открыл рот, чтобы спросить, в чём дело, он почувствовал запах. Резкий запах феромонов, который был определённо Уиллом. Тогда его запах был мягче, менее зрелым, но внезапно он оказался повсюду вокруг Майка. Он чувствовал его в горле, в глазах, мог бы свернуть его в воздухе пальцами и потрогать. — О, — тупо сказал он. — У тебя предтечка? Уилл покраснел ещё сильнее, уставившись на свои руки: — Д-да. Извини. — За что ты извиняешься? — сказал Майк, потому что не мог этого понять. — Всё нормально. Не твоя вина. Дай мне две секунды, не двигайся. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, захлопнул дверь подвала, глубоко вдохнул воздух, который не пах Уиллом, и составил план действий. Он спустился вниз, готовый к бою. Три бутылки ледяной воды прямо из холодильника, завернутый в полотенце холодный компресс и грелка, засунутая в футболку (потому что он знал: кто-то предпочитает тепло для спазмов, кто-то — холод, потому что, как только Уилл проявился, он поставил себе целью быть готовым на всякий случай). Охапка мягких одеял, которые он держал под кроватью на случай такой ситуации. Он убрал волосы с лица, закатал рукава и засунул в ноздри полрулона туалетной бумаги, прищемив их сверху маминой прищепкой для белья. Уилл уставился на него с пустым выражениям лица, открыв рот. — Я тут кое-что принёс, — сказал Майк гнусаво, скованно из-за заложенного носа, и Уилл посмотрел на него ещё секунду, прежде чем разразиться истерическим хохотом. — Ты выглядишь нелепо! — выкрикнул он сквозь смех, хватая ртом воздух, держась за живот, и Майк просто улыбнулся. — Что? Тебе не нравится? Девочки в школе говорят, этот образ сейчас очень в моде. — Он бросил свою поклажу на пол у ног и начал позировать как модель с обложки Vogue, напрягая несуществующие мышцы и выпячивая губы уточкой, и Уилла прорвало новым приступом яркого хохота. Когда они успокоились, он серьёзно заговорил с Уиллом: — Можешь пойти домой, если хочешь, но я знаю, что поздно и ты ненавидишь звонить маме, когда она уже спит. Мы устроим тебя здесь, сделаем так, чтобы тебе было удобно, а завтра первым делом мама отвезёт тебя домой. Он ясно помнит, что глаза Уилла блестели от непролитых слёз — полные эмоций, благодарности и благоговения, от которых его юное сердце сжалось так, как он тогда ещё не понимал. — Спасибо. — Не нужно меня благодарить. Хочешь грелку или холодный компресс? — Э-э, — Уилл перевёл взгляд с одного на другое. — Я не знаю. Майк поднял брови, потом усмехнулся: — Бери оба. Посмотришь, что лучше. Я их для тебя купил. Уиллу нечего было на это сказать. Он просто снова уставился на Майка. Уилер помнит, как старался не думать об этом, пока раскладывал раскладной диван для Уилла и сооружал ему гнездо из нескольких одеял. Потом он укутал Уилла в него, использовал последнее одеяло, чтобы запеленать его как переросшего новорождённого, и отступил на пару шагов полюбоваться своей работой. — Удобно? — спросил он, и Уилл кивнул. — Очень удобно, — пробормотал он, утопая в одеялах, трясь лицом об их мягкую текстуру. Сердце Майка сделало сальто. Он подвинул бутылки с водой как можно ближе к Уиллу, не ставя их на кровать, ещё раз отступил назад, проверяя, всё ли в порядке, и довольно кивнул сам себе. — Ладно, спи хорошо, понял? Я буду в своей комнате, если я тебе понадоблюсь, но не вставай, просто используй рацию. Я положил её на стол для тебя. Он повернулся уходить, сделал шаг к двери, но услышал крошечное, приглушённое: — Подожди, — донёсшееся из горы одеял. Он вернулся, присел рядом с ним, заглядывая сверху — проверить, всё ли в порядке. — Что случилось? Я могу принести рацию ближе, если хочешь, на всякий случай. Уилл посмотрел на него снизу вверх, взгляд слегка затуманенный тем особенным состоянием предтечка, и прошептал самым сладким, самым душераздирающим голосом: — Ты можешь остаться? И правда, кто в этом мире мог отказать? На следующее утро мама Майка нашла их обоих там — Уилла, свернувшегося калачиком у бока Майка, и Майка, обильно пускающего слюни с открытым ртом, бумага и прищепка по-прежнему крепко зажимали его нос. Их мамы данным происшествием были не слишком довольны. Сказали, надо было разбудить кого-то из взрослых, чтобы Уилла отвезли домой. Но они также признали, что Майк сделал всё возможное, чтобы Уиллу было комфортно и, что важнее, безопасно, так что не были даже особо злы. Они же были детьми. Он просто заботился о друге. После этого это как-то само собой вошло в привычку. Джойс звонила, когда Уилл входил в предтечку , предупреждала Уилеров, а Майк умолял, клянчил и предлагал сделать всю работу по дому за всех за неделю, лишь бы мама разрешила ему пойти к Уиллу домой. Он вываливался из машины Нэнси, нагруженный своими припасами, стучал в дверь лбом, потому что руки были заняты, нос уже зажат. Каждый раз Джойс читала ему нотацию. Говорила: если в любой момент он почувствует, что может сделать что-то, чего не следует, он должен прийти и разбудить её. И каждый раз Майк клялся жизнью, что так и сделает, и быстрее взбегал наверх по лестнице. Он никогда не оставался на остальную часть течки Уилла, только на тот первый день, когда тот был затуманенным, грустным, и живот болел так, что его тошнило. Он укутывал его, поил водой и давал уснуть у себя на груди. Когда они немного повзрослели, Джойс перестала разрешать ему оставаться. Говорила: она знает, что Майк осторожен и она ему доверяет, но гормоны слишком непредсказуемы, чтобы это было безопасно. Что они больше не дети, что становятся мужчинами. Майк ненавидел это, но понимал. Он всё равно всегда приходил, сооружал гнездо как мог своими большими неуклюжими руками и укутывал Уилла в него. Теперь вот им обоим по 22, они оба по уши в сессии последнего курса, а Майк всё ещё ухаживает за ним так, будто это его работа полного дня. Будто Уилл — его. Он старается не думать о последнем пункте. Обычно у него это не получается. Сейчас 8:56 утра, а значит, будильник Уилла зазвонит через 4 минуты. Он проснётся, потом напишет Майку, что началась предтечка, и Майк ответит, что уже в пути. Он знает это, потому что превратил заботу об Уилле Байерсе в искусство — тщательно отрепетированный танец обожания и заботы. Он уже принял свежий душ, чтобы смыть как можно больше собственного запаха, и высушил волосы феном, хотя считает, что они становятся пушистыми (потому что однажды, когда им было 17, Уилл невзначай заметил, что так они мягче, и с тех пор он всегда так и делает). Он собрал рюкзак: запасной комплект одежды, который хранит в шкафу отдельно от остальных и стирает специальным средством, чтобы никакие запахи не раздражали обострённое обоняние Уилла, на всякий случай, если будет особенно плохо. У него есть две огромные гидрофляжки, полные льда, чтобы вода оставалась холодной как минимум следующие 24 часа, запасное одеяло на случай, если Уилл внезапно возненавидит текстуру своего собственного, упаковка леденцов со вкусом лимона и пачка влажных салфеток, чтобы можно было положить влажную ткань на лоб Уилла, если у него поднимется температура, не выходя из комнаты. Он готов идти, остаётся только стоять, смотреть на свою собственную блеклую физиономию и ждать, когда телефон завибрирует. Точно по расписанию экран загорается уведомлением. Уилл💛 - Хей, надеюсь ты спал хорошо. Думаю у меня начинается предтечка, ты же не занят?  Майк закатывает глаза. Почему-то Уилл всегда спрашивает, хотя ответ Майка всегда один и тот же. Буду через 15 минут, ты же оставил дверь открытой?  Уилл💛- Конечно, скоро увидимся :) Он улыбается, глядя на экран, потому что ему нравится осознавать, что Уилл позволяет ему заботиться о себе. Он уверен, что Уилл отлично справился бы и без Майка, нависающего над ним как встревоженная мамочка, но он всё равно позволяет ему суетиться и ухаживать. От этого в груди загорается огонёк гордости, словно он — хороший альфа, заботящийся о своей паре. Не то чтобы они были парой. Они просто друзья. Лучшие друзья. Это просто одно из тех первобытных, инстинктивных альфа-чувств, которое он не может отключить, даже если бы попытался. И поверьте, он пытался. Он закидывает рюкзак на плечо, выходит из квартиры, запирает за собой дверь и отправляется в путь. ——————————————— Ровно через пятнадцать минут он уже у двери Уилла, засовывает руку в карман, чтобы достать носовые затычки (сейчас их выпускают массово. Майк любит думать, что он был своего рода первопроходцем). Это невероятно неудобные маленькие резиновые пули, которые приходится засовывать в каждую ноздрю, но у них есть крошечные дырочки для дыхания и внутренние фильтры, так что ему не приходится дышать ртом. Плюс он перестаёт говорить так, будто его голос идёт через жестяную банку. Они всё равно, объективно, заставляют его выглядеть немного нелепо — будто он постоянно раздувает ноздри. Он делает глубокий вдох. Проводит рукой по волосам. Поворачивает ручку двери Уилла и заходит внутрь. Уилл сидит на диване лицом к двери, укутанный в одно из тех пушистых утяжелённых одеял, которые Майк принёс ему пару лет назад. На коленях — скетчбук, в руке — карандаш. Телевизор включён, какое-то случайное дневное шоу бубнит на заднем плане (потому что Уилл ненавидит сидеть в тишине), и синий свет подсвечивает его каким-то ореоловым сиянием, от которого у Майка на мгновение сердце начинает отчаянно пытаться выпрыгнуть через рот, прежде чем он проглатывает его обратно. Байерс поднимает взгляд, как только Майк переступает порог, и на его лице расцветает лёгкая улыбка. — Привет. — Он аккуратно закрывает скетчбук. — Спасибо, что пришёл. Майк закатывает глаза на это: — Сколько раз мы будем вести этот разговор? Уилл смеётся: — Наверное, до конца наших дней? И да, разве это не прекрасная мысль? Уилл, позволяющий Майку заботиться о себе вечно. Майк, оберегающий Уилла, пока они не станут старыми, седыми и морщинистыми. Мысленный образ такой яркий и внезапный, что Уилер немного спотыкается о собственные ноги. Вместо того чтобы разрыдаться, как ему хочется, он просто смеётся: — Да, наверное, но всё равно. Перестань меня благодарить. Он останавливается рядом с диваном, Уилл вытягивает шею, чтобы посмотреть на него, и в уголке его губ играет маленькая самодовольная усмешка: — Перестань давать мне повод. Майк усмехается: — Никогда. Уилл посмеивается, затем делает движение, чтобы встать: — Садись, я поставлю чайник. Рука Майка оказывается на плече Уилла ещё до того, как фраза полностью слетает с его губ: — Ага, конечно, я же не знаю, где у тебя чайник. Лимонный с имбирём? Теперь очередь Уилла закатывать глаза, но он улыбается и оставляет попытки встать: — Да, пожалуйста. Я пока нормально себя чувствую, но даю час, прежде чем мой желудок попытается сбежать из моего тела. Майк просто кивает, оставляет свой рюкзак на диване рядом с Уиллом на случай, если тот захочет в нём порыться, и идёт в кухоньку. Наливает воду в чайник, ставит кипятиться, достаёт две кружки. Кладёт пакетик лимонно-имбирного чая в одну и сыпет немного кофейных гранул в другую. У Уилла обширная коллекция разных фруктовых чаёв, и Майк не то чтобы их всех ненавидит, но когда его нос забит затычками, он всё равно ничего не чувствует на вкус, так что не хочет переводить их зря. Особенно потому, что Уилл получает от них такое удовольствие, какое большинство людей находит только, вдыхая дорожку порошка с сиденья унитаза в клубе с дурной репутацией. Лимонный с имбирём — на самом деле его самый нелюбимый, но он успокаивает желудок, когда накатывает тошнота. Когда чай заварен, он берёт обе кружки и ставит каждую на подставку на журнальном столике. Уилл снова свернулся калачиком у подлокотника дивана, поджав колени, продолжая рисовать. Рюкзак Майка теперь на полу, а упаковка лимонных леденцов раскрыта у ног Уилла. Альфа улыбается про себя, садясь. — Что рисуешь? Уилл на мгновение поднимает взгляд, встречаясь с глазами Майка, и снова смотрит на бумагу: — Не скажу.  Майк морщит лицо в замешательстве:  — Ты правда  не покажешь мне, над чем работаешь? — Не-а. — Серьёзно? — Серьёзно. Майк снова стонет, затем снимает кроссовки и ставит ноги на журнальный столик: — Это отстой. Ты отстой. Просто ужасен. С другого конца дивана снова раздаётся фырканье: — А ты плохой лжец. Он не отвечает, потому что тот прав. После этого они погружаются в комфортное молчание. Уилл рисует своё секретное искусство (Майк уже заколебался), Майк смотрит на пару по телевизору, которая спорит из-за теста ДНК. Оказывается, ребёнок не его, что, очевидно, большой сюрприз, потому что они выглядели такими счастливыми вместе. Парень только что закричал и толкнул оператора, как вдруг Уилл начинает ёрзать. Альфа глядит на него краем глаза и видит признаки того, что тот начинает чувствовать дискомфорт. Он знает его достаточно долго, чтобы его тихие сигналы звучали как оглушительные сирены. Лёгкий румянец проступает на щеках Уилла, движения руки, когда он рисует, начинают немного сковываться, а в глазах появляется тот самый затуманенный, отстранённый взгляд. Майк поворачивается к нему лицом: — Пей свой чай. Уилл поднимает на него взгляд, по его лицу пробегает удивление: — Почему? Майк наклоняет голову, глядя на Уилла из-под ресниц с приподнятыми бровями — выражением, которое, как он надеется, говорит «тебе правда нужно спрашивать?», но когда Уилл всё ещё не двигается, он говорит: — Ты начал ёрзать, значит, скоро у тебя начнёт бурлить в желудке, и мы оба знаем, что тебе станет лучше, если ты выпьешь его раньше, чем позже. Уилл молчит ещё секунду, просто глядя на Майка и ничего не говоря, так что Майк снимает ноги с журнального столика, хватает кружку Уилла и вкладывает ему в руки: — Пей, глупый, рисунок подождёт. Майк откидывается на спинку стула и снова поворачивается к телевизору, довольный, но через мгновение понимает, что Уилл так и не сдвинулся с места. Он снова смотрит на него — тот всё ещё пялится. Майк приподнимает бровь: — Что? — Как у тебя это всегда получается? — Что именно? Уилл издаёт раздражённый звук — что-то между смешком и хрипом — и машет рукой, которая не держит кружку, в сторону Майка: — Это! То, как ты просто… ты просто знаешь! Как у тебя это получается?! Майк пожимает плечами, потому что у него на самом деле нет ответа. Для него это просто очевидно: — Потому что я знаю тебя. Уилл смеётся невесело: — Я только начал чувствовать себя плохо. Буквально тридцать секунд назад. Я собирался попросить тебя передать мне кружку. — О, круто, я молодец. — Майк будет ещё неделю ходить павлином. — Но как? — Уилл звучит раздражённо. — Я не понимаю. Ты просто… ты замечаешь во мне то, чего даже я сам не замечаю. Майк снова пожимает плечами, хотя слышать это от Уилла вызывает у него бабочек в животе: — Наверное… — Он обрывает себя, потому что не может сказать того, что собирался. Не может сказать: «Наверное, я люблю тебя так давно, что это стало всей моей личностью. Наверное, ты нужен мне счастливым, здоровым и в безопасности больше, чем мне нужен кислород. Наверное, из того же вещества, из которого сделана твоя душа, сделана и моя». Он прочищает горло: — Наверное, я просто наблюдательный, когда дело касается тебя. Уилл опускает руку обратно на колени и ничего больше не говорит, просто продолжает смотреть. Он продолжает смотреть, и это делает что-то с животом Майка, что он, как думает, не переживёт, так что он снова поворачивается к телевизору. — Пей свой чай, Уилл. Не заставляй меня повторять снова. Рядом он слышит, как дыхание Уилла слегка сбивается, а затем — как тот отпивает из кружки. На его лице расползается маленькая довольная улыбка. Они сидят так какое-то время, просто купаясь в тишине, пока наконец Уилл не протягивает ему свою кружку. Он поворачивается к нему, забирает кружку из его рук. Заглядывает внутрь, чтобы проверить, пуста ли она, — пуста, — и снова поднимает глаза, встречаясь с взглядом Уилла. Он выглядит таким мягким, укутанный в своё одеяло. Его глаза широко раскрыты и полны ожидания, словно он ждёт, что альфа что-то скажет, словно он ждёт одобрения Майка, и слова срываются с губ Уилера прежде, чем он успевает их остановить. — Хороший мальчик. Комната замирает. Время останавливается. Уилл смотрит на него, глаза широко раскрыты, рот приоткрыт в маленькую букву «о», его щёки заливаются румянцем. На дне желудка Майка разверзается пропасть. — Э-э, — и как, чёрт возьми, ему теперь выкручиваться? — Я имею в виду… хорошо, что ты… ну, понимаешь? Хорошо, что ты выпил его. Это хорошо. Это полезно для тебя. Это поможет. Уилл просто кивает, ошеломлённый: — Ага. Майк тоже кивает: — Ага. Он ставит кружку обратно на подставку, откидывается на сиденье и упрямо смотрит на экран, осознавая, что его собственное лицо стало ярко-красным. Майк прочищает горло: — Как продвигается твой рисунок? — ему нужно заговорить о чём-то другом сию же секунду, иначе он провалится сквозь землю от смущения. Уилл вздыхает: — Я всё ещё не покажу его тебе. Майк драматично стонет, и часть напряжения уже уходит: — Я знаю. Я просто спрашиваю, как идёт работа. Не у всего, что я делаю, есть скрытый мотив. — он совершает ошибку, смотря на него в этот момент, потому что в его глазах словно магниты, которые научно притягиваются к Уиллу, и тот самодовольно усмехается ему. — Не у всего? Значит, у некоторых вещей есть? — Что?! Нет! Я не это имел в виду, и ты это знаешь. Уилл смеётся: — Хм, знаю ли? Это точно прозвучало так, будто ты это имел в виду. Майк стонет, закрывает глаза и откидывает голову назад: — Я сдаюсь. Не рассказывай мне о своём хобби. Сиди и занимайся им в тишине, пока я притворяюсь, что тебя не существует. Это снова вызывает у Уилла приступ смеха, и он пододвигается по дивану, чтобы прижаться к боку Майка. Он кладёт голову ему на плечо: — Ты не смог бы меня игнорировать, тебе было бы слишком стыдно. Майк чувствует, как его собственный пульс учащается, совсем чуть-чуть. Они с Уиллом всегда были довольно тактильными, что Лукас и Макс особенно любили подмечать («Эй, Майк, почему только Уилл может лежать у тебя на коленях, пока мы смотрим фильмы?» — сказал как-то Лукас. «Не завидуй. Уилер — это ходячий скелет, так что Уиллу досталась худшая подушка в комнате» — парировала Макс). И всё же есть что-то в ощущении Уилла, льнущего к нему, что заставляет его чувствовать, будто его тело вот-вот начнёт вибрировать. Как будто его можно подключить к электросети, и он будет питать город целую неделю. — Неправда, — каким-то образом умудряется выдавить он. Он чувствует себя так, будто у его виска дуло пистолета. — Абсолютная правда, — Уилл смеётся, произнося это, и Майку нужно, чтобы кто-нибудь наконец нажал на грёбаный курок. — Ты приставучий как чёрт, ты продержишься пять минут, прежде чем начнёшь умолять меня о прощении. Уилл не знает, насколько Майк готов умолять его о чём угодно, поэтому вместо того, чтобы спорить, он просто фыркает: — В любом случае, заткнись и рисуй. — Не могу. — Что? Почему? — Потому что, — Уилл вздыхает так, будто сильно страдает, — мне здесь удобно, и я знаю, что ты заглянешь мне через плечо, чтобы посмотреть, что я делаю. Если я хочу рисовать в уединении, между нами должен быть как минимум метр расстояния. Майк почти обижен: — Ты настолько не хочешь, чтобы я это видел? Уилл замолкает на секунду, и Майк представляет, что тот, вероятно, кусает губу. Он часто так делает, когда думает: — Это просто личный проект. Я ещё не готов никому его показывать. Дело не в том, что я тебе не доверяю, или что-то в этом роде. Майку от этого становится легче, хотя теперь ему и стыдно, потому что шатен звучит расстроенным: — Извини, я не пытался заставить тебя чувствовать себя неуютно. Это твоё искусство, и это твой выбор. Мне просто нравится смотреть. Уилл кивает, и его волосы касаются шеи Майка. Румянец снова в полную силу заливает его щёки: — Я знаю. Я просто хотел убедиться, что ты это понимаешь. Милый, добрый, заботливый Уильям Байерс. Майк так влюблён в него, что, кажется, вот-вот развалится по швам. — Хочешь ещё чашку чая? Уилл отрицательно качает головой. — Ты уверен? Он кивает: — Не двигайся. Мне удобно. Это следующий признак того, что предтечка Уилла начинает прогрессировать. Он становится приставучим любителем обниматься и немного капризным. Майку это даже нравится. Он улыбается экрану, словно это личный секрет между ним и той неблагополучной парой, которая всё ещё спорит о происхождении своего ребёнка: — Если ты уверен. Просто дай мне знать, если передумаешь, я с радостью сделаю тебе ещё. — Я знаю. — Теперь он говорит тихо, мягко и сонно. — Я знаю. Ты так добр ко мне. Глаза Майка вылезают из орбит, он чувствует, как краска отливает от лица, а вся кровь устремляется куда-то вниз: — Я… ну, понимаешь. Ерунда. Это не важно. — Важно, — снова шепчет Уилл и теперь наклоняет голову, пытаясь посмотреть на Майка снизу вверх, так что его дыхание касается шеи брюнета , когда он говорит. — Это важно. Ты всегда заботишься обо мне. Мне повезло, что ты у меня есть. Майк думает, что у него, возможно, сердечный приступ. Тихие, нежные похвалы Уилла — как наркотик, они бегут по его венам, заставляя мозг чувствовать себя вялым и слабым. Уилл понятия не имеет, насколько отчаянно Майку нужно слышать, что он полезе. У него сейчас случится аневризма прямо на этом диване. — Кстати, — говорит Уилл, и Майк благодарен за смену темы, потому что его сердце не выдержит больше такого. — Как у тебя всегда получается так быстро? — А? — Когда я пишу, чтобы ты пришёл. Такое впечатление, что ты уже знаешь. Как у тебя это получается? На самом деле, нет, неблагодарен. Пауза, стоп-кадр, перемотка назад, потому что Майк передумал: он не благодарен за смену темы. Потому что не существует мира, в котором он может сидеть и врать Уиллу Байерсу, особенно когда тот использует его плечо в качестве подушки, но правда немного унизительна. Он как-то надеялся, что Уилл просто никогда этого не заметит. Он молчит секунду, пытаясь понять, как это сказать, но в конце концов просто вздыхает и шарит в кармане джинсов в поисках телефона. Разблокирует его, пролистывает на третью страницу домашнего экрана, нажимает на иконку приложения и передаёт Уиллу свой телефон. Уилл садится, и Майк оплакивает потерю прикосновения. Он смотрит на экран. Поднимает глаза на Майка. Снова смотрит вниз. Повторяет. Наконец останавливается и просто смотрит на лицо Майка сбоку, потому что Уилер сейчас упорно на него не глядит.  — Что это? — На что это похоже? Уилл фыркает: — Похоже, у тебя в телефоне есть приложение, с помощью которого ты отслеживаешь мои течки. Майк пожимает плечами. Уилл замолкает, а Майк слаб, поэтому он поворачивается, чтобы посмотреть на него. Уилл смотрит на него недоверчиво: — У тебя в телефоне есть приложение, с помощью которого ты отслеживаешь мои течки? Майк снова пожимает плечами: — Ага. — Зачем? Майк хмурит брови: — Чтобы я знал, когда у тебя течка? — Ты знаешь, что я имею в виду, идиот. Майк вздыхает и снова поворачивается к телевизору. Женщина теперь плачет, мужчина стоит перед ней, кричит, тычет пальцем ей в грудь. У ведущего на лице какое-то запорное выражение: — Чтобы я был готов. Обычно я уже на полпути к двери, прежде чем ты успеваешь мне написать, если честно. — Это смешно, Майк, даже я свою течку так тщательно не отслеживаю. — Стоило бы, это довольно полезно. Современные приложения довольно хороши, они стали достаточно точными. — Очевидно! — Майк смотрит на него, потому что Уилл звучит расстроенно, но на самом деле не выглядит расстроенным, так что теперь Майк сбит с толку. — Извини, если это странно. Я могу удалить его. — Он тянется, чтобы забрать свой телефон, но Уилл убирает его от него, недосягаемо. Он всё ещё смотрит. — Как долго ты это делаешь? Майк морщится: — Я должен ответить? Уилл прищуривается на него: — Да, Майкл, должен. Как долго? Он всё равно сказал бы ему, но то, что Уилл произнёс его полное имя, — это грязный трюк, чтобы заставить его признаться, и он это знает. Хуже всего то, что это срабатывает каждый раз. — Около 4 лет. Плюс-минус. Челюсть Уилла отвисает. Он моргает дважды: — Ты врёшь. — Нет. Можешь проверить историю отслеживаний, если хочешь. Хотя, возможно, там не всё сохранилось, если подумать. В какой-то момент я сменил приложение. Уилл просто смотрит. — Извини, — Майк внезапно чувствует себя невероятно уязвимым и смотрит на свои руки на коленях, — я понимаю, что это, вероятно, огромное вторжение в твою частную жизнь, и ты, наверное, злишься на меня. Я просто хотел убедиться, что у меня всегда всё готово. Мне не нравилась мысль, что ты сидишь и ждёшь меня, если хочешь, чтобы я был там с тобой. — Я не злюсь. Он снова поднимает глаза: — Не злишься? Уилл смеётся: — Ты шутишь? Как я могу злиться? Это так… — он замолкает, подыскивая слово, — это мило, Майк. Очень мило и невероятно заботливо. Щёки Майка снова ярко-красные, он это знает: — Это не важно. — Важно! — И теперь Уилл действительно звучит немного раздражённо, что странно, потому что он только что сказал, что нет. Майк не особо поспевает за происходящим. — Это важно! Никто так не делает для меня, Майк. Буквально никто. Майк просто пожимает плечами: — Я делаю. Взгляд Уилла смягчается. Лёгкая улыбка приподнимает уголок его губ: — Да. Ты делаешь. Он протягивает телефон Майку обратно. — Как ты себя чувствуешь? Уилл глубоко вдыхает: — Довольно хреново, если честно. То, что сейчас делает мой желудок, я уверен, должно классифицироваться как преступление на почве ненависти. Майк издаёт смешок при этом, затем встаёт:  — Раз ты больше не используешь меня в качестве подголовника, я принесу тебе ещё чашку чая, а потом мы можем пойти прилечь? Уилл кивает, глядя на Майка снизу вверх. Он смотрит исподлобья, его глаза большие, круглые и карие, и Майка охватывает непреодолимое желание схватить его в охапку и сжимать, пока у него рёбра не треснут. Альфа хватает кружку со стола и идёт на кухню, прежде чем сделать что-то глупое, например, поцеловать его. Он проводит больше времени, чем технически необходимо, готовя напиток Уилла, просто чтобы сделать несколько глубоких вдохов и посмотреть в окно над раковиной, как жена, которая ждёт мужа с войны. За исключением того, что в этой ситуации его муж — это его кровяные тельца, а война — где-то у него в штанах. Он почти уверен, что скоро станет вдовой. Когда он возвращается в гостиную, Уилл выглядит заметно хуже. Он бледнее, если не считать румянца на щеках, и несколько капель пота стекают по его лбу.  — Эй, ты как? — Майк прикладывает тыльную сторону свободной руки ко лбу друга. Температура начала подниматься, что для него вполне нормально, но Майка это всё равно всегда нервирует. Молчание Уилла — лишь небольшое движение головой «нет» — тоже не помогает. Майк решительно кивает. — Ладно, вертикальное время закончено. Ты использовал свою дневную норму вертикальности. Переходим в горизонтальное положение. Это сейчас очень модно, я слышал. Уилл издаёт тихий, дрожащий смешок: — Ты тупой. — А тебя вывернет наизнанку, если мы не пойдём приляжем, так что давай двигаться, хорошо? Уилл издаёт ещё один звук — что-то между смехом и вздохом — и медленно поднимается. Он собирается начать собирать свои вещи, и Майк, очевидно, этого не допустит, поэтому хватает его за запястье. Уилл поворачивается к нему так быстро, что у Майка возникает желание проверить его на растяжение связок. — Ты что делаешь? Иди ложись, я всё принесу. Уилл сверлит его взглядом: — Я не инвалид, Майк. Майк просто мычит: — Как скажешь, дедуля. Иди ложись, пока я тебя не закинул на плечо.  Уилл закатывает глаза и прекращает борьбу, направляясь в свою комнату. Майк закидывает рюкзак на плечо, складывает одеяло и кладёт сверху скетчбук Уилла с карандашом, а также упаковку леденцов. Он подхватывает всё это, придерживая бедром, чтобы освободить другую руку для кружки, и следует за Уиллом в его комнату. Тот уже лежит на спине, глубоко дышит с закрытыми глазами. Он приоткрывает один глаз, когда Майк заходит. — Я искренне считаю, что омежья биология — это жестокая шутка, которую вселенная надо мной играет. В чём смысл этого? Майк смеётся, кладёт вещи Уилла в ногах кровати и подходит к прикроватному столику, чтобы поставить кружку. — Я могу ответить, если ты действительно хочешь, но не уверен, что это так. Он позволяет рюкзаку соскользнуть с плеча по руке и ставит его на пол. Глаза Уилла теперь широко открыты, он приподнимается на одном локте: — Ты хочешь сказать, что есть реальная причина, по которой моё тело пытается сожрать себя заживо, прежде чем попытаться заставить меня размножаться любыми необходимыми способами? Итак, ладно, Майку нужно никогда больше не слышать, как Уилл произносит слово «размножаться». Или, может быть, ему нужно слышать это каждый день до конца жизни. Вопрос открытый, всё, что он знает — ему нужно думать о самом морщинистом из своих профессоров и молиться любому богу, который слушает. — Да, Уилл, есть причина. Это не просто жестокое и необычное наказание за твои грехи. — Похоже на то, — бормочет Уилл. — И в чём же причина, о, мудрейший? Майк закатывает глаза. — Общепринятая теория гласит, что твои гормоны пытаются повысить температуру твоего тела, помимо прочего. Он берёт скетчбук и карандаш Уилла из стопки и кладёт их на столик рядом с кружкой, на случай, если Уилл решит продолжить рисовать. — Боли в животе и спазмы возникают из-за того, что твоё тело стимулирует мышцы вокруг матки, чтобы повысить вероятность имплантации эмбриона. Он наклоняется и начинает рыться в рюкзаке. — Повышая температуру тела, ты увеличиваешь вероятность успешного оплодотворения яйцеклетки. В общем, всё химически устроено так, чтобы сделать беременность максимально лёгкой. Он достаёт влажные салфетки, потому что лоб Уилла был слишком тёплым на его вкус, и одну из гидрофляжек, потому что до сих пор он видел, как Уилл выпил только одну кружку чая, а этого недостаточно, чтобы избежать обезвоживания. — Плюс, предположительно, если заняться сексом во время течки, это ненадолго облегчает симптомы. Чтобы стимулировать вас размножаться как можно больше раз, видимо. Но я не знаю, я не учёный, просто парень с беспроводным интернетом и слишком большим количеством свободного времени. Он выпрямляется, в одной руке фляжка, в другой — салфетки, и смотрит на Уилла. Тот смотрит на него, глаза широко раскрыты, рот открыт, щёки ярко-алые. Майк смотрит на себя. Снова на Уилла. — … Что? Уилл, если возможно, краснеет ещё сильнее. Он закрывает рот. Открывает снова. Снова закрывает. — … Откуда ты это знаешь? Майк пожимает плечами. — Потому что ты омега, дурак. Это уже несправедливо, что это случается с тобой раз в месяц, а я могу себе позволить быть в порядке. Самое меньшее, что я могу сделать — это понимать это. Правильно? Уилл, кажется, пережёвывает это: — … Правильно. Майк подходит ближе и протягивает ему бутылку: — Попей чего-нибудь, хорошо? Стимуляция мышц обезвоживает. Глаза Уилла вылезают из орбит, когда он берёт бутылку у Майка, он смотрит на неё секунду, прежде чем снова взглянуть на Майка: — Вот почему ты постоянно заставляешь меня так много пить? Майк кивает: — Да, очевидно. — Теперь, когда у него свободна одна рука, он разрывает упаковку салфеток, достаёт одну, затем бросает пачку на столик. Он складывает салфетку в прямоугольник и прижимает её ко лбу Уилла, чтобы она прилипла. Он отстраняется, а Уилл всё ещё просто смотрит на него, но у него теперь есть огромная бутылка воды и что-то холодное и влажное на лбу, так что Майк довольно кивает сам себе и поворачивается, чтобы взять одеяло. Уилл издаёт звук у него за спиной — похожий на боль, — и Майк резко оборачивается. Приседает на корточки рядом с кроватью, чтобы их глаза были на одном уровне. — Что случилось? Ты в порядке? Что болит? — Он лихорадочно обводит взглядом Уилла, словно, если достаточно сильно сосредоточится, сможет его просветить рентгеном и определить проблему. Уилл стонет и откидывается на подушки, кладя руку на лоб. — Ничего, Майк. Я в порядке. Майк прищуривается: — Ты врёшь? Тот издаёт сдавленный звук: — Нет-нет! Я в порядке! Я хорошо себя чувствую! — Обещаешь? — О, господи, бля… — Уилл замолкает, закрывает глаза и глубоко вдыхает. — Я обещаю, что у меня ничего не болит, Майкл. Он открывает глаза и смотрит на Майка, и вид Уилла, раскинувшегося на спине и установившего прямой зрительный контакт, заставляет его желудок сжаться. — Ладно. Просто скажи мне, если что-то будет не так, хорошо? Уилл закатывает глаза: — Я всегда говорю. У Майка ноет в груди. — Ты всё ещё хочешь одеяло? Или тебе слишком жарко? Уилл одаривает его убийственным взглядом: — Очевидно, я хочу одеяло, что за вопрос? Майк усмехается: — Ты прав, моя ошибка. — Он встаёт. — Где твой ноутбук? Хочешь, включу что-нибудь на Netflix? Уилл кивает: — Конечно, кажется, на столе. Как назывался тот сериал, который мы смотрели на днях? Та ужасная пародия на «Предателей»? — Э-э-э… «Крот»? Кажется? — Он самый! — Уилл смеётся. — Боже, это шоу полное дерьмо. Включи его. Майк смеётся: — Понял. Он достаёт ноутбук Уилла, берёт одеяло и забирается на кровать рядом с ним. Он набрасывает одеяло так, чтобы оно укрыло их обоих, затем откидывается на подушки с ноутбуком на бёдрах. Байерс немедленно пользуется этим, поворачиваясь на бок, и Майк автоматически поднимает руку, чтобы тот мог положить голову ему на грудь. Это часть их ритуала. Они сворачиваются вместе, пока Уилл дремлет, пережидая худшие из спазмов и приступов пота. Майк периодически будит его, чтобы заставить попить воды, а когда темнеет, Майк уходит и даёт Уиллу пережить остаток цикла… как бы он это ни делал. У альфы есть строжайшее правило — не думать о том, что происходит после его ухода. Уилл начинает храпеть ещё до того, как Майк успевает включить шоу, но он всё равно оставляет выбор Уилла, на случай, если тот проснётся и решит, что хочет его посмотреть. В любом случае, никому из них не важно, что на самом деле происходит или кто этот «Крот». Они смотрят это только чтобы посмеяться над всеми ссорами. Майк держится целых десять минут, прежде чем засыпает. ———————————- Когда он просыпается, Уилл сидит, прислонившись к изголовью кровати, скетчбук на коленях, и отпивает из гидрофляжки. Холодный компресс исчез с его лба. Он ставит бутылку обратно на столик, разворачивает лимонный леденец, кладёт в рот и продолжает рисовать. Майк позволяет себе просто наблюдать за ним минуту. Выражение сосредоточенности, которое всегда появляется у него, когда он рисует, то, как его волосы падают на лоб, как он выглядит в тусклом свете комнаты. Широкие плечи и сильная челюсть. Он позволяет себе насладиться тем, насколько красивым на самом деле стал Уилл. Но в конце концов приходится возвращаться в реальность. — Привет, — выдавливает он сквозь сонную одурь, и Уилл поворачивается к нему, улыбка озаряет его черты. Сердце Майка исполняет гимнастический номер в груди. — Привет, — говорит он с ослепительной улыбкой — Как спалось? — Хорошо, да. — Мягко сказано. — Как давно ты не спишь? Уилл бросает взгляд на ноутбук, затем снова поворачивается к нему: — Час или около того, примерно. Майк садится, протирает глаза, пытаясь вернуть себя в мир живых: — Почему ты меня не разбудил? Когда он убирает руки от глаз, на лице Уилла появляется маленькая, застенчивая улыбка. Он пожимает плечами без тени раскаяния: — Ты выглядел умиротворенно. И было приятно чувствовать, что я делаю что-то для тебя хоть раз. Майк сонный, а Уилл выглядит очаровательно, поэтому он не думает, прежде чем протянуть руку и убрать прядь волос за ухо омеги. Улыбка Уилла исчезает, его черты окрашиваются удивлением. — Ты делаешь для меня достаточно, Уилл. Больше, чем ты думаешь. — Потому что как Майк может сказать ему, что сам факт того, что Уилл позволяет ему заботиться о себе, заставляет его чувствовать то, что, как он представляет, чувствуют люди при принятии героина? Как он может выразить словами, как много для него значит то, что Уилл так ему доверяет? Уилл ничего не говорит, просто смотрит на него, и Майк понимает, что его рука всё ещё лежит на его щеке, поэтому он опускает руку. Прочищает горло. — Как ты себя чувствуешь, кстати? Уилл кивает, снова поворачиваясь к своему листу. Он держит его так, чтобы Майк не видел, что, конечно, ничуть не задевает его чувства. — Пока нормально. Сон помог. — Его щёки розовеют. — Обычно помогает. — Который час? Ты ел? Уилл смеётся: — Расслабься, Майк. Ты буквально только что проснулся. Я не умру с голоду в ближайшие пять минут. — Ты этого не знаешь. — Знаю, — говорит он сквозь смешок. — Три часа дня. Майк хмурится, считая в уме: — Так ты мне врёшь? Уилл резво поднимает голову: — В смысле? Майк просто сверлит его взглядом. Приподнимает брови. Уилл приподнимает свои в ответ, и Майк вздыхает. — Прошло пять часов с тех пор, как у тебя начали проявляться симптомы. Это значит, что ты, наверное, снова начал чувствовать себя плохо… ну, скажем, тридцать минут назад. Глаза Уилла расширяются. Майк продолжает смотреть, и в конце концов Байерс снова смотрит в свой лист и вздыхает. — Серьёзно, откуда ты это знаешь? Мне нужен судебный запрет? — Я же сказал, — он снова пожимает плечами, — я обращаю на тебя внимание. Уилл не поднимает глаз, просто продолжает смотреть на свою страницу. — Так ты хочешь есть? Я мог бы заказать китайскую кухню? Это заставляет его поднять взгляд — глаза широкие и блестящие: — Правда? Майк закатывает глаза на него: — Да, очевидно. Как будто я стал бы шутить об этом, я знаю, как ты относишься к своему жареному рису. — Уилл смеётся, глаза сияют, и на секунду Майку становится нечем дышать. — Как обычно? — Да. Пожалуйста. ———————————- К тому времени, когда приходит их еда, они едят, и Майк моет и вытирает посуду, уже почти шесть вечера. Майк прислоняется к дверному косяку спальни и смотрит на Уилла, который снова сидит, прислонившись к изголовью. — Я скоро пойду. Ты будешь в порядке? Это глупый вопрос, на самом деле. Уилл уже в той точке, когда его предтечка перетекает в полноценную, настоящую течку, и это заметно. Он потеет, постоянно ёрзает на месте, и, несмотря на свою преданность искусству, он уже почти не рисует. Он поднимает глаза, когда Майк говорит, и в его взгляде тот самый затуманенный вид, который говорит, что через пару часов он будет совсем не в себе. Уилл смотрит на него долгим взглядом, словно споря сам с собой. Закрывает скетчбук. — Нет. — … Нет? — Нет, — повторяет он решительно. — Я не буду в порядке. Чёрт, Майк ненавидит слышать это от него. Ненавидит саму мысль о том, что Уилл страдает в любой форме или виде. Он выпрямляется. — Что я могу сделать? Взгляд Уилла мечется между обоими глазами Майка. Словно он что-то ищет. Что бы он ни нашёл, он принимает решение. — Ты мог бы остаться. Мозг Майка спотыкается: — … Что? Уилл поворачивается к нему всем телом. — Ты мог бы остаться здесь. Со мной. Как раньше. Майк вздыхает: — Уилл, мы не… — С тех пор как мы были детьми, — перебивает его Уилл. — Я знаю. Но я прошу тебя. Я прошу тебя остаться. Сказать ему «нет» — что-то скручивается в животе, потому что он хочет этого больше всего на свете. Хочет остаться, хочет заботиться о нём. Он хочет. — Уилл… я не могу. Его лицо затвердевает, на нём появляется хмурый взгляд: — Почему? Майк приподнимает бровь, недоверчиво: — Почему я не могу остаться с тобой, пока у тебя течка? Ты серьёзно спрашиваешь меня об этом сейчас? — Да, Майк. Серьёзно. — В его словах звучит что-то похожее на боль. — Именно это я и спрашиваю. — Ты не можешь говорить об этом.  Уилл сбрасывает с себя одеяло, встаёт и пересекает половину комнаты. Останавливается в нескольких сантиметрах от Майка и скрещивает руки на груди. — Я серьёзен. Абсолютно серьёзен. Майк проводит рукой по рту и нижней части лица, но Уилл всё ещё смотрит на него, ожидая ответа. Он вздыхает. — Ты знаешь почему, Уилл. Возможно, ты хочешь, чтобы я был здесь сейчас, но потом ты пожалеешь, когда… — Он обрывает себя, потому что опасно близок к нарушению своего правила не думать об этом. — Ты просто потом пожалеешь. Уилл наклоняет голову набок. Пробегает взглядом по лицу Майка. — А что, если ты ошибаешься? Майк закатывает глаза: — Я не ошибаюсь, Уилл, я… Уилл делает несколько шагов ближе, пока между ними не остаётся меньше пространства. — Что, если, — перебивает он, — ты ошибаешься? Что, если я захочу, чтобы ты был здесь? Что, если… — Он замолкает, делая глубокий вдох, закрывая глаза. — Что, если я всегда хочу, чтобы ты был здесь? Вопрос виснет в воздухе, и Майк чувствует, как его парализует. Мысль об Уилле, в самом разгаре его течки, который хочет, чтобы Майк был с ним, — самое эротичное, что Уилер когда-либо слышал. Внезапно плотина прорывается, и его добровольное правило не думать об этом становится бесполезным. Его наводняет мысленный образ Уилла: мокрого от течки и нуждающегося, извивающегося в одеяле, которое принёс Майк, стонущего имя Майка, желающего, чтобы альфа был там с ним. Он тяжело сглатывает. — Ты не это имеешь в виду. Уилл смеётся, но смех плоский и лишённый всякого веселья: — О, ты уже решил за меня, да? Майк чувствует, что сейчас умрёт. — Ты не это имеешь в виду, Уилл, потому что ты в одном чихе от того, чтобы войти в течку. Ты попросил бы любого альфу, который вошёл бы сюда сейчас, остаться с тобой. Уилл фыркает, и в его глазах — чистая ярость. Он почти кричит: — О! О! Попросил бы, да?! Потому что я беспомощный маленький омега, да? Который не может принимать собственные решения?! — Я не… — Майк стонет. — Я не это говорю, Уилл… — Тогда что ты говоришь, Майк? Потому что именно так это звучит для меня. Воздух становится горячим. Уилл смотрит на Майка так, будто ненавидит его, и так, будто хочет его, и Майк не может этого вынести. — Я говорю… — Он делает глубокий вдох. — Я просто говорю, что я тебе не нужен. Не по-настоящему. В комнате воцаряется тишина, и Майк смотрит в пол. Он не может смотреть на Уилла, потому что это было опасно близко к признанию, и он не вынесет его лица, когда тот тоже это поймёт. Тишина затягивается, а затем тень Уилла двигается по полу. Он кладёт палец под подбородок Майка и приподнимает. Их взгляды встречаются, они теперь так близко, что Майк чувствует его дыхание на своём лице — Уилл вытягивает шею, чтобы смотреть на него снизу вверх, а Майк смотрит вниз. Уилл говорит тихо: — Ты правда так думаешь? Майк только сглатывает. Кивает. Глаза Уилла снова мечутся между его глазами, словно он отчаянно ищет ответ на вопрос, который ещё не произнёс вслух: — Ты думаешь, я не хочу тебя? Майк не узнаёт собственный голос, когда наконец находит его. Он тихий. Почти сломанный. — Я знаю, что не хочешь. Глаза Уилла смягчаются. Он больше не выглядит злым. Его рука опускается, и он делает шаг назад, и Майк чувствует, как его сердце разбивается вдребезги, когда до него доходит этот отказ. Но затем Уилл поворачивается, быстрым шагом идёт к своей кровати, хватает что-то и возвращается обратно. Между ними нет пространства, руки Уилла прижаты к груди Майка, когда он что-то вталкивает ему в руки. — Возьми. Майк смотрит вниз, его волосы касаются волос Уилла. Поднимает руки, которые до сих пор замерли по бокам. Его пальцы касаются рук Уилла, когда он принимает дар. Его скетчбук. Уилл делает один маленький шаг назад. Майк смотрит на переплётную книгу в своих руках. Снова поднимает глаза на Уилла, который ободряюще кивает ему: — Открой. — Любую страницу? Уилл усмехается, будто вопрос Майка смешной: — Да, Майк. Любую. Майк снова смотрит на скетчбук в своих руках. Осторожно проводит пальцем по корешку. Если подумать, он не припомнит, чтобы Уилл когда-либо показывал ему то, что рисовал в этом. Он находит ленту-закладку на странице Уилла и с её помощью открывает на последнем рисунке. Он смотрит на него. Поднимает глаза на Уилла. Снова смотрит на страницу. А затем весь воздух покидает его лёгкие, потому что «личный проект», над которым Уилл работал весь день, — это портрет самого альфы. Это профиль: голова Майка поднята к небу, глаза устремлены ещё выше. Он состоит из мягких, изогнутых линий угля, и Уилл запечатлел каждую черту Майка, которую тот сам ненавидит. Его угловатую челюсть, его выступающий кадык, его огромный нос. Но в том, как Уилл его рисует, все его черты внезапно обретают смысл. Впервые он не выглядит как наспех сшитая тряпичная кукла из запасных частей. Он выглядит как то, что кто-то создал намеренно, что-то вырезанное из мрамора и предназначенное для того, чтобы остаться. Что-то любимое и почитаемое. На его лице мягкая улыбка и свет в глазах, а тёмные чёрные кудри падают на лицо так, что это выглядит красиво. Он перелистывает на предыдущую страницу. Снова он. На этот раз он откинулся на диване, положив ноги на журнальный столик. Можно понять, что это гостиная Уилла, но фон нарисован так, что это не в фокусе — Майк в фокусе. Он смотрит вперёд, в сторону, откуда идёт свет, и это отбрасывает тени за его челюстью и под носом. Он над чем-то смеётся, очевидно, потому что на его лице огромная улыбка во все зубы, и Майка снова поражает осознание, что в таком виде он выглядит правильно. Его руки не кажутся слишком длинными, сложенные на коленях, волосы не выглядят пушистыми, и нос ему даже идёт. Он перелистывает снова, и снова, и снова — и каждая страница — это набросок его: смеющегося, улыбающегося или с приподнятой в осуждении бровью. Сидящего на кровати Уилла, стоящего на кухне Майка за готовкой, потягивающего кофе в кафе рядом с квартирой Майка. На каждом рисунке Уилл изобразил его так, будто он модель, будто искусство — это сам Майк, а не рисунок, который Уилл сделал с него. Он выглядит сильным. Он выглядит красивым. Когда он снова поднимает глаза, Уилл не сдвинулся с места. Всё ещё смотрит. Возможно, ждёт, что он что-то скажет. Он сглатывает: — … Ты рисуешь меня? Это заставляет Уилла разразиться смехом, и он прячет лицо в ладонях, фыркая в них: — Да, Майк, — говорит он в ладони, затем снова поднимает голову. Он ярко-пунцовый. — Каждый день с тех пор, как нам было, ну, лет по восемь. Майк чувствует себя так, будто сейчас отправиться на тот свет.  — … Почему? Глаза Уилла смягчаются. Он снова подходит ближе. Смотрит на него снизу вверх так, что грудь Майка начинает грохотать. Между ними едва ли дюйм. — Потому что ты мой лучший друг. Потому что ты всегда заботился обо мне и оберегал меня. Потому что никто не знает меня так, как ты. Потому что ты… — Он смеётся, и смех звучит немного влажно, глаза блестят, — потому что ты отслеживаешь мой цикл и знаешь больше о том, что происходит с моим телом, чем я сам. — Он улыбается, мягко и по-особенному, только для них двоих. — Потому что я люблю тебя, идиот ты этакий. Он позволяет себе секунду, чтобы это осознать. Позволяет себе насладиться моментом в этом новом мире, где Уилл любит его и хочет его.. А затем, когда это доходит до него, мозг включается, а тело вспоминает, что оно прикреплено к мозгу, он наклоняется и целует его. Что бы Майк ни представлял, каким мог бы быть их первый поцелуй, в те редкие случаи, когда он позволял себе, ничто не может сравниться с реальным ощущением губ Уилла на своих. Они мягкие и податливые, и даже с заложенным носом он чувствует слабый привкус лимонных леденцов, которые Уилл жевал весь день, и смутный оттенок того самого естественного вкуса кофе и дождя, такого характерного для него. Поцелуй с ним — это ощущение, будто он наконец-то дышит, после того как задерживал дыхание последние шесть с лишним лет. Он отстраняется, и они смотрят друг на друга мгновение, прежде чем внезапно оба начинают смеяться. Майк говорит, голос слегка охрипший: — Я любил тебя так долго. Ещё до того, как понял, что это значит, кажется. Смех Уилла звучит немного восторженно, с оттенком неверия, и он опускает лоб на грудь Майка, когда его тело сотрясается от смеха. Брюнет прячет подбородок на макушке его головы. Они стоят так какое-то время — руки Уилла на груди Майка, альфа всё ещё сжимает его скетчбук. Когда Уилл отстраняется, он уходит недалеко. Создаёт достаточно расстояния, чтобы установить зрительный контакт: — Так ты останешься? Майку вспоминается тот раз, в его подвале, до жути похожий. Тот же мальчик, широко раскрытые глаза, испуганный, умоляющий его тем же тоном голоса, задающий тот же вопрос. Он делает тот же выбор, что и тогда. Как он может поступить иначе? — Конечно. Всё, что тебе нужно. Что угодно. Уилл приподнимает бровь, на его лице появляется самодовольная улыбка: — Что угодно? Майк стонет и закатывает глаза, но его живот подпрыгивает от намёка: — Ты ещё даже не в течке, Байерс, сделай глубокий вдох и досчитай до десяти. Уилл хихикает — ей-богу, хихикает, — и Майк настолько совершенно очарован им, что вынужден снова наклониться и поцеловать его. Это всё ещё простое прикосновение губ, но его пульс учащается, как на американских горках. Когда они отстраняются, лицо Уилла раскраснелось, а взгляд затуманен, и Майка внезапно и бурно накрывает осознание его настоящей цели здесь — заботиться об омеге.  — Давай, тебе нужно прилечь. Уилл закатывает глаза, но на его лице прочно закрепилась улыбка: — Пытаешься затащить меня в постель? Это кому из нас нужно сделать глубокий вдох, а? — Ты буквально невыносим. — Но тебе это даже нравится. Майк усмехается, отстраняясь от него, чтобы положить скетчбук обратно на столик рядом с кроватью: — Только отчасти. Я серьёзно, давай приляжем. Уилл всё ещё не сдвинулся с места, когда Майк поворачивается к нему обратно, поэтому он приподнимает бровь. Уилл усмехается. — Заставь меня. И, о, его течка, должно быть, начинает накрывать, потому что он капризничает больше обычного, и это действительно что-то делает с Майком. Его член дёргается от интереса. — Заставить тебя? Уилл кивает. Но у Майка есть теория, и он достаточно пьян от вкуса губ Уилла, чтобы чувствовать себя смелым. Он делает шаг к Уиллу, достаточно близко, чтобы вынудить того смотреть на него снизу вверх: — Я не думаю, что мне нужно тебя заставлять, Уилл. — Он позволяет своим глазам скользнуть вниз, к губам Уилла, и задерживается там. Омега с шумом вдыхает воздух, и Майк снова смотрит вверх, так что их взгляды встречаются. — Я думаю, тебе хочется делать, как тебе говорят, да? Ты хочешь быть хорошим для меня, чтобы я мог заботиться о тебе, не так ли? Уилл действительно стонет при этом — мягкий, прерывистый звук, который он пытается и не может сдержать, и его язык выскальзывает изо рта, чтобы облизать губы. Он кивает. — Отлично, — Майк чувствует себя под кайфом от этого — от внимания Уилла, от его влечения, от затуманенного взгляда в его глазах. — Тогда давай приляжем, хорошо? Уилл снова кивает, и альфа не может сдержать усмешки. Гипотеза подтверждена, теория доказана. Он гений, и ещё он твёрд как камень под своими джинсами. Как раз когда он начинает праздновать победу, готовясь надеть чемпионский пояс, Уилл наносит последний удар в последнюю секунду — он начинает расстёгивать свои штаны. Это буквально определение злонамеренного подчинения. Он готовится ко сну, как и хотел Майк, но теперь Майк жалеет, что не держал свой чёртов рот закрытым, потому что сейчас его джинсы отпадают, открывая длинные, загорелые полосы кожи, и брюнет чувствует себя одним из тех мужчин эпохи Тюдоров, которые возбуждались, если женщина показывала лодыжку. Уилл стоит там, его футболка едва прикрывает боксёры, а затем он наносит последний удар. — Можно твою футболку? Майк давится собственной слюной: — Ч-что? — Твою футболку, — говорит он бесстрастно, как будто это очевидно. — Я хочу её. У Майка даже нет высших мозговых функций, чтобы задать вопрос, он просто хватает воротник своей футболки, стягивает её, сминает в комок и бросает Уиллу. Тот ловит её одной рукой — что почему-то до тупости привлекательно — и прижимает к носу, вдыхая. Мозг Уилера зависает, и прежде чем он успевает осознать происходящее, Уилл стягивает через голову свою собственную футболку и натягивает футболку Майка. Та ему велика, опускается до середины бедра, и альфу немедленно и бурно накрывает инстинктивное желание заявить права на омегу и трахать до потери пульса. Его глаза не могут остановиться на одном месте, мечась от того, где подол футболки касается его ног, к его недавно открывшимся ключицам, и у Уилла внезапно появляется наглость выглядеть смущённым. — Твой запах помогает, — пожимает он плечами, как будто это не важно, и Майк чувствует, как его душа покидает тело и начинает возноситься. Прежде чем он успевает это остановить, из него вырывается громкий, жалобный стон. Глаза Уилла вылезают из орбит, и его лицо заливается краской. — Уилл, — у Майка начинаются серьёзные трудности с концентрацией на текущей задаче, — ты меня убиваешь. Он думает, иронично, что Уилл выглядит смущённым сейчас, учитывая, что последние 10 минут он пытался разрушить жизнь Майка, но наконец он пересекает комнату и забирается в кровать. Он смотрит в ожидании. Майк забирается следом, набрасывает одеяло на них обоих, затем мягко целует его в лоб. — Спасибо. Уилл вздрагивает, и Майк обхватывает его плечи руками, умело укладывая его так, чтобы тот раскинулся у него на груди. — Как ты себя чувствуешь? Он снова вздрагивает: — Горячо. — Я здесь, всё хорошо, — Майк зарывается лицом в волосы Уилла и шепчет туда утешительные слова и звуки, пока они оба не проваливаются в сон. ———————————- На этот раз, когда Майк просыпается в постели Уилла во второй раз за день, ситуация кардинально отличается. Теперь темно, во-первых. Единственный свет — мягкое белое свечение гирлянд, которые Уилл повесил на дальней стене. Это придаёт комнате немного потустороннюю атмосферу. Другое отличие более разительное. Мягкие всхлипы и стоны у его уха. Ритмичные пульсации твёрдого давления о внешнюю сторону его бедра. Пальцы, вцепившиеся в волосы на его шее, слегка тянущие. Майк сжимает руку, которой обнимает Уилла, крепче, пальцы впиваются в талию Уилла, и его награждают высоким, скулящим звуком прямо в чувствительную кожу его шеи. — Что случилось, малыш? — Ласковое прозвище срывается непреднамеренно, голос Майка на октаву ниже обычного, хриплый со сна, но другой парень, кажется, не против, потому что издаёт ещё один сбивчивый звук и сильнее прижимается бёдрами. — Что тебе нужно? — Всё что угодно, — тяжело дышит Уилл, — тебя. — Майк мгновенно становится твёрдым как камень, подавляет собственный стон, но Уилл не закончил. — Нужно, чтобы ты помог, Майк, пожалуйста. Он не может сдержать звук, который на этот раз вырывается из его горла, и зарывается носом в волосы Уилла. Он глубоко вдыхает, пытаясь почувствовать его запах чисто инстинктивно, только чтобы понять, что эти грёбаные носовые затычки всё ещё на месте. — Дай мне две секунды, любовь моя, ты можешь сделать это для меня? Всего две секунды, и я позабочусь о тебе. Дыхание Уилла сбивается, его бёдра замирают: — … Обещаешь? Член Майка дёргается: — Обещаю, малыш. Я сделаю так, чтобы тебе было очень хорошо, окей? Я всё исправлю. Уилл снова скулит, затем кивает в шею Майка и отстраняется. В тусклом свете комнаты Майк видит, что его зрачки расширены — так сильно, что глаза почти полностью почернели. Альфу охватывает внезапное желание проглотить его целиком. Он поворачивается к небольшому прикроватному столику, потому что, честно говоря, нет красивого способа выковыривать носовые затычки из ноздрей. Он почти уверен, что Уилл уже слишком далеко зашёл в своей течке, чтобы волноваться, но дело скорее в принципе. Дело в том, что с того самого первого раза много лет назад в подвале он не чувствовал запаха Уилла во время его цикла. Он знает в теории, что гормоны омеги делают их запах сильнее во время течки, но совершенно другое дело — внезапно и жестоко столкнуться с этим фактом лицом к лицу. Как только он вдыхает воздух, который не фильтруется, запах врезается в него как кирпичная стена. Пахнет чистым возбуждением и потребностью, и что-то в глубине его мозга внезапно встаёт по стойке смирно. Феромон Уилла сейчас настолько отличается от обычного — полновесный и мускусный, тёмный эспрессо и петрикор, и Майк не уверен, как, но он может чувствовать его возбуждение. Может ощущать желание Уилла в глубине своего горла. Он стонет и снова поворачивается к омеге, притягивая его в свои объятия, и зарывается носом в его шею. Дыхание Уилла сбивается. — Чёрт, Уилл, ты пахнешь просто невероятно. — Он проводит ртом по пахучей железе Уилла и чувствует тот момент, когда сердцебиение шатена учащается под его губами. — Скажи мне, что тебе нужно, малыш, скажи, как мне позаботиться о тебе. — Б-блять, — слово выходит разбитым и высоким, и Уилл снова сильнее прижимается бёдрами, — просто хочу кончить, пожалуйста-пожалуйста. — Можно снять твои боксёры? Он агрессивно кивает, в уголках глаз выступают маленькие слёзы: — Пожалуйста. Майк хочет насладиться этим моментом — раздеть его медленно и провести всю ночь, поклоняясь его телу, — но он знает, что сейчас ему нужно не это. Он решает, что у него будет достаточно времени в течение всей их оставшейся жизни, чтобы разбирать Уилла на части по кусочку ртом и руками. Он будет доводить его до предела снова, и снова, и снова, держать на этом краю, пока тот не начнёт рыдать и умолять о разрядке, но это должно подождать сейчас, потому что он дал Уиллу обещание. У него довольно хорошая репутация, когда дело касается заботы об Уилле, и он не намерен менять её сегодня вечером. Он без церемоний стягивает с Уилла боксёры, и его член с шлепком припечатывается к животу от этого движения. Майк думает, что Уилл смутился бы, если бы его голова была немного яснее, но сейчас это просто вырывает всхлип из его рта, и воздух наполняется тяжёлым ароматом возбуждения и смазки. Головка его члена красная и ноющая, поэтому Майк проводит языком по своей ладони и обхватывает его. Уилл издаёт разбитый, надломленный звук откуда-то из глубины груди, его спина выгибается на матрасе, прежде чем он сворачивается, прижимаясь к Майку, прижимается носом к пахучей железе  и делает глубокие, хриплые вдохи, и обхватывает ногами бедро альфы. Майк дрочит Уиллу быстро, потому что всё, что он знает — омега нуждается в нём, потому что тот умолял его, — и он даст ему это. Его руки — большие и неуклюжие, как он обычно о них думает, — идеального размера, чтобы обхватить весь член Уилла одним крепким захватом, и уже в миллионный раз в своей жизни он чувствует, что был создан для этого. Для того, чтобы заботиться о нём и любить его. Он был создан для этого парня, который обвился вокруг него, стонет, шипит и рыдает ему в шею, давясь всхлипами и стонами. И, чёрт, он может чувствовать запах, когда Уилл начинает приближаться. Почти невозможно описать, как его запах становится слаще. С ароматом Уилла вокруг себя, который сворачивается в лёгкие при каждом вдохе, заражая его мозг, он чувствует это инстинктивно где-то глубоко в груди, когда Уилл начинает приближаться к кульминации. — Вот так, малыш, сделай это для меня. — Его голос мягкий и успокаивающий, но это всё ещё звучит как приказ. — Кончи для меня, Уилл, ты такой хороший мальчик. Уилл воет, когда его тело спешит подчиниться, и всё его существо напрягается, когда разрядка пронзает его. Майк чувствует, как сперма заливает его руку, чувствует, как она выстреливает вверх к их животам. Он скрежещет зубами и продолжает двигать рукой через судорожные повторные спазмы, а тем временем его собственный член дёргается и истекает в боксёрах, а его мозг кричит ему впиться зубами в шею Уилла. Он подавляет это чувство, потому что единственное, что имеет для него значение сейчас — это Уилл, задыхающийся и стонущий, когда его тело подёргивается, пока Майк мягко проводит его через финальную стадию оргазма. В конце концов бёдра Уилла замирают, и Майк понимает намёк. Его хватка ослабевает, и когда он убирает руку, шатен скулит. Его дыхание всё ещё учащённое и поверхностное, и Майка внезапно охватывает страх, что он сделал что-то не так — причинил боль или сломал его, — прежде чем Уилл начинает целовать и сосать шею Майка, и приходит осознание, что Байерс всё ещё твёрдый. Это вкупе с ощущением того, как Уилл проводит зубами по пахучей железе Майка, заставляет его откинуть голову назад со стоном. — Господи, Уилл, ты меня убьёшь. Тот мычит ему в кожу. — Ты в порядке? Я не сделал тебе больно? Тот бормочет «нет» в его шею, и Майк кивает… Затем хмурится. — … «Нет», не сделал больно, или «нет», не в порядке? Уилл издаёт один смешок и отводит голову, чтобы посмотреть на Майка. Вид сбивает его с ног: ресницы Уилла влажные, лицо раскрасневшееся, волосы растрёпаны от того, что он извивался на подушке. Он одаривает Майка самым мертвецки-бесстрастным взглядом, на который способен. — Ты точно не сделал мне больно. Атмосфера меняется, и оба разражаются смехом. Майк наклоняется и прижимается своим лбом к его лбу, и весь его мир сужается до Уилла. Смеха Уилла, улыбки Уилла, кожи Уилла, касающейся его. Он хочет сказать ему, что любит его, и с внезапным осознанием понимает, что может, потому что Уилл тоже любит его. — Я люблю тебя так сильно, это просто абсурд, — говорит он, и это вызывает у Уилла новый приступ истерического смеха. — Я… — он едва может выдавить слова, — я весь в сперме и поту! Майк знает, что должен выглядеть нелепо с этой огромной улыбкой на лице, но ему всё равно: — И ты всё равно красив. И я всё равно в тебя влюблён. — Боже, ты такой сентиментальный идиот. Кто ты и что ты сделал с Майком Уилером? Он фыркает: — Ты сам это сделал. Теперь я буду произносить вслух всю эту тошнотворно-сопливую фигню, которая вертится у меня в голове. Глаза Уилла блестят от веселья: — То есть раньше ты этого не делал? — Не-а, — Боже, он не смог бы стереть улыбку с лица, даже если бы попытался, — если ты думал, что раньше я был плох, ты абсолютно ничего не видел. Я буду таким невыносимым, просто пиздец. Они свернулись вместе в этом облаке любви, гормонов и блаженства после оргазма, и на секунду Майк забывает, что тело Уилла сейчас выполняет миссию по самоуничтожению, пока внезапно Уилла не сотрясает дрожь и Майк не чувствует свежую волну смазки, растекающуюся по его бёдрам. Он стонет и плотно зажмуривается. Его голос сам по себе понижается на октаву — вероятно, какая-то гормональная штука, о которой он недостаточно исследовал, чтобы понять. — Чувствовать, как ты становишься мокрым для меня, так заводит, Уилл, чёрт. Уилл отстраняется, чтобы посмотреть на него, взгляд скользит по его лицу. — Я всегда думаю о тебе, знаешь ли. — Он тих, но в его тоне есть вызов. Это посылает молнию вниз по позвоночнику Майка. — Когда у меня течка. Майк вздрагивает. Сглатывает: — … Да? Уилл кивает: — Каждый раз. — О чём ты думаешь? — Майк прижимается бедром между ног Уилла, и Уилл издаёт мягкий звук. — Д-думаю о твоих руках. — О моих руках? — Ага. — Он делает глубокий вдох. — Думаю о том, как они будут ощущаться на моём теле. Майк переворачивает их так, что спина Уилла оказывается прижатой к матрасу, и Уилл ахает. У каждого из них бедро между ног другого, и Майк использует новый рычаг, который он себе дал, чтобы двигаться вниз. Дыхание Уилла становится отрывистым, и его собственные бёдра приподнимаются ему навстречу, втираясь членом в бедро Майка. Одна рука Майка опирается на подушку рядом с головой Уилла, но он кладёт другую руку на бедро; скользит ею вверх медленно, пока она не забирается под подол футболки Уилла. Байерс делает судорожный вдох. — О чём ещё ты думаешь, Уилл? Он закусывает губу, почти как будто нервничает говорить, но Майк прилагает ещё немного давления бедром, и с ахом слова вырываются наружу. — Я… я думаю о том, как ты меня целуешь. Это звучит так невинно, на самом деле, но что-то в этом делает это намного более сексуальным, и дыхание Майка тоже начинает учащаться. — Целую тебя где? Уилл закрывает глаза: — Где угодно. Майк цокает, наклоняется, пока их губы почти не соприкасаются: — Недостаточно хорошо, малыш. Скажи мне, чего ты хочешь. Уилл стонет под ним: — Пожалуйста, поцелуй меня, Майк. Майк почти уверен, что сделает всё, о чём Уилл попросит, особенно если он попросит этим хрипловатым тоном, и особенно если скажет «пожалуйста», поэтому он больше не сопротивляется. Просто наклоняется и позволяет их губам встретиться в поцелуе с открытыми ртами. Уилл на вкус точно такой же, как пахнет: насыщенный и изысканный, сладкий и пряный, и Майк стонет в поцелуй, когда их языки встречаются. Воздух теперь густой от запаха Уилла и его возбуждения, и Майк чувствует себя под кайфом от этого. Когда он отстраняется, омега жадно тянется за его губами, маленький скулёжный звук выжимается из его горла. — Где ещё я тебя целую? Глаза Уилла широко раскрыты и ищущие, они мечутся по лицу Майка, но он ничего не говорит, поэтому Уилер пытается снова. Прижимает бедро вниз, как раньше, заставляя его омегу застонать. — Давай же, Уилл. Скажи мне. Тот ахает: — М-мою шею. Майк целует его в губы, затем в челюсть. Уилл запрокидывает голову вверх и назад, и это так откровенно подчинённо, что Майк прижимается своим членом вниз к бедру Уилла, пока он водит ртом по пульсирующей точке. Байерс  ахает, выгибаясь навстречу. Майк говорит ему в кожу: — Где ещё? — Чёрт, Майк, — слова воздушные и тихие, — моя грудь. Он ведёт ртом вниз, оттягивая ворот футболки, водит языком и покусывает, спускаясь по ключице Уилла. На полпути он останавливается, чтобы оставить тёмный засос прямо под ключицей, и чувствует, как член Уилла пульсирует у его ноги. Он задирает футболку Уилла до подбородка и продолжает, затем берёт его сосок в рот, лижет, сосёт и целует, пока Уилл не превращается в задыхающееся месиво под ним. — Мой живот, — тяжело дышит Уилл, и Майк усмехается в его кожу, потому что тот наконец уловил, как работает эта игра. Он награждает его, меняя позу так, чтобы встать на колени между ног Уилла, и затем продолжает своё путешествие на юг, оставляя едва ощутимые поцелуи на его коже, пока не оказывается на уровне пупка Уилла, обеими руками сжимая его талию. Он смотрит на него снизу вверх, а Уилл уже смотрит на него сверху вниз; глаза полуприкрыты, опирается на локти, рот открыт в отчаянном хриплом дыхании. Майк отстраняется ровно настолько, чтобы шатен мог видеть его рот, когда он говорит: — Куда ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя, Уилл? Омега зажмуривается и стонет, затем снова распахивает их. — Пожалуйста, Майк. Если честно, это не совсем в рамках правил игры, но правда в том, что он так отчаянно хочет взять член Уилла в рот, что решает: это достаточно близко. Он скользит одной рукой от талии Уилла к его паху, обхватывает его член, а затем накрывает головку ртом. Всё тело Уилла дёргается, и громкий стон вырывается из его горла, голова откидывается назад в картине блаженства. Здесь, так близко к источнику его возбуждения, запах Уилла всеобъемлющ. Майк впитывает его в свои поры, позволяет себе утонуть в нём, засасывает член Уилла глубже в горло, пока его нос не прижимается к волосам у основания, и сосёт, а Уилл извивается и скулит, и выдыхает короткие вздохи на каждый издаваемый звук. Майк решает, что мог бы делать это вечно, мог бы жить между бёдер омеги до конца своей жизни, если бы это означало держать его в этом вечном состоянии удовольствия. Байерс протягивает одну руку вниз, чтобы запустить пальцы в волосы Майка, и когда Уилер проводит языком по щели его члена, Уилл сжимает хватку и тянет. Из горла Майка вырывается стон, вибрирующий вокруг члена Уилла, и он прижимается своим членом вниз, жёстко и нуждающе, к матрасу под собой. — Чёрт, Майк, это так… бля… это так чертовски хорошо. — И эта простая похвала заставляет каждый нейрон в мозгу Майка сработать одновременно, заставляет его удвоить усилия и вдавливаться в ткань под собой со своим собственным разбитым стоном, потому что звук того, как Уилл задыхаясь говорит Майку, как хорошо у него получается, перестраивает что-то в его мозгу. — Бля… стоп, стоп, стоп. Майк рывком отстраняется, его кровь леденеет. — Ты в порядке? Я сделал тебе больно? Уилл смеётся: — Нет, нет, я просто… я уже очень близко. О. — О. Я как бы это того и добиваюсь…. — Ну да, но… — Уилл замолкает, лицо заливается краской, он отводит взгляд. — Я как-то подумал… я имею в виду, надеялся… — Он вздыхает. Снова смотрит в глаза Майку. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить это. Майк усмехается: — Говорить что? Уилл стонет и падает на спину: — Я ненавижу тебя. Майк взбирается на его тело, зажимая голову Уилла с двух сторон руками, и прижимается лбом к его лбу. — Нет, не ненавидишь. — Тьфу. — Но Уилл улыбается, несмотря на себя. Майк наклоняется, скользит ртом по краю уха Уилла: — Скажи мне, чего ты хочешь, и это твоё, малыш. Уилл вздрагивает: — Ты такой гребаный мудак. Майк просто усмехается и зажимает зубами его мочку уха, и Байерс стонет. — Пожалуйста, трахни меня, Майк. Руки Майка дрожат. — Да? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — Чёрт, — он звучит задыхаясь, — пожалуйста, Майк. Он не собирается мучить ни себя, ни Уилла дальше. Он садится, стягивает с себя джинсы и боксёры и снова встраивается между бёдер Уилла, которые раздвигаются для него так легко, что Майк готов рухнуть прямо здесь и сейчас. Вид Уилла, распластанного и открытого под ним, футболка Майка задрана под мышки, член твёрдый и истекающий на животе, на мгновение буквально лишает его дыхания. Он замирает на секунду, просто глядя на него, впитывая, как красиво он выглядит — волосы нимбом разметались по подушкам, — но затем Уилл подаёт бёдрами вперёд и трётся о член Майка, покрывая его смазкой. Дыхание Майка сбивается. — Пожалуйста, — его глаза широки, затуманены похотью, умоляющие и отчаянные, и Майк издаёт глубокий, гортанный стон, прежде чем приставить головку своего члена к щели Уилла и скользнуть вперёд. Он ожидает, что придётся не торопиться, ожидает, что придётся медленно растягивать Уилла своим членом, но тот настолько мокрый для него, что он входит легко, и внезапно он оказывается погружённым по самую основу в дырочку Уилла. Уилл откидывает голову назад с криком: — Чёрт! Майк не может даже ничего сказать, потому что его мозг превратился в кашу в черепе. Уилл тугой и тёплый, его кожа гладкая и загорелая, если не считать тёмного засоса на груди, который оставил Майк, его шея открыта, и всё, о чём может думать Майк — он так сильно влюблён в него. Ничто больше не имеет значения, кроме Уилла, его лучшего друга, с которым он вырос, которого любил и лелеял с тех пор, как понял значение этого чувства, распятого под ним, и это ошеломляюще в самой невероятной степени. — Боже, Уилл, ты… — его голос звучит как гравий, и он почти уверен, что сейчас умрёт, — ты такой хороший вокруг меня. Ты выглядишь так чертовски красиво вот так. Он хватает Уилла за бедро одной рукой, кладёт другую ему на живот, затем делает одно неглубокое движение, и Уилл зажмуривается. Его челюсть отвисает в беззвучном крике, и он поднимает одну ногу, чтобы обвить ею бок Майка. — Ты можешь сказать мне, что я делаю тебе хорошо? — Потому что ему нужно знать, что он делает ему приятно так же, как ему нужен воздух. Уилл делает глубокий вдох: — Ты отлично справляешься, Майк. Пожалуйста, просто трахай меня. Я слишком долго ждал этого. Майк стонет, медленно вытаскивает свой член, затем резко входит обратно, и Уилл вскрикивает. — Да? Ждал, когда я трахну тебя? Уилл ничего не говорит, рот всё ещё открыт. Он просто агрессивно кивает, и Майк награждает его ещё одним глубоким проникновением. Звук, который издаёт Уилл в ответ, смазанный и влажный. — Ты выглядишь так ахуительно красиво, Уилл. — Видимо, теперь, когда он начал говорить, он не может остановиться. Он начинает набирать ритм: медленные, глубокие толчки от основания до головки, и каждый раз, когда Уилл сжимается вокруг него, — так красиво, и развратно. Такой чертовски идеальный для меня. Мой восхитительный мальчик. Слёзы текут по ресницам Уилла: — Твой! Член Майка пульсирует, и он издаёт гортанный звук, наклоняясь с локтями по обе стороны от головы Уилла и прижимаясь щекой к его щеке, пока двигается. — Да, малыш? Ты мой? Уилл стонет: — Да! — Скажи это, Уилл, — его голос неузнаваем даже для него самого, хриплый, низкий и полный тоски. — Скажи, что ты мой. Звук, вырывающийся из горла Уилла, едва похож на человеческий: — Я твой! Я твой, Майк, я… чёрт, — он запинается, когда Майк вращает бёдрами по кругу, проникая глубже, — всегда был твоим, всегда, всегда… Слова растекаются лавой в его животе: — Да? — Да! — Уилл теперь плачет, настоящие слёзы катятся по его щекам, потому что Майк чувствует их на своих собственных. — Ты всегда… Боже… ты всегда так хорошо заботишься обо мне. Такой добрый ко мне. Такой нежный со мной… ах! Всегда был твоим, Майк. Майк зарывается лицом в шею Уилла, водит ртом по пахучей железе, едва сдерживая желание укусить его там. Чтобы подтвердить слова Уилла и правильно заявить на него права, чтобы все остальные тоже знали, что Уилл — его. Он тянется вниз, хватает Уилла под коленями, прижимает их к его груди, и при следующем толчке он входит так глубоко в Уилла, что почти видит звёзды. Омега бьётся под ним, издавая безумную череду отчаянных звуков и бессвязных мольб. — Я… — Майк едва может перевести дыхание, — я не продержусь дольше, Уилл, мне нужно выйти. Он двигается, чтобы сделать это, но Уилл выкручивает ноги из хватки Майка и обхватывает его талию, впиваясь пятками в его поясницу, и когда он говорит, то шипит сквозь зубы: — Даже не смей останавливаться. Это посылает импульс прямо в его центр, и он стонет: — Уилл, мне нужно… — Я, блядь, серьёзно, мне всё равно, Майк, мне всё равно. Ты можешь сходить в аптеку… взять мне таблетку, мне всё равно. Но если ты не… чёрт… если ты не кончишь в меня, я тебя убью. Господи Иисусе. Аргумент принят, и кто Майк такой, чтобы спорить с этим? Он сказал ему, что даст то, что тот хочет, поэтому он просто снова хватает ноги Уилла, складывает его пополам как лист картона и создаёт жестокий, безумный ритм. — Я думаю, ты врёшь. — Он рычит это сквозь зубы, потому что мольбы и плач Уилла переключили какой-то тумблер в его мозгу, и он чувствует себя грёбаным первобытным существом. Слова начинают литься из него прежде, чем его мозг успевает их отфильтровать. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я сделал тебе ребёнка, да? Я думаю, то, как я говорил о работе твоего прекрасного тела, завело тебя, и теперь ты хочешь, чтобы я трахнул тебя и сделал беременным. А? Я прав? Он мог бы смутиться, если бы Уилл не сжался вокруг него как тиски при его словах, дыхание участилось, стоны перешли на более высокие тона, сбивчивые и нуждающиеся. — Майк. — Ты близко, малыш? Он безумно кивает, и Майк входит сильнее, скрежеща зубами от ощущения, как его узел начинает набухать. — Потрогай себя, Уилл, хочу, чтобы ты кончил на мой член. Нужно чувствовать это, малыш, пожалуйста. Уилл качает головой: — Укуси меня. Майка накрывает. У него не осталось каких-либо мозговых функций, он просто рычит в шею Уилла и затем кусает, вонзая зубы в мягкую, тонкую кожу. Вкус меди наполняет его рот, терпкий, но с оттенком чего-то, что принадлежит определённо Уиллу, и узел Майка набухает почти болезненно, застревая на краю входа Уилла. Уилл тянется дрожащей рукой вниз к своему члену, делает одно, два, три быстрых движения, и затем его рот открывается в беззвучном крике, когда разрядка пронзает его тело, всё его существо натягивается как струна, струи спермы попадают на грудь и покрывают живот. Майку удаётся сделать ещё три мощных толчка в его дырочку, прежде чем его узел проталкивается в вход, и он вскрикивает вокруг полного рта кожи Уилла, когда его собственная разрядка разрывает его, заливая внутренности Уилла. Всё, о чём может думать Майк — он заявляет права на омегу всеми возможными способами: кусает его горло, смешивает их запахи и наполняет его. Вся комната замирает в последствии, комфортная тишина нарушается лишь звуком их  тяжелого дыхания. Майк отпускает шею Уилла, чувствует, как Байерс вздрагивает под ним, когда его зубы отстраняются, и он примирительно облизывает ранку. Он медленно опускает ноги Уилла, укладывая их на кровать, и успокаивающе поглаживает мышцы его бёдер. Уилл вздрагивает. Майк чувствует соль и понимает, что Уилл плачет — слёзы текут по его шее туда, где Майк целует его брачный укус. Он отстраняется, и Уилл выглядит разрушенным. Его волосы спутаны и взъерошены, глаза красные, лицо мокрое от слёз, кровавый укус на шее и тёмный синяк на груди. Он дрожит. — Ты в порядке? Уилл кивает, издавая ещё один влажный всхлип. — Ты уверен? Потому что ты подаёшь мне смешанные сигналы. Уилл смеётся — сдавленно, и звучит так, будто он тонет, но на его лице яркая сияющая улыбка сквозь слёзы, и Майк заворожён. — Боже, Майк, — он шмыгает носом, — я просто… я чертовски счастливый. Теперь Майк тоже смеётся, и они оба лежат там в истерике, всё ещё соединённые благодаря узлу Майка, Уилл выглядит так, будто сражался с особенно агрессивным опоссумом и проиграл, и всё, о чём может думать Майк — он самый везучий человек во всём мире. — Я сделал тебе больно? — Немного, — говорит Уилл, откровенный как всегда, — но мне понравилось. Не ожидал, что это будет так ощущаться, когда ты меня укусил. Майк приподнимает бровь, заинтригованный: — А как это ощущалось? Уилл открывает глаза, и Майк понимает, как сильно он по ним скучал. — Сначала было очень больно, прям сильно, но потом… я даже не знаю, как объяснить… эйфорично, наверное? Это было безумие. — Сейчас болит? Он пожимает плечами: — Немного. Ноет. Майк кивает. Смотрит на Уилла. Принимает решение. — Ты тоже укуси меня. Словно на него вылили холодную воду. Он смотрит на Майка, глаза широкие. — Что? — Укуси меня, Уилл. Он смеётся: — Это так не работает, Майк… — На самом деле работает, — потому что Майк исследовал этот вопрос. Думал об этом. — Омеги-мужчины могут наносить брачные укусы. Считается, что это генетическая мутация, или что-то в этом роде, из древних времён. Я не очень разбираюсь, там много биологической ерунды, но мне это и не нужно. — Он прижимается лбом к его лбу. — Укуси меня, Уилл. Уилл делает судорожный вдох: — Ты бы этого хотел? Майк немедленно кивает: — Конечно, хотел бы. Я твой, Уилл, всегда был. Хочу, чтобы все знали. — Откуда ты вообще… Майк знает, что он собирается спросить: — Я знаю это, потому что я без ума от тебя, Уилл Байерс. Как только ты проявился, я провёл шесть часов в библиотеке, читая всё, что библиотекарь согласилась мне одолжить, об омежьей биологии, и кое-что, что она не согласилась. Я перестал вытирать волосы полотенцем, когда нам было 17, потому что ты сказал, что они выглядят мягкими, когда я использую фен. У меня есть шкаф, полный экстренных припасов для тебя, на случай, если у тебя начнётся течка в моей квартире. Я… — он смеётся, — я начал пить овсяное молоко 8 месяцев назад, потому что это то, что пьёшь ты, и я не хотел покупать два пакета. — Он подносит руку к щеке Уилла. — Я твой, и я был твоим очень, очень долго. Уилл смеётся недоверчиво: — Ты ненавидишь овсяное молоко. — Да! — Он тоже смеётся. — Ненавижу! Оно на вкус как перемолотый картон! — Уилл фыркает. — Но я отказываюсь покупать две разные бутылки, и если пить молоко со вкусом пластилина делает тебя счастливым, я тоже буду это делать. Уилл качает головой, но его глаза сияют: — Ты нелепый. — Да, немного. И довольно жалкий. Так что мне нужно, чтобы ты меня укусил, чтобы никто больше ко мне не приближался. Уилл поднимает руку, она дрожит, и проводит одним пальцем по пульсирующей железе Майка: — … Здесь? Майк вздрагивает: — Да. Или где захочешь. Где, по-твоему, будет хорошо смотреться. — Господи, Майк, — кадык Уилка дёргается, — это… Майк не даёт ему закончить мысль, просто хватает его за бёдра, учитывая, что они всё ещё соединены, и переворачивает их так, что Уилл оказывается верхом на нём. Движение толкает его член глубже, и оба ахают. Майк запрокидывает голову, открывая горло, и дыхание Уилла сбивается. Он медленно наклоняется, проводит носом вверх по длинной шее альфы, мягко целует прямо в пульс, затем колеблется. — Ты уверен? Я не хочу сделать тебе больно. — Я только что использовал твою шею как игрушку для жевания, Уилл. У тебя будет синяк вокруг неё на неделю. Я большой мальчик, я выдержу. Он молчит долгое мгновение, словно размышляя, поэтому Майк открывает рот, чтобы попытаться убедить его, но внезапно зубы вонзаются в его горло, и его зрение белеет. Уилл прав, это чувство неописуемо. На мгновение возникает интенсивная, стреляющая агония, но затем её сменяет чистое жидкое удовольствие. Всё его существование — это Уилл; Уилл у него на коленях, дырка Уилла вокруг его члена, зубы Уилла в его шее, запах Уилла, кружащийся вокруг них. Он почти уверен, что теряет сознание. Когда зрение возвращается, Уилл ослабляет челюсть, и Майк вздрагивает, когда тот начинает нежно облизывать ранку маленькими кошачьими движениями. Очищая её для него. Это не должно быть сексуально, но это так. Майк думает, что мог бы кончить снова, если бы по комнате не прошёлся прохладный ветерок. Уилл садится, и Майк поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, но Уилл хватает его за подбородок и заставляет его голову откинуться назад, а затем стонет. — Чёрт, — тяжело дышит Уилл, затем прижимается к члену Майка, который уже снова твёрдый. — Чёрт, Майк, я, блядь, укусил тебя. Почему это… это очень, блядь, заводит. Ты так хорошо выглядишь. Майк тянется вверх, чтобы обхватить его талию и направлять движения его бёдер, но Уилл хватает оба его запястья и прижимает их над его головой, и… о. Майк не осознавал, что ему это нравится, до этой самой секунды. — Оставайся там, — рычит Уилл, — я хочу… я хочу… — Всё, что захочешь, — стонет Майк, выгибаясь вверх. — Бери, что хочешь, малыш. Сделай себе хорошо. Всё, что захочешь. — Да? — Уилл сильнее прижимается бёдрами, и член Майка твёрдый как камень, несмотря на то, что его узел даже не начал спадать. — Что ты там говорил, раньше? О том, что я хочу быть хорошим для тебя? — Уилл усмехается, вращает бёдрами, и Майк стонет. — Похоже, может быть, это ты хочешь быть хорошим для меня. — Чёрт, Уилл, — всё тело Майка горит, — да, хочу. Хочу быть таким хорошим для тебя, любовь моя. Хочу заботиться о тебе. Дыхание Уилла тяжёлое: — Ты такой, блядь, прекрасный для меня, Майк. Так чертовски хорошо заботишься обо мне всё время. Сделал меня ленивым, потому что твоя забота отбивает во мне желания и возможность что-либо делать.  Майк скулит: — Боже, чёрт возьми. Будь ленивым, малыш, позволь мне… бля… — он ахает, когда Уилл сжимает своё мышечное колечко вокруг него, — чёрт, чёрт, святые угодники, Уилл, я сейчас, блядь, снова кончу. Уилл вскрикивает: — Кончай. Наполни меня, Майк. Хочу твою сперму. Ты же мне её дашь, да? Будь хорошим для меня, альфа. Майк больше не контролирует своё тело, его бёдра взлетают вверх, и он всхлипывает в стоне, его руки прижаты под хваткой Уилла, а Уилл такой сильный и крепкий, и Майк перестаёт дышать, когда второй оргазм накрывает его, его член мужественно работает, чтобы выдать новую порцию спермы, когда он уже высушен досуха. Уилл стонет, снова двигает бёдрами, и затем его сводит судорога — сухой оргазм. Всё, что ему удаётся — тонкая струйка прозрачной, водянистой эякуляции, и всё его тело дёргается от перестимуляции и истощения, когда он падает, раскинувшись на груди своего альфы. — Святые угодники, — Майк едва может выдавить слова. Уилл разражается смехом, делая судорожные вдохи между каждым дрожащим смешком, и прижимается лицом к грудине Майка. Они остаются так ненадолго, заново учась дышать и пытаясь впитать друг друга в свои тела, и в конце концов узел Майка смягчается. Он поворачивается, укладывая Уилла на бок на матрасе так осторожно, как только может, и медленно выходит из него. Шатен  издаёт звук протеста, поэтому Уилер наклоняется и целует его в макушку. — Я сейчас вернусь, детка, две секунды. Легче сказать, чем сделать, потому что как только Майк встаёт, он понимает, что его ноги превратились в желе, но ему удаётся добраться до ванной. Он приводит себя в порядок так быстро и эффективно, как только может. Он смотрится в зеркало над раковиной. Человек, который смотрит на него в ответ, отличается от того, на кого он смотрел сегодня утром. На самом деле, вероятно, он выглядит не так уж и по-другому, но он чувствует это. Потому что у него больше нет желания придираться к каждой своей черте. Он выглядит так же, как и раньше, но в его сознании проносятся угольные наброски, накладываясь на его собственное отражение, и он понимает, что ему просто… всё равно. Ему плевать, если его пропорции неправильные, нос странной формы, а тело отказывается наращивать мышцы, будто сама идея оскорбительна. Ему плевать, потому что Уилл любит его. Уилл чувствует себя с ним в безопасности и под защитой. Он смотрит на брачный укус на своей шее — злой, красный и всё ещё немного кровоточащий, — и всё остальное в его внешности больше не имеет значения. Единственное, что имеет значение — это физическое воплощение его преданности мальчику, которого он любит. Мальчику, который любит его в ответ. Он достаёт из шкафчика мочалку, смачивает её тёплой водой и добавляет немного мыла. Он наполняет стакан, который Уилл использует для полоскания рта после чистки зубов, холодной водой и берёт пару тайленолов из аптечки. Он бросает последний взгляд на себя в зеркало. Майк Уилер не выглядит как альфа — ни в одной из тех черт, которыми ему всегда говорили, что он должен обладать. Он никогда и не выглядел, и он понял, что никогда и не будет таким, и впервые в жизни он с этим согласен. Ему не нужно пытаться быть каким-то крутым альфа-самцом из журнала. Ему хватает быть просто альфой Уилла.  Он отворачивается от зеркала и выходит из ванной со своими припасами. В конце концов, он превратил заботу об Уилле Байерсе в искусство, и он собирается провести остаток своей жизни, совершенствуя своё мастерство.