Радость жизни

      Проклятье!       Очередной приступ прострелил ногу, и Генри, подавляя стон, схватился за колено, сжал до побелевших пальцев, смял брючину. Тело напряглось, весь мир сузился до точки, где болело. Конечность свело так, что он вовсе не мог ею шевельнуть. Оставалось только затаить дыхание и, сжав зубы, пережидать, пока отпустит.       Наверное, прошла всего пара минут, но они показались чуть ли не часами. Наконец боль отхлынула, как море при отливе, пядь за пядью выпуская тело из беспощадной хватки, но он слишком хорошо знал свою рану, чтобы порадоваться облегчению. За отливом всегда следует прилив.       Чертыхнувшись, Генри почувствовал, что весь взмок в домашнем халате и рубашке и откинулся на спинку кресла у камина. Когда стало темно? Казалось, всего несколько минут назад солнце таяло багрянцем за горизонт, растекалось по нему свежей кровью. А теперь за окном плескался умирающий вечер, перерождающийся в ночь. Новый Орлеан зажёг газовые фонари. Он настолько глубоко ушёл в невесёлые мысли, что не заметил, как сменившееся время суток окунуло его одиночную камеру во мрак. Никак иначе думать о собственном доме не получалось уже какое-то время. Темноту отгоняли только медовый свет лампы на круглом столике рядом с креслом, в котором он сидел, да огонь в очаге. От камина шёл крепкий жар. И всё равно темнота проникала во все комнаты, пролезала сквозь поры к сердцу, по крупице, по капле, струилась отравой в извилистых руслах вен, нашёптывала гнетущие мысли. Слишком многое свалилось на него в последнее время: убийства девушек из клуба и, как следствие, пошатнувшиеся дела в нём, личность убийцы — Ровены, то, что она сотворила с мисс Эрхарт… Мертвецы и чудовище в заброшенной церкви, вся эта магия вуду и лоа, в которых он никогда не верил… Передряги, сражения с потусторонним… Как будто мало воспоминаний о войне, что снова и снова трепали разум страшными снами… Генри чувствовал, как всё это наваливалось на него грудой камней, которые погребли под собой и не давали не то что подняться, но даже вздохнуть. Всё, во что он верил и знал, полетело вверх тормашками. Где ему, Генри Арчеру, место во всём этом? И как дальше жить в мире, в котором существует то, что он всегда считал сказками? Как принять и переварить всё это?       — Чёрт дери, — процедил он, когда ногу снова скрутило болью. Ощущение было такое, будто её опутало колючей проволокой, и она впивалась в тело всё сильнее. Кряхтя, как старик, Генри в третий (кажется) раз за день дотянулся до пузырька с таблетками на столике, запил виски из гранёного рокса. Арманд снова и снова, как попугай, повторял, что он злоупотребляет лекарствами, и что их уж тем более нельзя смешивать со спиртным, но сейчас ему было слишком паршиво, чтобы думать об этом. Старая рана мучила весь вечер. Боль в ней то давала передышку, угасая старым костром, то вспыхивала по новой. И, как будто этого было мало, головная боль мучительно медленно вкручивала гвозди в виски. Всему виной очередная ночь, полная кошмарных видений, из-за которых он проснулся задолго до рассвета и больше не ложился. Боялся. Это было постыдно и недостойно взрослого мужчины, но Генри ничего не мог с собой поделать.       Когда боль снова свернула знамёна, он перевёл дыхание, сделал очередной глоток. Виски в сочетании с сигарами был его единственным душевным анальгетиком. При первой затяжке рыжий огонёк разгорелся до цвета раскалённой стали и тут же ослаб. Мысли ощущались тяжело, но вились в воздухе так же легко, как сизый дымок.       Кроме всего прочего, Генри чувствовал себя во всех этих магических штучках совершенно потерянным и… одиноким. Он и сам не понимал, почему. Для его новых друзей, мисс Эрхарт и Арманда, магия тоже была в новинку, они оказались в таком же положении. Демиан жил с ней бок о бок всю жизнь, так что он не в счёт. Данте освоился поразительно быстро, но умение адаптироваться было просто чертой его характера. Можно было побеседовать о своих чувствах с ним, лучший друг, как-никак… Но что-то не давало Генри это сделать. Наверное, нежелание выглядеть слабее, чем он был. Данте и так постоянно чрезмерно беспокоился о нём, хоть и никогда не показывал этого. Знал, как сильно раздробила Генри война. Так, что он до сих пор не мог оправиться, и дело было не только в раненой ноге. Ни к чему добавлять ему ещё больше хлопот, Данте и так сейчас по уши занят делами клуба и попытками удержать его на плаву. Быть обузой — хотя Генри знал, что друг его таковым не считает — было так же стыдно, как бояться спать из-за кошмаров. Как будто он ребёнок, а не взрослый мужчина.       Помимо упаковки таблеток, бутылки и стакана виски на столике стояла коробка шоколадных конфет с ликёром. К сладкому Генри был, в общем-то, равнодушен, но иногда в минуты душевной слабости тянуло на что-то подобное. Он сунул в рот конфету и постарался подсластить ею горечь мыслей.       — Я тоже сладенького хочу!       Сначала послышался голос, а потом уже существо материализовалось в воздухе и зависло прямо перед Генри. Буся напоминал чудовище Франкенштейна, созданное из частей разных животных: хвост с тёмной кисточкой на конце, передние лапы и чёрная грива на голове и груди, как у льва, двойные рога и уши козлиные, задние лапы — заячьи, а мордочка с совершенно неестественными фиолетовыми глазами больше всего напоминала о летучей лисице. Серо-чёрный, даже на вид мягкий мех блестел в отблесках огня. Было во всём его облике что-то почти умилительное. Генри ни за что не сказал бы ему об этом, но Буся походил на плюшевую игрушку. Он бы чертовски оскорбился на это сравнение. Первое время лоа бунтовал против имени, считая его слишком милым и совершенно не подходящим для такого грозного, ужасающего существа, но в конце концов смирился. Против воли хозяина он пойти не мог.       Кстати, об этом. Генри до сих пор не понимал, зачем мамбо Эшор подарила ему это создание. «Поможет найти радость в жизни», так она сказала. Пока что Буся никакой радости не привнёс, скорее, наоборот, действовал на нервы. Вот и сейчас только его не хватало для полного счастья. Та ещё радость жизни.       — Ты меня совсем не кормишь! Дай!       — Крови или конфету? — Генри вздохнул. Иногда Буся напоминал ему не потустороннее существо, а капризного ребёнка.       — И того, и другого, и можно без хлеба! Я не жадный.       Генри подал чертёнку конфету. Тот тут же слизнул её, коснувшись длинным влажным языком кончиков его пальцев.       — Вкусно! — Буся облизнулся и вдруг сощурился: — Да и сам ты тоже ничего…       — Крови не дам, — отрезал Генри.       — Посмотрим, — проурчал лоа, нимало не смутившись, и кивнул на бутылку виски: — Алкоголизм?       В голосе этого несносного создания прозвучала такая насмешка, что Генри огрызнулся:       — Бытовое пьянство. И я предпочёл бы наслаждаться им в одиночестве, так что сгинь с глаз моих, будь добр.       Дух перевернулся в воздухе вверх ногами. Ему нравилось так висеть.       — А, как скажешь. Я, вообще-то, хотел помочь тебе с раной…       — Что?       — Но если настаиваешь, то, конечно, не буду мешать тебе предаваться жалости к себе…       Рука так и зачесалась огреть лоа тростью, но было поздно: тот исчез в облачке фиолетового дымка. Генри едва не скрипнул зубами. Что за несносное существо! Он придал голосу строгости.       — Буся! Вернись и помоги мне, раз уж можешь!       Тишина. Только дрова поскрипывали и пощёлкивали в камине.       — Буся!       Ничего. Генри снова вздохнул. Он знал, чего ждёт дух. Чёртов манипулятор.       — Буся, извини, что так грубо прогнал. Ты очень полезный, грозный и страшный лоа, ты не заслужил такого обращения. Ты столь благороден, что хотел помочь и облегчить мои страдания. И… помощь мне действительно нужна. — Сказать это было сложнее всего. — Так что вернись и помоги, пожалуйста, своему неразумному хозяину.       Негромкий хлопок, и лоа снова появился. Выражение мордочки у него было такое, будто он мог в любую секунду лопнуть от самодовольства. Генри с трудом сдержал улыбку. В одном мамбо Эшор была права: с этим созданием точно не соскучишься.       — Всегда бы так, — усмехнулся Буся. Кисточкой хвоста он пощекотал Генри нос, и тот едва сдержал чих.       — Ты действительно можешь помочь?       Лоа горделиво распушил мех:        — А ты как думал! Исцелить рану полностью я не в силах, но подарить облегчение…       Прежде, чем Генри успел что-то сказать, Буся подлетел ближе и уселся ему на здоровое колено. Весил лоа немного, как маленькая собака. Рука дёрнулась было погладить пушистую гриву или гладкую спину, но Генри удержался. Раздутое эго помощника такого точно не вынесет.       Маленькие лапы легли аккурат на больное место, слегка надавили. Он вроде помогать собирался, а не пытать! Генри сцепил зубы, чтобы не застонать, напрягся… и тут боль сменилась другим ощущением.       Больше всего это было похоже на облегчение. На холодную воду из прозрачного, чистого ручья в невыносимо знойный душный луизианский день, которую ты глотаешь и чувствуешь, как блаженная прохлада сбегает по горлу вниз, в желудок, унимая мучительную жажду. В это мгновение тебе так хорошо, что даже такая мелочь дарит полноценное счастье. Или когда ты в детстве мучаешься лихорадкой, но знобит при этом так, будто ты оказался голым в разгар метели в Арктике. Зубы стучат, ноги ледяные, и даже воздух вне сугроба из одеяла кажется ледяным. Но вот тебе приносят горячее молоко с мёдом. Глоток — и благословенное тепло растекается по телу до самых кончиков пальцев ног, наполняет нутро, согревает, заставляя ад озноба отступить. Сейчас Генри чувствовал именно это. Тепло сначало притупляло, а потом и вовсе изгоняло боль из его тела. И исходило это тепло аккурат от лапок Буси.       Когда лоа отнял лапы, Генри выдохнул и едва не растёкся по креслу, наслаждаясь облегчением. Какая малость порой нужна для счастья. Просто не верилось, что терзавшая его боль исчезла буквально за несколько мгновений, не оставив и следа. В придачу прошла и головная боль. Он в изумлении воззрился на духа:       — Господи боже, спасибо тебе! Неужели твоя магия и на такое способна?       — Я талантливый, — скромно сказал Буся. Он всё ещё сидел на колене Генри, будто ему там было самое место. — Расслабиться тебе действительно не помешало бы, а то совсем зачахнешь.       — Ты о чём? — Генри насторожился. Что этот лоа опять задумал? Судя по хитрому выражению мордочки, ничего хорошего.       — Как ты, Генри, относишься к любовным утехам с лоа?       Глотнувший было виски Генри подавился. Напиток встал поперёк горла, и он закашлялся, согнувшись пополам и отставив стакан. Даже слёзы на ресницах выкипели. Буся отлетел в сторону — возможно, опасался трости.       — Пачкать мой замечательный мех слюнями было вовсе не обязательно! Я уже понял, что тебе такое даже в голову не приходило.       — Как тебе такое пришло в голову?.. — проскрипел Генри, пытаясь выровнять дыхание. Какой бы сильной ни была оторопь, любопытство оказалось сильнее:       — А что, люди и лоа?..       — Что в этом такого? — Буся фыркнул совершенно по-кошачьи. — Лоа любят всё, что приятно, и люди тоже. Так что не надо строить из себя невинную девицу.       Погодите. Буся что, сейчас предлагал ему… От одной мысли об этом разум Генри отказался работать.       — Или тебя смущает мой вид?       — А у тебя есть другой?..       Вместо ответа Буся хитро улыбнулся. Фиолетовая дымка, часто сопровождавшая его колдовство, заволокла всего лоа, расползлась по гостиной, так что даже огонь в камине на несколько мгновений стал тусклее. Дымок исчез, и Генри во все глаза уставился на того, кто стоял перед ним.       — Буся?..       — А что, не похож? — голосом, похожий на Бусин, спросил рогатый мужчина.       Нет, он действительно походил на Бусю. Те же рога, лукавые фиолетовые глаза, хитрая улыбка. Хвост тоже ничуть не изменился. Чёрная грива превратилась в чёрные же густые длинные волосы, струями стекавшие по мощной обнажённой груди. Из одежды на нём были только простые льняные брюки, облегавшие сильные ноги. Генри окинул знакомого незнакомца взглядом с головы до ног. Высокий, как сам он, поджарый, сухой, как охотничий пёс, с крупными мускулами, просматривавшимися под пепельно-серой кожей. Пальцы заканчивались когтями, а кончики ушей были заострены.       — Так смотришь… Нравлюсь? — почти проурчал мужчина, повёл широкими плечами, демонстрируя себя. Будь Генри юнцом, точно покраснел бы, а так только отвёл глаза, вызвав смешок… Буси. Теперь даже мысленно называть его так было сложно.       Лоа был прав. Нравится. Ещё как. Настолько, что вспомнилась юность, когда Генри, бывало, встречался с такими же юношами, каким был сам. Ему нравились и девушки, и молодые люди, и ничего странного в этом он не находил, хотя постоянные отношения как-то не складывались ни с кем, вне зависимости от пола. А потом стало не до того. Потом была война. Но думать об этом сейчас не хотелось.       — Что ж ты раньше не принимал этот облик? — буркнул Генри, не зная, куда девать глаза. Вид такого Буси пробуждал в нём давно забытые ощущения.       — Ты прав, возможно, стоило бы. Тогда ты бы привык ко мне быстрее.       Покачивая хвостом, лоа развалился в соседнем кресле, вытянул длинные мускулистые ноги к камину. Генри обвёл их взглядом, но заставил себя отвести глаза. Захотелось заёрзать, но он сдержался.       — Или мне стоило превратиться в какую-нибудь грудастую красотку? — Всё ещё улыбаясь, Буся вдруг вперился в него фиолетовым взглядом, таким пристальным, словно искал в лице Генри что-то. Судя по всему, нашёл, поскольку добавил: — Не-ет, это обличье тебе больше по душе, да, Генри?       Чёртов лоа видел его насквозь. Это раздражало, удивляло и интриговало в равной степени. Генри предпочёл пропустить его слова мимо ушей.       — Буся, зачем ты явился?       — Чтобы исполнить свою задачу. Принести тебе радость жизни. Сам ты явно не справляешься, — Буся как ни в чём не бывало пожал плечами. — И речь не только об избавлении от боли.       — А о чём? Что ты, чёрт возьми, можешь мне дать? Исцелить мою ногу ты не в силах. Может, можешь сделать так, чтобы прошлое не терзало меня больше? Нет? Наколдуешь успех для моего клуба? Снова нет? Тогда о какой, мать твою, радости жизни ты говоришь?       Вспышка гнева угасла так же внезапно, как загорелась, оставив после себя тлеющие угли бессилия и стыда. Всё же он слишком много выпил. Позор. И перед кем сорвался — перед своим духом-хранителем! Лицо которого ни разу не дрогнуло, не изменилось. За всё время этого монолога Буся просто спокойно смотрел на него, будто изучая, даже не моргал, и это подчёркивало его непохожесть на человека. Генри уставился в пол.       — Прости, — пробормотал он. — Ты ни в чём не виноват. Я не должен был… Это недостойное мужчины поведение. Сегодня у меня на редкость паршивый день. Но это, конечно, не оправдание.       Тон Буси был таким же легкомысленным, как обычно.       — Потом покаешься, если так хочется. Отвечая на твой вопрос: я могу избавить тебя от того, что терзает больше всего. И это не рана, не дела клуба и даже не прошлое. — Фиолетовые глаза лоа пронизывали Генри насквозь, заглядывали так глубоко, что ему стало неуютно. — Одиночество, Генри. И я знаю, что прав. Как всегда, — добавил Буся обычным самоуверенным тоном.       Генри почувствовал, как закаменело лицо, как сами собой сжались челюсти, как заходили желваки. Лоа попал прямо в точку. Без малейшего усилия сломал всю его тщательно выстроенную броню, с таким трудом воссозданную за многие годы. Эту истину Генри закапывал в как можно более тёмную могилу сознания, топил, сбрасывал в самую глубокую пропасть своей личности. Но снова и снова она воскресала из мёртвых и живым трупом преследовала его, чтобы мучить невидимой рваной раной в груди, душить ледяными руками в такие ночи, как эта. От боли этой раны не было лекарства, кроме чужого тепла, от неё не спасали ни алкоголь, ни сон, ни сигары, ни хорошие книги, ни прогулки по Новому Орлеану, что превращались в очередную бесплодную попытку побега. Боль мхом разрасталась по внутренней пустоте, и спасения от этой муки Генри не знал.       У него был клуб, который стал его новым смыслом жизни. Были близкие люди. Данте, Арманд, мисс Эрхарт, Демиан. Друзья такие верные, которых он бы ни за что не променял ни на каких других. Но самые тёмные, невыносимые моменты жизни Генри всегда проживал один. Совсем один.       Единственным исключением был случай, когда Данте буквально снял его с моста той дождливой ночью много лет назад. Генри всегда будет ему за это благодарен, даже если не слишком ценит свою жизнь. Данте, каким бы невыносимым ни был, всегда подставлял плечо, когда это было нужно. Друга лучше и желать было нельзя. Но душа Генри (или его пустота?) просила иного.       Друзья не должны быть твоими вечными спасателями. Это он прекрасно понимал и сам не хотел бы этого. Друзья — это те, кто выбрал идти в своей жизни параллельно с тобой. Генри ценил это. Без Данте и остальных он, скорее всего, уже был бы мёртв. Нет, то, чего он желал, было не дружбой. Больше.       Дело было даже не в романтической любви, что могла бы спасти его истерзанную душу. Об этом Генри давно не мечтал. Втайне даже от самого себя он желал другого. Того, кто будет рядом всегда, и никогда не оставит. Того, кому будет важен весь Генри Арчер, до последней мысли и черты, в любом проявлении. Того, кто наконец перекроет внутреннюю пустоту своей теплотой и заботой и избавит от пытки одиночеством. Того, с кем их души будут соприкасаться, созвучные друг другу. Не обязательно человека — ощущения. Словом, невозможного.       — Не спрашивай, откуда знаю, — опередил его дух-хранитель. — Я связан с тобой. Крепче, чем ты думаешь. Я могу чувствовать тебя. В этом суть Геде, таких, как я. Поэтому и хочу позаботиться о тебе. Но это не единственная причина.       Буся почти бесшумно поднялся с места, приблизился, опустился на подлокотник кресла Генри, нависнув над ним. Отодвинуться не хотелось. Генри был благодарен ему за этот жест. Лоа мог переместиться с одного места на другое фиолетовым дымом, но не стал пугать его, оставил возможность возразить, сохранить дистанцию. Это было так непохоже на обычного проказливого Бусю, что с трудом верилось, будто это одно и то же существо.       — Я не просто так выбрал тебя своим хозяином. Да, меня подарили тебе, но я мог бы отказаться служить, взбунтоваться. Но не сделал этого, потому что прочёл твою душу и увидел, что ты не станешь относиться ко мне, как к живой игрушке или рабу. Не станешь использовать ради глупых капризов. Лоа живут долго, и за всю мою долгую жизнь я не встречал человека с такой честной, благородной душой, как твоя.       — Не знаю, стою ли я твоей заботы, — пробормотал Генри, чувствуя, как дыра в груди снова вскрылась и закровоточила. Оттого, наверное, и изменился голос. Притворяться и скрывать истину не было ни сил, ни желания.       — Уж позволь мне решать это самому. Я выбрал тебя, Генри, — лицо духа-хранителя стало неожиданно серьёзным. Он склонился ниже. — Почувствовал, что ты нуждаешься в помощи. Почувствовал тебя. Это не описать никакими словами ни на одном из ваших человеческих языков. Я — Геде, а ты мой хозяин. Я нуждаюсь в тебе. А ты — во мне.       Касание когтистой руки Буси к щеке было неожиданным, лёгким и тёплым. На ощупь его кожа была идентична человеческой. В первое мгновение Генри чуть не дёрнулся, отстраняясь, но не от неприязни, а с непривычки. Много, много лет никто не прикасался к нему так нежно и интимно. Он тяжело вздохнул и прикрыл глаза, вслушиваясь в тоскливый вой пустоты в груди. Почему доброта и забота — это так больно? Почему они ощущаются, как пытка? Пытка куда более болезненная, чем от жестокости.       Генри хотел, чтобы кто-то всегда был рядом. Теперь с ним рядом Буся. Проказливый, надоедливый, ехидный, самодовольный, надёжный, заботливый, преданный. Его дух-хранитель, знающий все движения его души наизусть. Конечно, это не то, чего Генри ожидал в своих сокровенных ночных мечтах, но Новый Орлеан уже доказал ему: чудеса реальны.       Вот он, тот, кто постоянно действовал на нервы, но раз за разом развеивал этим невесёлые мысли. Тот, кто поднимал настроение своей болтовнёй, выходками и перепалками с Данте, так что Генри принимался хохотать чуть ли не до слёз. Вот она, его ожившая мечта о близости душ, прямо перед ним, в обличье рогатого мужчины, похожего на красивого, соблазнительного дьявола. Так почему он колеблется?       — Не знаю, что может излечить одиночество. Лоа, наверное, такого не испытывают… И слава Богу. Ты хороший дух-хранитель, Буся. Спасибо тебе. С тобой… мне действительно стало веселее. Но раз уж суждено прожить жизнь одному…       Буся взял его за подбородок и приподнял, заставив посмотреть на себя. Никогда раньше он не был таким серьёзным. Фиолетовые глаза перемигивались золотыми искорками. Еле ощутимая связь между ними стала плотнее, почти звенела тихой привязанностью, молчаливой верностью.       — Ты не один, Генри Арчер. Не один, — тихо сказал лоа и накрыл его губы поцелуем.       Генри не помнил, когда в последний раз его целовали. Тем более — так. Неспешно, уверенно, бережно. Бережно, но не так, как обращаются с такими, как он, инвалидами — с оттенком унизительной жалости и страха, что что-то случится. А так… словно он действительно дорог Бусе. Дорог и важен. Что-то в движении его губ говорило о готовности поддерживать и помогать, когда необходимо, быть рядом и развеивать тоску одиночества. Не дать опуститься на дно и утонуть во внутренней тьме. Это чувствовалось даже в том, как лоа касался его губ: чувственно и аккуратно, без языка, без малейшего давления, будто целуя лепестки цветов. Он ждал, пока Генри раскроет губы, позволит действовать настойчивее…       Генри позволил. Сам притянул его к себе за мощные плечи, откликнулся горячее, смелее. «Чего ты медлишь?» — спрашивал этот поцелуй. Даже не открывая глаз, он чувствовал, что Буся улыбается своей обычной хитрой улыбкой.       Воздух между ними наполнился звуками частого дыхания и негромких касаний губ, отчего Генри ощутил знакомое напряжение в паху и немного раздвинул ноги. Буся словно понял язык его тела, плавно переместился, не прерывая поцелуя. Опаляющая, плавящая мягкость его губ… Из горла вырвался вздох: чужое колено легло аккурат между его бёдер, слегка надавило на пах. Инстинктивный рывок вперёд, чтобы притереться теснее, и довольный лоа по-кошачьи прищурил невероятные фиолетовые глаза, похожие на два аметиста. Выпрямил плечи, выпятил грудь, позволяя гладить себя ладонями. На широкой груди и твёрдом животе лоснилась короткая шёрстка, которой было так приятно касаться. Генри любовался и не скрывал этого. Пальцы Буси скользнули под халат, распахнули, коснулись груди под полурасстёгнутой рубашкой. Наверняка он ощущал, как часто билось сердце его хозяина. Плавным единым движением дух-хранитель опустился на колени перед креслом, припал губами к линии челюсти, спустился к шее, так что Генри откинул голову, доверяя ему горло. Пальцы зарылись в шелковистые волосы, погладили по затылку и вниз, благодаря за ласку. А Буся не торопился. Его медленные, чувственные поцелуи касались шеи, ключиц, груди. Пару раз он игриво царапнул кожу зубами и тут же зализал, заставив своего хозяина вздрогнуть: истосковавшееся до ласки тело стало чувствительным до болезненности. Звук урчания духа прошёлся шёлком по коже.       — Я же говорил, Генри… На вкус ты очень хорош.       Генри давно не был неопытным школяром, но всё равно от этих слов лицо затопило жаром. Он поспешил избавиться от халата и рубашки, оставшись в одних брюках. Заметив это, Буся усмехнулся такой знакомой усмешкой. Между губ скользнул нечеловечески длинный, юркий язык, и Генри моргнул: язык был раздвоенным, как у змеи. Лоа опускался всё ниже, пока его губы не остановились у края брюк. Их взгляды столкнулись, отчего по позвоночнику проскакали невидимые искры. Скрыть то, как сильно натянулась ткань в области ширинки, не представлялось возможным. Да и не хотелось. Генри почувствовал, как запульсировал член, и слегка сжал подлокотник кресла, выдохнув чуть громче, чем следовало. «Я знаю, чего ты хочешь», — сказал ему гипнотический фиолетовый взгляд снизу. Раздвоенный язык мелькнул между губ и медленно, с явным наслаждением прошёлся по выпусклости прямо через ткань, оставляя влажное пятно.       — Т-ты!..       Генри со свистом втянул воздух. Рука, лежавшая в волосах Буси, схватила гладкий рог и сжала его. Тот бросил в него очередной ухмылкой.       — Так-то лучше, Генри. Хочу увидеть тебя настоящего.       Мгновения, пока лоа расстёгивал его брюки, показались вечностью. Язык нарочно кружил по белью, заставляя член ныть, губы обхватывали ствол, а Генри ёрзал в кресле и пытался держать себя в руках. Тщетно.       — Буся… Пожалуйста… — сдался он. Дух-хранитель зыркнул снизу вверх мерцающими в полумраке глазами.       — Вот это я и имел в виду, когда сказал, что хочу видеть тебя настоящего.       Никогда ещё проигрыш не был таким сладким. Не отрывая взгляда и тяжело дыша, Генри смотрел, как Буся с нескрываемым удовольствием игрался с его членом. Смочил языком головку, пощекотав на самом кончике, скользнул по выделяющейся вене. Пальцы уверенно сжали основание ствола, задвигались вверх-вниз. Прикрыв глаза, лоа сомкнул губы на набухшей головке, надавил языком на щель, выдразнивая у своего хозяина стоны. В какой-то момент тот, распалённый, позволил себе ухватиться за оба рога и потянуть за них, заставляя принять глубже. Он не сопротивлялся, пропустил прямо в горло и этим наконец добился своего: с губ Генри стёк стон. Когтистые пальцы свободной руки сжали его здоровое бедро. Движение ногой, и вот он уже слегка давит ступнёй на пах Буси, распаляя его желание ещё больше, а тот отвечает частыми движениями головы. В эту игру можно было играть вдвоём.       Член всё больше наливался горячим свинцом. Ритм губ и языка ускорялся. Языки огня в камине плясали языческий танец, словно взывая к лоа. Генри уже не понимал, это стук ритуальных барабанов у него в ушах, или так сильно колотилось собственное сердце. Он всё сильнее подавался бёдрами навстречу податливому, ласкающему рту, что так старался подарить ему удовольствие, и с трудом остановил себя. Рука легла на голову Буси, на этот раз для того, чтобы остановить.       — Буся… Хах… Подожди. Слишком быстро. Я не хочу прямо сейчас…       «Не почувствовав тебя».       Фиолетовая дымка затуманила зрение. Негромкий мягкий хлопок — и обстановка гостиной сменилась спальней так быстро, что Генри не сразу сообразил, что произошло. Под спиной оказалась мягкость собственной кровати. Часто дышащий Буся навис сверху на вытянутых руках. Длинные волнистые волосы расплескались по плечам, касались груди Генри, слегка щекоча.       — Ты… перенёс меня?       — Я и не такое умею, — похвастался лоа. — Не заставлять же тебя ковылять на второй этаж! Это слишком долго.       Ещё приходя в себя после очередной магической выходки, Генри моргнул. Буся знал, что с лестницами его раненая нога совсем не дружила, и перенёс его из-за этого? Что это, забота? Или ему просто не терпелось добраться до постели?..       Ладони хранителя обняли его лицо, погладили щёки большими пальцами, словно стирая все сомнения, спустились вниз, к бёдрам… Теперь Генри сам завладел его губами. Приподнявшись на локте, он обхватил затылок Буси рукой и поцеловал его сам, нисколько не смущаясь недавних действий. Они отдавались друг другу одними поцелуями. Губы порхали по шее, плечам, руки сталкивались, торопясь лишить друг друга остатков одежды. Буся пытал его ласками, залюбливал, как никто и никогда, и Генри отвечал тем же. С ним можно было не бояться и не сдерживать себя, можно было снова вспомнить о своих мужских желаниях. Вот и пригодился вазелин из аптечки…       Они метались в горячке страсти, совершенно забыв обо всём, кроме друг друга. Теперь Генри почти физически чувствовал ту связь между ними, о которой говорил хранитель. Буся танцевал на его члене, и лунный свет из окна серебряной пыльцой рассыпался по его плечам, груди, лицу… Ничего красивее Генри не видел в своей жизни, никто не отдавался ему так самозабвенно, и от этого по груди разливалось обволакивающее медовое тепло. Он крепко держал лоа за бедро одной рукой, а другой ласкал крупный твёрдый член, истекавший влагой в его ладонь, и погружался всё глубже в тёплое, невыразимо приятное тело, такое узкое, что каждое малейшее движение накрывало новой волной удовольствия. Хвост ходил из стороны в сторону. Может, Буся и был лоа, но реакции его не отличались от человеческих: стоны, тяжёлое дыхание, прикрытые пьяные глаза… Движения тела, что всё ускорялись и ускорялись, толчки бёдрами в ласкающую руку…       Дух-хранитель изливался Генри в ладонь, обняв его за шею и дрожа, как от холода, а тот лишь улыбался в усы и гладил по широкой спине, по гребню позвонков.       — Ты — радость моей жизни, — прошептал Генри так, чтобы ни один случайный дух, пролетавший мимо, не услышал. Никто, кроме одного. Его хранитель улыбнулся по-настоящему человеческой, тёплой улыбкой, и их губы снова нашли друг друга, чтобы обменяться таившимся внутри теплом.       Что-то твёрдое ткнулось в бедро. Генри глянул вниз. Глаза его округлились.       — Ты что?.. Снова? Уже?       — Я же говорил, — Буся широко ухмыльнулся, блеснув клыками. — Я и не такое умею.       Невероятный. Прекрасный, как ночь. Генри засмеялся ему в губы, и от смеха поцелуй стал ещё слаще.       Одно дыхание. Одно безумие. Одно желание на двоих.       В каждом прикосновении Буси чувствовалась осторожность и опасение сделать больно. Но больно не было. Даже дискомфорт оказался лёгким. Генри раскрыл бёдра, впуская его в себя. Пустота внутри наконец сменилась теплом и таким удовольствием, что он инстинктивно сжал хранителя в себе, не желая отпускать. Они качались в сладком ритме единства, пока обоюдное желание не стало острым, обжигающим, жадным, как открытое пламя. Хотелось длить это ещё и ещё, но человеческая выносливость совсем не безгранична, что уж говорить об изголодавшемся до ласки мужчине… Генри выгнулся в сладком спазме. Вспышка наслаждения озарила всё тело до кончиков пальцев. Он весь вытянулся струной, оглох и ослеп от удовольствия, но даже тогда чувствовал, что его дух-хранитель держал его в объятиях. С ним можно не бояться. И одиночество ему больше не грозит. Отныне одиночеству больше не было места в жизни Генри Филлипа Арчера.       Проснулся Генри в тот особенный, дремотный час раннего утра, когда ночь уже кончилась, а день ещё не начался, и от этого кажется, что время замерло, и планета перестала вращаться. Тишина прохладным вином струилась по коридорам спящего дома, дышала в каждой комнате, и ни единый звук с улицы не осмеливался нарушить её. Полупрозрачный, ещё сонный солнечный свет неслышно, на цыпочках прокрадывался в комнату. Произошедшее вчера постепенно оживало в памяти. Или всего этого не было на самом деле? Сон?.. Нет… Иначе он не проснулся бы без одежды.       Генри приподнялся на локте. Чувствовал он себя так хорошо, как не было уже давно. Нога совсем не болела, голова — тоже. На соседней подушке уютным клубком свернулся Буся в своём обычном пушистом обличье.       Генри улыбнулся в усы и тихонько, как кота, погладил лоа по шерстяной спине.       Что бы ни было на самом деле… Теперь он вспомнил, что это такое — радость жизни.