Crawling

Автобус въехал в город уже за полночь, и когда они, наконец, добрались до гостиницы — дешевого придорожного мотеля с неоновой вывеской и обшарпанными стенами — сил не осталось даже на то, чтобы возмущаться качеством номеров. Администратор — пожилая женщина с усталыми глазами и перманентно недовольным выражением лица равнодушно сообщила, что номеров на всех не хватит, но есть один большой, с дополнительными матрасами. — Восемь человек, — сказала она, глядя сквозь них. — Две кровати, три матраса на полу, кресло раскладывается. Решайте сами. Лана, как обычно, взяла организацию в свои руки. — Так, — она обвела взглядом уставшую компанию. — Дэвис, Мэтт, вы на матрасы у окна. Джолли, ты со мной, у тебя спина. Ник, — она посмотрела на него, — в кресле нормально? Оно раскладное. — Нормально, — буркнул Ник. Его голос звучал глухо, и он старался не смотреть в сторону Кевина и Ноа. — И не засиживайтесь, — продолжила Лана. — Всем нужен нормальный сон. А вы с Кевином? — Она посмотрела на Ноа. — Я на полу, — спокойно ответил Кевин. — Без проблем. Он сказал это так буднично, что никто не удивился. Кевин всегда производил впечатление человека, которому комфортно везде — на сцене перед тысячами людей, на бетонном полу гаража, или здесь, на дешевом ковролине с сомнительными пятнами. Ник дёрнулся. Его здоровая рука сжала ремень сумки так, что тот заскрипел на всю комнату. — А Ноа куда? — спросил он. Голос прозвучал слишком резко и требовательно. Все замерли. Лана перевела взгляд с Ника на Ноа, потом на Кевина и вздохнула. — Я... — начал Ноа. — Он может занять любой матрас, — ровно ответил Кевин, не давая Ноа договорить. — Тут места хватит. — Я спросил не тебя, — отрезал Ник. Тишина стала звенящей. Лана шагнула вперёд, по привычке собираясь вмешаться, но Ноа опередил ее. — Ник, — тихо сказал Ноа. — Давай не здесь. Не сейчас. Все устали. Ник развернулся, бросил сумку в кресло и, не глядя ни на кого, вышел в ванную, громко хлопнув дверью.Тишина повисла тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Ну и дела, — тихо присвистнул Джолли. — Ладно, я на королевское ложе. Завидуйте. Спокойной ночи. Все начали расходиться, старательно делая вид, что ничего не произошло. Дэвис и Мэтт устроились у окна, Фолио бросил на Кевина сочувствующий взгляд и отвернулся к стене. Лана, прежде чем лечь, подошла к Ноа и коснулась его плеча. — Он отойдет, — тихо сказала она. — Просто дай ему время. — Знаю, — кивнул Ноа. — Иди спать, Лана. Ты устала. Она улыбнулась, благодарно сжала его плечо и направилась к своей кровати. В номере стало тихо. Только из ванной доносился шум воды, да где-то за стеной слышались чужие разговоры. Кевин уже расстелил свой матрас — в углу, подальше от всех, но так, чтобы видеть дверь. Он делал это молча, сосредоточенно, не глядя на Ноа. Ноа подошёл к нему. Опустился на корточки рядом с матрасом. — Прости, — шепнул он. — За него. За всё это. Кевин поднял на него глаза. В полумраке они казались тёмными, почти чёрными. — Ты не должен за него извиняться, — ответил он так же тихо. — Не твоя ответственность. — Но я не могу перестать — сказал Ноа. — Чёртов замкнутый круг. — Не пора ли выйти из него? Вопрос повис между ними. Простой, честный, безжалостный. Ноа посмотрел на Кевина. На его спокойное лицо, на его сильные руки, на то, как он сидит на этом дешёвом матрасе в этой убогой гостинице и не требует от этой ситуации ничего. Он не мог оторвать взгляда, а затем уверенно кивнул. — Ложись спать, — сказал Кевин. — Ты и так вымотан. Ноа помедлил. Потом взял свой матрас и, не спрашивая разрешения, положил его рядом с матрасом Кевина. Вплотную. — Только не спорь, — шепнул он, укладываясь. — Я устал притворяться. Кевин ничего не сказал. Он просто лёг рядом, на расстоянии вытянутой руки, и через какое-то время в темноте их дыхание начало сливаться в единый ритм. Из ванной вышел Ник. Он бросил быстрый взгляд на два матраса в углу, на спящих ребят, на Лану в кровати. Его лицо в полумраке выглядело осунувшимся и очень усталым. Он забрался в кресло, накрылся курткой и долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной шумит трасса, а в номере тихо дышат люди, которых он всё ещё считал своей семьёй. Сон брал своё. В номере стало тихо. Слишком тихо для такого количества людей — слышалось только ровное дыхание спящих, редкие всхрапы Джолли да шум проезжающих за окном машин. Сквозь щель в плотных шторах пробивался тусклый свет уличного фонаря, рисуя на потолке бледные полосы. Ноа лежал на своем матрасе, прижатом вплотную к матрасу Кевина, и не мог уснуть. Тело гудело от усталости, но мозг отказывался отключаться — слишком много всего случилось за этот бесконечный день. Слишком много произошло до. Он ворочался с боку на бок, стараясь не шуметь, но матрас предательски шуршал при каждом движении. Простыня сбилась, было то жарко, то холодно, и никак не получалось найти удобное положение. В какой-то момент он замер, прислушиваясь к дыханию Кевина. Оно было ровным, глубоким — казалось, тот давно спит. Осторожно, миллиметр за миллиметром, Ноа отодвинулся назад, пока его спина не коснулась бока Кевина. Сквозь тонкую ткань футболки он почувствовал тепло — обжигающее, живое, и уже такое знакомое. Ноа замер, прислушиваясь к собственному сердцу, которое вдруг начало биться чаще. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это мгновение. Просто лежал, чувствуя спиной тепло чужого тела, и желая, чтобы этот момент длился как можно дольше. — Не можешь уснуть? — тихий, чуть хрипловатый от сна шёпот раздался прямо над ухом. Ноа вздрогнул. Кевин не спал. — Да, — выдохнул он, надеясь, что голос прозвучит естественно. — Да. Не спится. И холодно. В номере было душно. Но эта ложь была единственным способом объяснить, почему он прижимается к Кевину, почему не может отодвинуться, почему ищет его тепло прямо здесь и сейчас. Кевин не ответил. Вместо этого его рука — тяжёлая, тёплая, невероятно осторожная — легла на бок Ноа. Легла, не двигаясь, давая время привыкнуть, отступить, если нужно. Ноа с облегчением вздохнул. Рука медленно скользнула вперёд, обнимая его за талию. Кевин придвинулся ближе, и теперь их тела соприкасались по всей длине — спина Ноа, грудь Кевина, его бёдра, его колени. — Так теплее? — прошептал Кевин ему в затылок. — Угу, — выдохнул Ноа, боясь сказать больше. Они лежали так несколько минут. Тишину нарушало только их дыхание, которое постепенно начинало сбиваться с ритма. Пальцы Кевина на его животе едва заметно двигались — не поглаживая в полном смысле этого слова, просто легко, успокаивающе касаясь. Большой палец бессознательно выводил круги на ткани футболки, чуть надавливая, затем отпуская, и снова надавливая. Это было почти невинно. Но тело Ноа реагировало на это «почти» так, будто Кевин делал с ним нечто непристойное. Кровь прилила к низу живота, дыхание стало поверхностным, прерывистым. Он чувствовал, как твердеет член, как напрягаются мышцы, как все его существо концентрируется на одной точке — там, где пальцы Кевина касаются его тела. Он попытался расслабиться, заставить себя не думать об этом. Но чем больше он старался, тем сильнее становилось возбуждение. Каждое движение Кевина — даже самое незаметное — отдавалось пульсацией в паху. Он не должен был этого делать. Мысль ударила в виски. Чёткая, холодная, отрезвляющая. Ноа лежал, прижавшись спиной к груди Кевина, и повторял это про себя, как мантру. «Нельзя. Не здесь. Не сейчас. Тут восемь человек. Ник в двух метрах. Если кто-то проснётся...». Он представил это — свет, включённый кем-то, идущим в туалет. Удивлённый взгляд Джолли. Изумлённый — Мэтта. И Ник. Господи, Ник. Его лицо, когда он увидит их, сплетенных на двух сдвинутых матрасах, прижатых друг к другу так тесно, что между ними не просунуть и листа бумаги. Стыд ударил в голову горячей волной. Ноа сглотнул, пытаясь унять дрожь. В голове был туман. От близости Кевина. От его запаха, въевшегося в подушку. От его дыхания, щекочущего затылок. От его руки, лежащей на животе — такой невероятно правильной. «Убери его руку, — приказал он себе. — Отодвинься. Перевернись на спину. Спи». Рука не двигалась. Тело не слушалось.Он чувствовал каждую клетку Кевина за своей спиной. Твёрдость грудных мышц. Тепло бедра, прижатого к его бедру. Лёгкое, почти незаметное движение дыхания, от которого грудь Кевина вздымалась и опадала, касаясь его спины. Это было пыткой. Это было блаженством. «Ты только всё испортишь, — шептал внутренний голос. — Он так долго разбирал эту стену. Так долго ждал. А ты одним движением разрушишь всё. Он отстранится. Уйдет. Будет смотреть на тебя иначе. Он уже говорил о том, что ты торопишься». Страх сжал внутренности ледяной рукой. Ноа вспомнил прошлое. Все эти годы ожидания, когда кто-то — Элайджа, случайные знакомые, почти-отношения, — кто-то давал ему надежду, а потом уходил. Все эти ситуации, когда он слишком сильно хотел, слишком много требовал, слишком быстро привязывался. И каждый раз оставался один. «С ним будет так же, — подумал он. — И в этом будешь виноват только ты». Но Кевин был здесь. Кевин держал его, прижимал к себе, дышал в его затылок. И явно не планировал уходить. Кевин, который нашёл его в баре. Кевин, который в гараже обнимал его всю ночь, не позволяя замёрзнуть. Кевин, который смотрел на него так, будто он, Ноа, был самым ценным, что случилось в его жизни. Ноа почти верил. Желание росло внутри, горячее и неудержимое, словно лава. Оно поднималось из живота, растекалось по венам, пульсировало внутри. Ноа лежал, прижавшись спиной к груди Кевина, и понимал, что каждая клетка его тела кричит о том, что он вот-вот перейдёт черту. Рука Кевина все еще лежала на его животе — горячая, неподвижная. Лежала как предупреждение. Как граница. «Нет, — приказал он себе снова. — Нет. Не вздумай». Но телу было плевать. Первое движение было почти случайным. Он просто чуть качнул бёдрами назад, проверяя, почувствует ли Кевин, отреагирует ли. Сквозь тонкую ткань своих боксеров он ощутил тепло чужого тела, но не более. Кевин не шелохнулся. Только дыхание на затылке стало чуть глубже. Ноа замер, прислушиваясь к себе. К своему пульсу, забившемуся где-то в горле. К напряжению, разлившемуся по мышцам. К члену, который, вопреки всему, уже не просто твердел — пульсировал в такт сердцу. Бёдра дрогнули. Сами. Снова. Лёгкое, почти незаметное движение назад — и он почувствовал его. Член Кевина, обманчиво спокойный, но уже начинающий твердеть под напором этой безумной, невозможной провокации. «Что ты делаешь. Господи, что ты делаешь. Остановись, — шепнул внутренний голос. — Ты пожалеешь. Он остановит тебя. Или не остановит, и тогда...». Но он не мог остановиться. Не мог. Это было сильнее него. Сильнее любых запретов, любых страхов, любой логики. Мысль оборвалась, потому что тело снова дёрнулось. Без разрешения. Еще одно движение бёдрами — медленное, осторожное, почти невесомое. И снова — тишина. Кевин молчал. Не двигался. Только рука на животе чуть напряглась — или показалось? Ноа прикусил губу, пытаясь успокоиться. В висках стучало так громко, что казалось — этот стук слышен всей комнате. Где-то справа всхрапнул Джолли, слева заворочался во сне Дэвис. Обычные ночные звуки. Никто не проснулся. Никто не смотрел. Бёдра двинулись снова. Чуть смелее. Чуть интенсивнее. И в этот момент он почувствовал ответ. Кевин напрягся. Не отстраняясь, не убирая руку — напрягся всем телом, словно пытаясь вернуть себе контроль. Это уничтожило последние барьеры. «Он тоже хочет, — пронеслось в голове. — Боже, он тоже хочет. Я чувствую это. Я чувствую, как его дыхание сбивается. Я чувствую жар его руки на моем животе». Мысли исчезли. Осталось только тело. Только ощущения. Только этот безумный, пульсирующий ритм, задаваемый их соприкосновением. Новое движение было уже осознанным. Он подался бёдрами назад — чуть сильнее, чуть дольше — и на этот раз почувствовал. Член Кевина, твёрдый и горячий, уперся ему в поясницу сквозь слои одежды. Ноа замер, боясь дышать. Боясь, что сейчас Кевин отодвинется, разорвёт объятие, прервёт эту безумную опасную игру. Кевин был безучастен. Он просто лежал, и только его дыхание — прежде такое ровное — теперь сбилось, стало более частым и поверхностным. Это было похоже на сигнал. На молчаливое разрешение. Ноа двинулся снова. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому миллиметру соприкосновения. Его бёдра двигались сами собой, в каком-то древнем, инстинктивном ритме. Он потёрся о Кевина — сначала робко, неуверенно, потом смелее, отчаяннее. В голове мутилось от желания. Страх, который должен был остановить, только подстёгивал — страх, что кто-то проснется, что Ник откроет глаза, что кто-то увидит их, увидит их движение в темноте. Этот страх был острым, как лезвие, и таким же возбуждающим. Кевин не останавливал его. Рука на животе по-прежнему не двигалась — просто лежала, позволяя Ноа делать то, что он делал. Ноа двинулся снова. И снова. И снова. Он уже не контролировал себя. Не хотел контролировать. Все запреты, все «нельзя», все страхи — они сгорели в этом огне, оставив только одно: потребность быть ближе. Ещё ближе. Невозможно близко. Темнота скрывала его лицо. Темнота позволяла быть тем, кем он никогда не решился бы быть при свете — отчаянным, голодным, не знающим границ. Он прижимался к Кевину, тёрся о него, и каждый миллиметр соприкосновения отзывался во всём теле взрывом. Он чувствовал, как член Кевина скользил по ткани, упираясь ему в поясницу. Чувствовал, как его собственный член пульсирует в такт каждому движению. Чувствовал, как мир схлопывается до точки их соприкосновения. Где-то далеко, за пределами этого кокона, скрипнула кровать. За окном проехала машина. В ванной капала вода. Ноа не слышал ничего. Он слышал только дыхание Кевина. Рваное, горячее, дрожащее. Он чувствовал только его руки — одну на животе, вторую под головой, прижимающую его ближе. Он жил только этим моментом. «Прости, — подумал он где-то на задворках сознания. — Прости, если я все испорчу. Прости, если завтра ты пожалеешь. Прости, если я не тот, кто тебе нужен. Но сейчас... сейчас я не могу остановиться». И он перестал думать вообще. Осталось только тело. Только движение. Только безумная, отчаянная, невозможная надежда на то, что в этот раз все будет иначе. Ноа двинулся ещё раз — и вдруг понял, что этого мало. Ему нужно больше. Ближе. Острее. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнял бёдра и сместился чуть выше. Так, чтобы член Кевина оказался прямо между его ягодиц. Тонкая ткань боксеров отделяла их друг от друга — и это было одновременно мучительно и сладко. Ноа замер, чувствуя, как твёрдость Кевина упирается ему в самое чувствительное место. Сквозь ткань он ощущал жар, пульсацию, размер — и от этого осознания внутри все сжималось и разжималось в одном ритме. Он мысленно поблагодарил всех богов за то, что в последний момент перед сном решил снять спортивные штаны. Останься они на нём — ничего этого бы не было. Этой остроты. Этой неприличной близости. А так — только тонкий хлопок боксеров отделял его от Кевина, и этот хлопок сейчас ощущался тоньше листа папиросной бумаги. Он не хотел останавливаться. Это было уже не невинным заигрыванием. Это было нечто другое — откровенное, бесстыдное, почти непристойное. Он тёрся о Кевина ягодицами, зажимая его член между ними, и каждое движение отдавалось во всём теле электрическим разрядом. Дыхание сбилось окончательно. Он дышал ртом, боясь издать хоть звук, и в то же время понимал, что еще немного — и он уже не сможет сдержаться. Стон рвался из горла, сдавливал грудь, пульсировал в кончиках пальцев, вцепившихся в край матраса. В голове мелькали обрывки мыслей. «Что я делаю. Здесь. Сейчас. При всех. Если кто-то проснётся...». И тут же — «Пусть просыпаются. Это только наше. Только наше». Кевин вдруг замер. Его рука на животе Ноа сжалась — не больно, но властно, останавливая движение. На секунду Ноа показалось, что сейчас все закончится. Что Кевин отодвинется, скажет «хватит», вернёт его в реальность. Но Кевин вдруг прижал Ноа к себе — сильно, почти до боли, вжимая его спину в свою грудь. Его рука, всё ещё лежащая на животе, зафиксировала Ноа так крепко, что тот не мог больше двигаться. И в этом движении было столько же страсти, сколько и отчаяния. Столько же желания, сколько и контроля. Но Кевин тут же ослабил хватку. Всё его большое, сильное тело задрожало в ответ на движение Ноа, как от удара током. Его рука на животе Ноа снова сжалась, но не остановила — вдавила в себя, требуя больше. Ноа задохнулся и продолжил свое наступление. Он двигался в каком-то безумном ритме, не зная стыда и границ, чувствуя каждый миллиметр этой сводящей с ума ответной твёрдости. Кевин дышал ему в затылок — часто, шумно, уже не пытаясь себя контролировать. Его грудь вздымалась, прижимаясь к спине Ноа, и где-то внутри, под рёбрами, бешено колотилось сердце. Ноа чувствовал его биение как свое собственное. Рука на животе скользнула выше. Под футболку. Горячие пальцы коснулись груди, прошлись вдоль пресса — и Ноа едва не закричал. Он закусил костяшки так сильно, что почувствовал вкус крови. — Тш-ш-ш, — выдохнул Кевин ему в ухо. Голос был хриплым, диким, незнакомым. Это не остановило Ноа. Он двинулся ещё отчаяннее, уже не контролируя амплитуду, не думая, разбудят ли они кого-то, окончательно теряя голову от жара, пульсации, этого безумного, дикого ритма. Это случилось в одно мгновение — бёдра Кевина дёрнулись вперёд. Впервые за всю эту бесконечную, мучительную ночь он перестал сдерживаться и ответил. Двинулся сам. Навстречу Ноа, вжимаясь в него, потираясь о него, теряя последние остатки контроля. Ноа зажмурился. В глазах вспыхнули искры. Это было слишком вовремя. Слишком правильно. Слишком запретно. Они двигались вместе — в унисон, в каком-то диком, отчаянном танце, не думая ни о чём. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в хриплые, рваные выдохи, которые они даже не пытались скрывать. Шум матраса, тихий шорох простыней — всё это должно было разбудить половину комнаты, но им было плевать. Кевин словно играл с ним. Медленно, мучительно, безжалостно. Его пальцы гладили грудь, живот, бока, ласкали кожу под резинкой боксеров, не опускаясь ниже. И каждое движение отдавалось в паху Ноа такой острой вспышкой желания, что темнело в глазах. Теперь Кевин тёрся о Ноа сам, уже не позволяя, а отвечая. Его член скользил между ягодиц, находил ритм, ускорялся. Бёдра двигались всё быстрее, ритмичнее, отчаяннее. Трение стало почти болезненным — намокшая ткань тревожила кожу, это ощущалось болью, смешанной с наслаждением. Ощущалось как запрет, ставший единственным возможным путём. Ноа чувствовал, как по спине текут капли пота. Чувствовал, как дрожат мышцы от напряжения. Чувствовал, как приближается нечто огромное, неконтролируемое, неминуемое. Мысли путались, обрывались, сменяя друг друга с быстротой калейдоскопа: «Так хорошо... Боже, как хорошо... его руки... его член... я чувствую его так чётко... я так хочу коснуться себя. Если кто-то проснётся... Уже ничего не скрыть. Плевать...». И вдруг, среди этого хаоса, возникла ещё одна мысль — яркая, как удар молнии: «Я хочу видеть его лицо. Не просто чувствовать всего его спиной. Не просто догадываться по дыханию. Видеть». Желание стало невыносимым. Абсолютным. Оно затмило всё — страх, стыд, осторожность. Ноа начал поворачиваться. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Плечо уже оторвалось от матраса, тело почти развернулось в кольце рук Кевина, глаза искали его лицо в темноте... — Не смей. Шёпот. Тихий, почти беззвучный наполнил его сознание. Но в нем было столько всего, что Ноа замер, не закончив движения. Рука Кевина, лежавшая на его животе, метнулась вверх и сомкнулась на плече. Железная хватка — не болезненная, но не допускающая возражений окончательно погасила его манёвр. — Не смей поворачиваться, — выдохнул Кевин ему в затылок. Голос был напряжённым и полным чего-то, от чего у Ноа моментально перехватило дыхание. В этом голосе не было приказа. В нём было признание поражения. — Иначе я не остановлюсь. Сердце Ноа пропустило удар. А потом понеслось вскачь, разгоняя кровь по всему телу с такой силой, что в ушах зашумело, а перед глазами потемнело в однин миг. Это не было угрозой. Это было обещанием. Самым честным, самым отчаянным обещанием, на которое Кевин только был способен в этот момент. Признанием в том, что он тоже на пределе. Что его контроль — не стена, а тонкая плёнка, готовая лопнуть в одно мгновение. Ноа замер, не дыша. Его тело всё ещё было развернуто наполовину — плечо уже почти касалось плеча Кевина, их лица разделяли сантиметры. В темноте он различал только очертания — тёмный силуэт, блеск глаз, линию челюсти. И ощущал дыхание. Горячее, частое, сбитое дыхание, касающееся его щеки. Они застыли так — на грани. Между «можно» и «нельзя». Между падением и обрывом. Рука Кевина на его плече подрагивала. Совсем чуть-чуть. Только тот, кто знал его так, как Ноа начинал узнавать, мог это почувствовать. — Ноа, — выдохнул Кевин. Лишь одно слово. Но в нем было всё — мольба, предупреждение, боль. Ноа закрыл глаза. Он не мог повернуться. Не мог переступить эту черту. Он понимал. Медленно, с нечеловеческим усилием, он развернулся обратно. Прижался спиной к груди Кевина, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце — так же сильно, как его собственное. Рука на плече расслабилась, скользнула вниз, обвила его талию. Прижала ближе. Крепче. Собственнически. Накрыла его пальцы, вцепившиеся в край матраса, и сжала. — Молодец, — прошептал Кевин ему в затылок. Голос всё ещё был хриплым, но в нем появились нотки облегчения. И благодарности. Ноа прикусил губу, сдерживая дрожь. Непонятно от чего — от разочарования, от счастья, от невыносимой нежности, смешанной с таким же невыносимым желанием. Он чувствовал член Кевина, всё ещё твердый, прижатый к его ягодицам. Чувствовал его дыхание, всё ещё сбитое. Чувствовал руки, дрожащие от напряжения как и его собственные. Кевин не отпускал его. Просто держал, давая обоим прийти в себя. Темнота в номере была почти абсолютной — лишь еле заметная полоса света пробивалась сквозь щель в шторах, ложась на пол тонким, бледным лучом. В этом свете тонули очертания спящих тел, матрасов и разбросанной одежды. Где-то слева размеренно посапывал Джолли, справа доносилось ровное дыхание Дэвиса. В кресле у стены Ник давно провалился в тяжёлый, тревожный сон. Никто ничего не услышал. Или сделал вид.