Peace of Mind

Ноа стоял у входа в гримёрку, привалившись плечом к косяку. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в тенте, выхватывал его профиль, длинные темные волосы, рассыпанные по плечам, пальцы, по кругу теребящие вот уже третий подряд стакан воды. Под глазами залегли тени — последствия очередной бессонной ночи, о которой он не говорил, но которую Кевин чувствовал каждой клеткой. Но несмотря на всё это Ноа выглядел... почти расслабленным. Это было непривычно. Обычно перед выступлением он напоминал натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Но сегодня в его движениях чувствовалась странная лёгкость. Он даже напевал что-то себе под нос, склонив голову набок. Стакан с водой замер на полпути к губам. И Кевин увидел, как лёгкая, едва заметная волна тепла разлилась по лицу Ноа, смягчив его черты, и окончательно убрав ту постоянную, фоновую настороженность, которая, казалось, была вшита в него на уровне ДНК. Глаза его загорелись, пальцы перестали мучить несчастный стакан. Он посмотрел куда-то поверх плеча Джолли и засиял той самой улыбкой, которую Кевин видел так редко. — О, чёрт, — выдохнул Ноа, и в его голосе послышались какие-то детские, почти по-щенячьи восторженные нотки. — Он здесь. Кевин проследил за его взглядом и тут же увидел парня, который буквально влетел в их пространство, как ураган. Чёрные, как смоль, волосы, карие глаза — настолько тёмные, что зрачок почти сливался с радужкой, — и широкая улыбка, освещающая все вокруг. Он узнал это лицо. Элайджа Уитт. Элайджа двигался с грацией боксера и энергией ребёнка, которому только что дали конфету. Его руки распахнулись, и он, не теряя времени, схватил Джолли в медвежьи объятия, хлопая того по спине. — Джолли, старый пень! Ты еще жив? А я уж думал, давно на пенсию вышел! — Иди к чёрту, — недовольно проворчал в ответ Джолли, но в его голосе слышалась искренняя радость. — Когда ты успел отрастить эти патлы? Ты похож на бельгийского грифона, который год не был на груминге. — А ты на мою домашнюю швабру, только та хотя бы элегантнее, — весело парировал Элайджа, тут же переключаясь на Дэвиса, а затем и на Мэтта. Он обнимал каждого с такой непосредственностью, словно они были одной семьёй. И тут его взгляд упал на Ноа. Кевин, стоявший чуть в стороне, заметил, как изменилось лицо Элайджи. Из дерзкого, насмешливого оно в один миг вдруг стало мягче, теплее. В чёрных глазах зажглось что-то глубокое, почти нежное. — Ноа Себастьян, — протянул Элайджа, и в его голосе послышалось неподдельное восхищение. — Святые угодники, ты еще выше стал? Совсем меня перерос. Иди сюда, засранец! Он раскрыл объятия, и Ноа шагнул в них с такой готовностью, что у Кевина кольнуло в груди. Это было не просто приветствие. Чувствовалось что-то куда более личное. Элайджа обнял его крепко, основательно, его ладонь задержалась на затылке Ноа на секунду дольше, чем следовало бы. Он что-то прошептал ему на ухо, от чего Ноа тихо рассмеялся и уткнулся лбом в его плечо. — Скучал, — выдохнул Ноа, и это слово прозвучало так интимно, что Кевин отвёл взгляд. — Я тоже, малыш, — ответил Элайджа, отстраняясь, но не убирая руку с его плеча. — Я тоже. Кевин смотрел на них, и внутри него медленно, но неумолимо закручивалась тугая пружина. Он не знал истории этих отношений. Не знал, что связывало Ноа и этого человека с чёрными глазами. Но он видел, как Ноа смотрит на Элайджу. Не так, как смотрел на него самого. По-другому. С той трепетной, почти благоговейной надеждой, с которой смотрят на кого-то, кто однажды уже разбил тебе сердце — или на того, о кого ты разбился сам. И он видел и как Элайджа смотрит на Ноа. С высоты своего превосходства, старой, привычной близости. С той легкой, снисходительной нежностью, которой одаривают младших братьев. Или бывших. — Придурок, — выдохнул Ноа, и в этом слове было столько ласки, что Кевин невольно сжал гриф баса крепче. — Ты где пропадал полгода? Я думал, ты вообще решил затворником стать. — Затворником? — Элайджа картинно прижал руку к груди. — Детка, я работал, между прочим. Альбом писал. Не все же такие плодовитые гении, как наш Ноа-Ноа. Он подмигнул, и это «детка», брошенное небрежно, с иронией, как над девушкой, заставило Ноа фыркнуть и закатить глаза. Но его уши покраснели. Кевин видел это. — Ник, — Элайджа подмигнул, и его взгляд на секунду скользнул в сторону, куда приближался Николас, только что заметивший гостя. — Мой любимый басист! А это что за гипсовая катастрофа? — Я и скейт несовместимы, — в полголоса буркнул Ник, но улыбался он почти так же как и Ноа. — Руку сломал. Пришлось искать замену. И тут все взгляды обратились к Кевину. Элайджа посмотрел на него с живым, острым интересом, его глаза быстро, профессионально пробежались по фигуре, по татуированным рукам, по лицу. — О, значит, это ты заменяешь легенду? — он протянул руку. — Элайджа. Мы, кажется, не знакомы. — Кевин, — он пожал протянутую ладонь. Рукопожатие было крепким, уверенным, но Элайджа не пытался доминировать. — Да, временно. — Справился? — вопрос был адресован Ноа, но Кевин чувствовал, что его оценивают. Взвешивают. — Лучше не бывает, — тут же ответил Ноа. Он бросил на Кевина мимолетный взгляд — и сразу отвёл глаза. Остаток времени до выхода прошёл в полном угаре. Элайджа ворвался в их пространство, как вихрь, и увлёк всех в свою орбиту. Он одинаково активно общался со всеми — даже с молчаливым Мэттом и с Ланой, которая при виде него нахмурились, но, всё же, расплылась в улыбке после очередной похабной шутки назвав его безнадёжным. Травил байки о совместных турах, раздавал подзатыльники, и его мат, густо замешанный на иронии, звучал не грубо, а музыкально. Но центром его притяжения был Ноа. Кевин видел это. Видел, как Элайджа находит повод коснуться его плеча, поправить монитор на шее, заглянуть в телефон, когда Ноа показывает ему какие-то мемы. Видел, как Ноа смеется над его шутками — громче, свободнее, чем обычно. Джолли, стоявший рядом, перехватил его взгляд и тихо, одними губами произнес: «Старые друзья. Длинная история». И в этом его «длинная история» скрывался целый мир, в который Кевин не был посвящён. Перед самым концертом, когда парни уже настраивали гитары, Элайджа подошёл к Ноа вплотную. — Слушай, — сказал он, и в его голосе, обычно громком и насмешливом, появились тихие, интимные нотки. — Давай сегодня споём что-нибудь вместе? Ты и я. Как в старые времена. Ноа поднял на него глаза. Кевин, стоявший в трех метрах и проверявший ремень своего баса, замер. — Я планировал найти тебя сам, — ответил Ноа, и его голос прозвучал так, будто он признавался в чем-то постыдном. — Думал, вы приедете позже. Хотел... — он запнулся, — неважно. Да. Давай. — Договорились, — Элайджа улыбнулся, и в его улыбке, наряду с искренней радостью, промелькнуло что-то тёмное, алчное. Кевин вдруг почувствовал себя лишним. «Они просто старые друзья», — сказал он себе, затягивая ремень на поясе. «У Ноа есть прошлое. У всех есть прошлое». Но когда Ноа, наконец, оторвал взгляд от удаляющейся фигуры и встретился глазами с Кевином, в его лице мелькнуло что-то странное. Не вина. Не смущение. Скорее... растерянность. Будто он сам не понимал, что только что произошло. — Он... — Ноа дёрнул плечом, будто сбрасывая наваждение. — Мы давно не виделись. — Я понял, — спокойно ответил Кевин. — Хороший голос. Слышал треки. — Да, — Ноа отвернулся, переключившись на Джолли. — Отличный. Остаток времени до выхода на сцену он был тих и сосредоточен. Но Кевин видел, как его пальцы то и дело нащупывают в кармане мятую пачку сигарет, и чувствовал, как между ними снова выросла та невидимая стена, которую он только начал разбирать по кирпичикам. А в голове противно и навязчиво билась одна-единственная мысль: «Ноа планировал найти его сам». «Glass Houses» — сегодня звучала иначе. Сейчас рядом с ним Элайджа Уитт, черноволосый демон, ворвавшийся на сцену под одобрительный рёв зала, и они время от времени делили один микрофон на двоих. Их голоса сплетались. Бархатистый голос Элайджи обволакивал чистый, пронзительный вокал Ноа, и это звучало порочно. Слишком интимно. Слишком правильно. Кевин видел, как Элайджа, не отрываясь от пения, скользнул взглядом по профилю Ноа. Как его губы, искаженные словами песни, тронула тень улыбки. И как его рука — тяжёлая, властная — легла на талию Ноа поверх тонкой футболки. Ноа не отстранился. Он даже не вздрогнул. Наоборот — он чуть подался назад, в это прикосновение, будто оно было самым естественным в мире. Будто он сотни раз стоял вот так, в кольце этих рук, деля воздух и вибрации на двоих. Толпа взорвалась криком. Кевин услышал чей-то пронзительный женский визг, но ему показалось, что этот звук родился у него в груди. На припеве Элайджа усилил напор. Его пальцы сильнее впились в ткань на боку Ноа, и Кевин заметил, как Ноа запрокинул голову, открывая длинную, бледную шею. Жест — одновременно уязвимый и вызывающий. Элайджа наклонился к его уху и что-то прошептал. И Ноа засмеялся в микрофон — хрипло, сбивчиво, счастливо. Этот смех ударил под дых. «Смотри», — прошептал внутренний голос, полный яда. «Смотри на него. Смотри, как ему хорошо. Ты видел его вместе с тобой таким хоть раз?» Нет. Не видел. Видел всегда на грани. Всегда в напряжении, в борьбе с собой. Его прикосновения заставляли Ноа замирать и вздрагивать, словно каждое из них было маленьким землетрясением. Он привык думать, что это страх. Что Ноа просто нужно время, чтобы привыкнуть, расслабиться, довериться. А теперь он видел, как легко, без малейших усилий, тот отдается другому. Как позволяет себя касаться, обнимать, притягивать. Как его тело — обычно скованное, готовое к обороне — становится податливым и мягким в руках Элайджи. Их дуэт достиг кульминации. Элайджа, не прекращая петь, вдруг резко присел и одним плавным, отточенным движением подхватил Ноа под бедра. Толпа издала единый, оглушительный вздох, когда он вздёрнул его вверх, почти закидывая на плечо. Ноа вскрикнул в микрофон — но это был не испуг. Это был восторг. Он схватился за плечи Элайджи, его длинные ноги болтались в воздухе, и он захохотал — открыто, беззащитно, заливисто. Его волосы рассыпались по спине черным шелком. Элайджа закружил его, придерживая одной рукой, и вскрикнул, глядя в толпу. В его глазах был тёмный, торжествующий огонь. Собственнический. Победный. «Это моё», — говорил этот взгляд. «Всегда было моим». Кевин перестал играть. Всего на секунду — пальцы замерли на грифе, но бас продолжил гудеть за него, поддерживаемый петлёй. Никто не заметил. Все смотрели на них. На Ноа и Элайджу. На чужую, прекрасную, невыносимую близость. Опустив Ноа на пол, Элайджа не сразу убрал руки. Он задержал ладони на его талии, давая привыкнуть к твердой почве. Ноа дышал часто, щёки горели, блестели глаза. Он смотрел на Элайджу так, будто тот только что совершил чудо. — Сумасшедший, — восторженно выдохнул в микрофон Ноа. Элайджа скалился в ответ, обнажая белые зубы. — А ты — лёгкий, как пушинка. Жрать надо больше. Подколка. Милая. Беззлобная. Но от неё у Кевина потемнело в глазах. Они закончили песню. Элайджа ушёл со сцены под грохот оваций, на прощание взъерошив волосы Ноа и хлопнув его пониже спины — фамильярно, по-свойски. Ноа проводил его взглядом, всё ещё улыбаясь, всё ещё на адреналине. А затем его глаза нашли Кевина. Улыбка застыла. Померкла. В них мелькнуло что-то едва уловимое — вина? — и Ноа отвернулся, делая вид, что поправляет микрофонную стойку. Кевин смотрел на его спину, на острые лопатки, проступающие под мокрой от пота футболкой. И чувствовал, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота. Он просто вдруг очень ясно понял, что Ноа, которого он так осторожно, так бережно пытался завоевать — этот Ноа умеет быть другим. Лёгким. Счастливым. Просто для этого нужен кто-то другой. Концерт отгремел. Адреналин схлынул, оставив после себя тупую, выматывающую усталость и неприятный металлический привкус во рту. Кевин сидел в углу гримёрки, привалившись спиной к холодной стене, и меланхолично накручивал на палец струну от старого баса, которую нашёл в кармане чехла. Вокруг кипела привычная послеконцертная жизнь: Джолли громко обсуждал с Мэттом какой-то провал на пульте, Фолио перематывал изолентой рукоять барабанной палочки, Ник задумчиво пялился в экран телефона, массируя сломанную руку выше ортеза. Ноа сидел через два кресла от Кевина. Ближе к двери. Его длинные пальцы теребили край футболки, взгляд рассеянно блуждал по потолку. В гримерку ожидаемо ворвался Элайджа. — Народ! — провозгласил он, вскидывая руки, словно собрался дирижировать оркестром. — Мои парни нашли тут, к западу от парковки, просто божественную забегаловку. Хот-доги, пиво, картошка фри размером с мою голову. — Он красноречиво указал на свое отнюдь не маленькое лицо. — Мы валим туда через полчаса. И вы с нами! — Какое счастье. Мы уже полчаса жрать хотим, — без энтузиазма отозвался Джолли, но его глаза уже загорелись предвкушением. — Пиво там нормальное? — Пиво там такое, что я после третьей кружки был готов отлизать барменше, — серьезно ответил Элайджа. — А она страшная, как моя жизнь. Так что уровень качества зашкаливает. Гримёрка взорвалась смехом. Даже Ник хмыкнул, пряча улыбку в воротник толстовки. — Идём, идём, — закивал Дэвис, собирая барахло в рюкзак. — Пиво с тебя, Уитт. — Щас! Разбежался. Ты лично будешь должен, — Элайджа щелкнул его по лбу и повернулся к Ноа. Его тон в миг изменился — стал мягче, теплее. — Ты идёшь, малыш? Кевин сжал струну так, что она впилась в подушечку пальца. «Малыш». Он тоже называл Ноа так. В те редкие моменты, когда позволял себе быть с самим собой чуть честнее, чем следовало. Он думал, это только его слово. Его нежность. Ноа поднял глаза на Элайджу. Его лицо на секунду стало совершенно беззащитным — Кевин успел заметить эту вспышку, прежде чем Ноа натянул привычную маску легкой, чуть ироничной отстраненности. — Мы не миллионеры. Пиво сейчас везде втридорога. — воскликнул он, и в его голосе проскользнула та самая детская, капризная нотка, от которой у Кевина всегда сжималось сердце. — Я заплачу, — немедленно ответил Элайджа, и в его голосе не было ни тени сомнения. — За сегодняшний дуэт. Ты был великолепен, Себастьян. Соврал бы, сказав, что не скучал по твоему голосу и по всему остальному. Он смотрел на Ноа в упор. Чёрные глаза — непроницаемые как сама тьма — смотрели не отрываясь. И в них не было ни грамма той шутливой, бравадной легкости, с которой он разговаривал со всеми остальными. Ноа отвёл взгляд первым. — Ладно, — бросил он небрежно. — Тогда идём. Раз уж угощают. Элайджа улыбнулся — медленно, удовлетворенно — и вышел так же стремительно, как и появился, оставив после себя лишь гул голосов и сбитый ритм дыхания. — Кевин? — Джолли ткнул его локтем. — Ты с нами? Кевин моргнул, разжимая пальцы. Струна оставила на коже глубокий красный след. — Да, — сказал он. Его голос прозвучал ровно. Спокойно. — Идём. Следующие полчаса он старался не смотреть на Ноа. «Это не твоё дело. У Ноа есть прошлое. У Ноа есть друзья. У Ноа есть Элайджа — человек, рядом с которым он становится лёгким, свободным, становится самим собой. Ты здесь временно. Заменяешь Ника в туре, и это все, если Ноа не решит иначе. Это всё», — говорил он про себя, застегивая куртку. — «Просто работа.» Он поймал краем глаза движение. Ноа поднялся из кресла, поправил сползшую на плечо лямку рюкзака — и на секунду их взгляды встретились. — Ты точно идёшь? — спросил Ноа. Тихо. Почти неслышно в общем шуме сборов. Кевин кивнул. — Иду. Ноа отвернулся и вышел из гримерки первым. Кевин смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо разрастается холод. Он не имел права ревновать. Не мог заявлять права. Но легче от этого не становилось. «Это не мое дело», — сказал он себе в тысячный раз за этот вечер. Забегаловка и правда оказалась примечательной. Пахло жареным луком и копчёностями, пиво лилось рекой, а барменша — вопреки описанию Элайджи — оказалась вполне симпатичной женщиной с усталыми глазами и красивыми руками. Кевин взял себе хот-дог и бокал светлого и сел в самом конце длинного стола, который они сдвинули из двух небольших. Он оказался напротив Ноа, на котором тут же повис Элайджа. Они переговаривались вполголоса, наклоняясь друг к другу, и коллеги Элайджи по банде бросали на них понимающие взгляды. — Как давно они знакомы? — спросил Кевин у Джолли, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Джолли отхлебнул пиво, а затем посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. — Ни один год, — ответил он уклончиво. — Еще до того, как Ноа стал Ноа. — В смысле? — В прямом. — Джолли помолчал. — Элайджа вытащил его из одной очень хреновой истории. Когда Ноа только начинал, когда его травили, когда он был... ну, ты понял. Он тогда играл в другой группе, совсем маленькой. Элайджа заметил. И просто... не отпустил. Кевин молчал, переваривая информацию. — Они не вместе, — добавил Джолли, понизив голос. — Если ты об этом. Никогда не были. Но Элайджа... он всегда был рядом. Порой как какой-то ангел-хранитель. — Он хмыкнул. — Саркастичный, матерящийся ангел-хранитель, но сути это не меняет. Порой как кто-то ещё. Кевин снова посмотрел на них. Элайджа рассказывал что-то, активно жестикулируя, и Ноа смеялся — тем самым смехом, открытым и счастливым, тем, который Кевин слышал лишь пару раз. Его пальцы вертели на столе салфетку, и Кевин заметил, как близко лежит рука Элайджи к его руке. — Я не об этом, — сказал Кевин тихо. — Само собой, — Джолли допил пиво одним глотком. — Я это сказал лишь потому, что ты не спрашиваешь о том, о чём действительно хочешь спросить. А я не лезу. Потому что это не мое дело. Он поднялся и пошёл к стойке за добавкой. Кевин остался сидеть. Хот-дог остыл и выглядел неаппетитно. Пиво горчило. Он снова поймал взгляд Ноа — тот смотрел на него поверх стола, и в его глазах всё ещё была растерянность, смешанная с чем-то трудно понимаемым. Кевин прервал этот немой диалог. «Это не мое дело», — попытался он повторить самому себе. В двухтысячный раз. Но ложь уже не помещалась в груди. Распирала ребра. Требовала выхода. Он сделал большой глоток пива, надеясь, что горечь перебьет всё остальное. Не перебила. — Бля, народ, — раздался запыхавшийся голос со стороны входа. Все обернулись. В дверях стоял басист Cane Hill Райан — Он тяжёло дышал, придерживая ладонью косяк двери, и вид имел такой, будто только что пробежал кросс. — Там это... — он перевёл дух, — короче, наши маршруты спалили. Фанаты трутся у чёрного входа, у главного тоже, и, судя по всему, ещё пару точек обходят. Курить толпой — без вариантов, мигом вычислят. По столу прокатился коллективный тяжёлый вздох. Джолли уронил голову на сложенные руки. Мэтт выматерился сквозь зубы. — И как они нас нашли? — простонал Дэвис. — Мы же вообще без палева смылись! — Телепатия, — флегматично ответил Райан, усаживаясь на свободное место и сгребая со стола чью-то забытую салфетку. — Или инстаграм. Одно из двух. Элайджа, до этого момента расслабленно откинувшийся на спинку стула, вдруг расцвёл хищной, предвкушающей улыбкой. — Райан, друг мой, — протянул он, — и как это тебя до сих пор не сдеанонили? Райан лениво приподнял бровь. — Действительно. — А всё потому, что ты басист, — Элайджа развёл руками, словно объяснял прописную истину. — А басистов, как известно, никто не помнит в лицо. Вы же как эльфы. Приходите из ниоткуда, делаете ритм-секцию, уходите в никуда. Мифические существа и все одинаковые. За столом засмеялись. Райан, ничуть не обиженный, хмыкнул и вернулся к изучению салфетки. — Если это не Кевин, конечно, — добавил Элайджа, и его взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по фигуре Кевина, сидящего напротив. — Тут уж извините. Два метра, такие руки, такие тату, такая мощь... Ты ж как Джейсон Момоа, только с басом. Райан — твоя жалкая пародия. Кевин заставил себя улыбнуться. Краем глаза он заметил, как Ноа, сидящий напротив, вдруг напрягся. Его пальцы перестали теребить салфетку. — Ладно, — Элайджа хлопнул ладонями по столу, поднимаясь. — Раз уж мы тут главные звёзды вечера, предлагаю себя и Ноа в качестве добровольной жертвы. — Чего? — Ноа поднял на него взгляд, и в его голосе мелькнула настороженность, смешанная с привычной готовностью подыграть. — Не ломайся! — Элайджа уже натягивал куртку, брошенную на спинку стула. — Мы выходим, они нас видят, фоткаются, визжат, теряют интерес. Самый жирный приз для фанаток — два фронтмена в одном флаконе. — Он подмигнул. — Нафоткаются и свалят. А вы все спокойно допьёте своё пиво, доедите хот-доги, и никто вас не тронет. Джолли хрюкнул в кружку. — Альтруист, блин. — Я щедрый, — оскалился Элайджа. Потом его взгляд упал на Николаса, который до этого момента молча сидел, привалившись плечом к стене и безучастно наблюдая за происходящим. — А ты, глазастик — страховка. Ник медленно поднял бровь. — В каком смысле? — В прямом. — Элайджа упёрся кулаками в стол и наклонился к нему. — Если нас им не хватит, то они придут обглодать твою тушку прямо сюда, к этому столу. Хотя ты и басист, ты со своей идеальной копной волос и точёным профилем ты выглядишь как куколка на полке магазина. Поэтому будь готов. — Он картинно обернулся к Ноа, всё ещё сидящему рядом. — Ноа, не ревнуй, милый. Ты всё равно моя любимая Барби. Ноа фыркнул, но по тому, как дёрнулся уголок его губ, Кевин понял — ему приятно. — Идиоты, — буркнул Ник, но его уши предательски покраснели. Он отвернулся к стене, делая вид, что изучает этикетку на своей бутылке с водой. — Валите уже, звёзды. — Валим, — Элайджа уже тянул Ноа за рукав, и тот послушно поднялся, позволяя увлечь себя к выходу. — Мы быстренько, народ. Постоим там пять минут, улыбнёмся пару раз, сольём свою славу и вернёмся. Не скучайте без нас. Особенно ты, — бросил он через плечо. Дверь за ними захлопнулась. В помещении стало тише. Гомон посетителей словно отдалился, приглушённый внезапной, давящей пустотой. Кевин смотрел на дверь, за которой только что исчезли две фигуры — одна коренастая, широкоплечая и властная, вторая длинная, тонкая, с развевающимися тёмными волосами. Его рука непроизвольно сжала бокал. — Колоритный тип, — заметил Дэвис, жуя картошку. — Этот Уитт. — О да, — хмыкнул Джолли. — И безжалостный. Как пожар в джунглях. Ник молчал. Он смотрел на свою бутылку, но Кевин видел, что его взгляд устремлён куда-то внутрь себя. Он тоже это чувствовал. Тот самый электрический разряд, который каждый раз пробегал по комнате, когда Элайджа и Ноа оказывались рядом. — Ты как? — тихо спросил Джолли, наклоняясь к Кевину. Кевин моргнул. Разжал пальцы. — Нормально, — ответил он. Голос прозвучал ровно даже для него самого. — Пиво хорошее. Джолли посмотрел на него долгим, понимающим взглядом, но ничего не сказал. Просто откинулся на стуле и уставился в потолок. А Кевин снова смотрел на дверь.Он не имел права чувствовать эту холодную, липкую тяжесть в груди, которая разрасталась с каждой минутой, с каждой секундой, проведённой Ноа с кем-то другим. Кем-то, кто знал его дольше. Кем-то, кто был для него «ангелом-хранителем». Кем-то, кто называл его «моя любимая Барби» — и Ноа улыбался. Дверь оставалась закрытой. Кевин смотрел на неё и ждал. Ждал, когда она откроется, когда Ноа вернётся — с этими своими сияющими глазами, с влажными от холодного воздуха ресницами, с той самой улыбкой, которую он дарил другому так легко, но которую Кевин почему-то всё ещё надеялся однажды получить всю, без остатка, только для себя. Дверь не открывалась. — А давайте завтра у нас в коттедже продолжим? — предложил Дэвис, с хрустом разламывая солёный кренделёк. — Пива ещё полно, Джолли обещал свой знаменитый чили сварить. — Обещал, значит сварю, — важно кивнул Джолли, поправляя воображаемый поварской колпак. — Но учтите, я требую благоговейной тишины во время дегустации. Это вам не хот-доги уличные трескать. — А я привезу свою приставку, — оживился Райан. — У меня там новый файтинг, вы даже не представляете, какие там комбо. — Только без ночных криков, умоляю, — вставил Ник, не поднимая глаз от бутылки. — Я в прошлый раз из-за тебя уснул только под утро. — Это не крики, это эмоциональный игровой процесс! — возмутился Мэтт. Лана сидела вполоборота к столу, подперев щеку ладонью, и с дежурной улыбкой слушала эту перепалку. Но её взгляд то и дело скользил в сторону Кевина. Кевин чувствовал этот взгляд, но не поднимал головы. — Кевин, — наконец тихо позвала Лана, наклоняясь к нему через стол. — Ты с нами? Он поднял на неё глаза. Спокойные, пустые, ничего не выражающие. — Посмотрим по ситуации. — Может, не будешь отсиживаться отдельно? — она смотрела на него с мягкой настойчивостью. Кевин молчал. Его пальцы медленно гладили шершавый край бокала. — Кевин, — Лана понизила голос почти до шёпота. — Ты же понимаешь, что я не про завтра спрашиваю. Он поднял на неё взгляд — тяжёлый, усталый, предупреждающий. — Лана, не надо. — Почему не надо? — в её голосе послышалась грусть. — Я же вижу, ты хочешь поговорить об этом. — Нет, — ответил Кевин. Коротко. Твёрдо. Без возможности для манёвра. Лана открыла рот, собираясь возразить, но Кевин уже отвернулся к столу, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. — Я просто... — начала она, но осеклась под его взглядом. Она раздражённо выдохнула и обернулась к Николасу.— Ник. Тот поднял голову от бутылки с видом человека, которого оторвали от важного занятия. — Чего? — Скажи хоть ты что-нибудь! — Лана почти выкрикнула это, но вовремя приглушила голос, оглянувшись на соседние столики. — Ты же видишь, что происходит! — Что я могу изменить? — перебил Ник, нервно вскинув здоровую руку с бутылкой пива, и в его голосе впервые за вечер появилась жёсткость. — Как человек, у которого своего дерьма выше крыши? Что ты хочешь от меня?! Эта хрень происходит ни один год! — Ник медленно поставил бутылку на стол. Он смотрел на Лану в упор, и в его взгляде смешались усталость, раздражение и глухая, почти отчаянная тревога, которую он так старательно маскировал под цинизмом.— Мало мне, блядь, проблем с этим дерьмом внутри группы? — его голос звучал низко и хрипло, сдавленно, как будто слова приходилось выталкивать через силу. Он вздохнул , а затем глянул на Кевина. — Мало я пережил, пока этот... — он кивнул в сторону пустующего стула Ноа, — этот придурок сам себя в могилу загонял?! — Ник мотнул головой в сторону выхода, даже не взглянув на него, — А теперь второй тут разводит свои нежности, от которых не легче. И я должен за всем этим следить, как нянька, потому что никто больше не хочет брать ответственность?! Нет уж. Увольте. — Он замолчал. Дышал тяжело, с присвистом. За столом стало тихо. Даже Дэвис перестал жевать. — Ты действительно, — продолжил Ник уже тише, почти шёпотом, — хочешь, чтобы я с этим разбирался? — Он указал подбородком на дверь, за которой скрылись Ноа и Элайджа. — С этой дурью из прошлого. С кретином, которого Ноа, сука, боготворит. И который, — он сделал паузу, сглатывая комок в горле, — возможно, единственный человек, рядом с которым он умеет быть счастливым. Классно. Лана смотрела на него с болью и пониманием. Джолли отвёл взгляд. Дэвис и Мэтт переглянулись, но промолчали. Кевин сидел неподвижно, опустив глаза в бокал. Внутри него, где-то под рёбрами, медленно разрасталась ледяная, свинцовая тяжесть. «...рядом с которым он умеет быть счастливым». Он слышал эти слова. Каждое. Они врезались в память раскалённым тавром. — Ник, — мягко начала Лана, протягивая руку через стол, — я не говорю, что ты должен за всем следить. Я говорю, что мы — команда. И если кому-то из наших... — Наших? — Ник горько усмехнулся. — Не смеши, — он снова кивнул на Кевина, — он вообще из другой лиги. Ноа же сам должен решать, с кем он и что ему нужно. Это его слова. Разве нет?! — Он замолчал. В его глазах блеснуло что-то влажное, и он резко отвернулся к стене, смахивая невидимую соринку с плеча. — Прости, что наорал. — глухо бросил он. — Я погорячился. — Ничего, — тихо ответила Лана. — Ты имеешь право. Ник ничего не ответил. Он снова уставился в свою бутылку, и его пальцы нервно теребили этикетку. Джолли кашлянул. Парни из Cane Hill как-то понимающе молчали. — Ну чё, — сказал он, пытаясь вернуть разговору утраченную лёгкость, — так мы завтра играем или как? Я свой чили без публики варить не буду, смысл теряется. — Играем, — отозвался Дэвис, но без энтузиазма. — Приезжайте. Кто во сколько сможет. Но не раньше двух дня. Разговор потек дальше, но уже вяло, без прежнего огня. Кевин сидел и слушал, как они обсуждают завтрашние планы, и чувствовал, что всё это происходит где-то далеко, за толстым стеклом, отделяющим его от остального мира. Он думал о словах Николаса. Он снова посмотрел на дверь. Ноа влетел внутрь, раскрасневшийся от холодного воздуха, со спутавшимися волосами, рассыпавшимися по плечам и сияющими глазами. Он смеялся — тем самым открытым, счастливым смехом, который Кевин уже научился ненавидеть и любить одновременно. Следом за ним, чуть придерживая дверь, вошёл Элайджа. Его рука лежала на спине Ноа — между лопаток, фамильярно, собственнически. Он что-то шепнул ему на ухо, и Ноа фыркнул, толкая его плечом. — О, народ, — сказал Элайджа, оглядывая притихший стол с довольным видом кота, объевшегося сметаны. — А мы там, кажется, слегка задержались. Фанатки оказались голоднее, чем я думал. — Ты им автографы раздавал или поцелуи? — буркнул Джолли, но в его голосе слышалась привычная насмешка, а не упрёк. — И то, и другое, — оскалился Элайджа. — Ноа, скажи им! Мы их уделали! Ноа сел на своё место — напротив Кевина, рядом с Элайджей. Его щёки всё ещё горели, глаза блестели. Он бросил на Кевина быстрый, скользящий взгляд, — и его улыбка чуть дрогнула. — Мы их уделали, — послушно повторил он. — Теперь они нас ненавидят и обожают одновременно.— Идеальный баланс, — кивнул Элайджа, поднимая чью-то оставленную кружку. Ноа взял свою кружку и тоже сделал глоток. Кевин смотрел на него и думал: «Ты счастлив». Это была не ревность. Не зависть. Глухое, безнадёжное признание собственного поражения окутало его с головы до ног. Элайдже не нужно было приручать Ноа, и не нужно было завоёвывать его доверие. Находясь рядом тот просто светился. Дышал. Кевин смотрел, как Элайджа наклоняется к нему, что-то шепчет, и Ноа смеётся, искренне и не сдерживаясь. Впервые за долгое время Кевин позволил себе честно признаться: Ему больно.Он поднялся из-за стола так тихо, что скрип его стула прозвучал почти оглушительно в его собственном сознании. Никто не обратил внимания — или сделал вид. Джолли спорил с Мэттом о достоинствах какой-то древней игры, Дэвис с Райаном и Фолио обсуждали технические характеристики бас-голов, Ник угрюмо молчал в свою бутылку, а Элайджа с Ноа снова сдвинули головы в интимном, исключающем всех остальных полушепоте. — Пойду проветрюсь, — сказал Кевин в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ага, — рассеянно кивнул Джолли, не отрываясь от спора. Ноа поднял голову. На секунду их взгляды с Кевином встретились, но Элайджа что-то сказал ему, коснулся плеча, и тот отвернулся. Кевин пошёл к выходу. У самой двери он остановился, обернулся и, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, бросил в сторону стола: — Раз Ноа всё-таки курит, значит, и мне сегодня можно. Он не смотрел на Ноа, но краем глаза видел, как тот вдруг резко вскинул голову. А потом рассмеялся — громко, заливисто, с той самой открытой, беззащитной радостью, которая всегда выбивала Кевина из колеи. Словно Кевин сказал не дежурную, невесёлую шутку, а нечто действительно остроумное, действительно достойное этого смеха. Элайджа тоже усмехнулся, что-то добавил, и Ноа снова рассмеялся, но Кевин уже не слушал. Он толкнул тяжёлую дверь. — Кевин. Голос за спиной прозвучал тихо, но с такой отчаянной, почти сердитой настойчивостью, что он замер, не оборачиваясь. Шаги — быстрые, решительные. Маленькая тёплая ладонь накрыла его пальцы, сжимающие дверную ручку. — Я с тобой, — сказала Лана. Он обернулся. Она стояла слишком близко, в её глазах горела какая-то дикая, непонятная ему решимость. А затем она просто взяла его за руку, держа крепко и не отпуская. Кевин с недоумением посмотрел на их ладони и открыл было рот для ответа. — Надо поговорить, — перебила она. — И поэтому я с тобой. Она просто открыла дверь и вышла первой, увлекая его за собой, и Кевин, обескураженный этой внезапной, молчаливой атакой, позволил себя увести. Он не обернулся. Не увидел, как затих смех Ноа. Как его пальцы, секунду назад теребившие салфетку, замерли. Как его взгляд — полный непонимания и тревожный — устремился вслед двум фигурам, исчезающим в дверном проёме. Лана отпустила его руку, только когда они остановились. Но не сразу. На секунду затормозила, глядя на их переплетённые пальцы так, словно видела что-то важное в этом сплетении. Её лицо в полумраке было задумчивым, почти печальным. — Лана, — начал Кевин с вымученной покорностью, с которой человек соглашается на неизбежное. — Я знаю, что ты хочешь спросить. И я ценю это, правда. Но я не готов... — Я не за этим вышла, — перебила она. — Я понимаю отказы, — Её голос звучал ровно, без тени обиды. Профессионально. — Ты сказал «нет» не единожды. Я услышала. Она помолчала. Кевин всё ещё ощущал отголосок прикосновения ее пальцев. — Но знай, что если решишь — я всегда готова тебя выслушать. Не как координатор. Как человек. Кевин сглотнул. В горле стоял горький ком от выпитого и продолжительного молчания. — Тогда о чём? — спросил он, и голос его прозвучал тихо и вымученно. — О чём ты хочешь говорить? И что это, — он слегка приподнял свою руку, — за показательные выступления? Лана посмотрела на свои пальцы так, будто видела их впервые. Уголок её губ дёрнулся — не то в усмешке, не то в горечи. — О нём, — сказала она просто. — Как обычно. Я решила, что в его башке хоть что-то щёлкнет, когда он увидит это со стороны. Видимо, ошиблась. — Увидит что? — Кевин не понимал. — Лана, говори прямо. Хватит загадок. — Увидит, как это выглядит, — продолжила она, будто не слыша его. — Как это странно. Как это... возмутительно. Я говорю это как женщина. Как человек, который состоит в отношениях. Внутри Кевина что-то оборвалось и понеслось вниз, в ледяную пустоту. — О чем ты говоришь? — повторил он, стараясь контролировать интонацию. Холод на улице показался невыносимым. Или это был холод внутри него самого? — Лана. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни капли привычной мягкости — только усталая, какая-то отчаянная решимость. Ветер завыл почти заглушая её голос. — О том, что это нездоровая херня, Кевин. Она почти никогда не ругалась матом. Даже в самых напряжённых ситуациях Лана умудрялась сохранять кристальную чистоту речи, отделываясь мягкими эвфемизмами. Сейчас её голос сорвался на грубое, почти мужское: — О том, что Элайджа, блять, женат. Кевин перестал дышать. Время вокруг него словно схлопнулось, спрессовалось в одну точку. Гул проводов исчез. Холод перестал чувствоваться. Осталась только эта фраза, повисшая в воздухе между ними, тяжёлая, как свинцовая гиря. Ночь обступила их со всех сторон — влажная, холодная, густая, как чернила. Где-то над головой невидимые провода гудели на одной унылой ноте, и этот звук въедался в виски, пульсировал в такт с его бешено колотящимся сердцем. Кевин смотрел на Лану и не узнавал её. Она всегда была тихой гаванью в этом безумном море гастрольной жизни. Той, кто раздавал расписания и успокаивал разбушевавшиеся эго. Той, кто никогда не повышал голос и умел находить общий язык с самыми невыносимыми. Той, что смеялась над всех утомившими шутками Джолли и молча приносила чай Ноа после панических атак. Сейчас перед ним стояла женщина, которая только что держала его за руку и говорила такие вещи, от которых у него холодела спина. — Что? — выдохнул он не веря. — Женат, — повторила Лана, и в её голосе звучала такая глубокая, давняя усталость, будто она несла этот груз десятилетиями. — С самого начала этой их ёбаной истории. Он всегда был в отношениях. С женщиной. Ноа знал это с самого первого дня. Кевин смотрел на неё и чувствовал, как реальность уходит из-под ног. Мир, который ещё пять минут назад казался просто сложным, несправедливым, но хотя бы понятным — этот мир рассыпался на осколки. — И он... — голос Кевина прервался. Он не мог подобрать слов. Не мог сформулировать вопрос, потому что не хотел знать ответ. — И он остался, — закончила за него Лана. — Да. И Элайджа подавал это как норму. Как что-то естественное. «Мы просто друзья, у нас особенная связь, моя женщина всё понимает». — Она горько усмехнулась.— И самое печальное в том, что она правда всё понимает. Закрывает глаза. Более того — поощряет. Приходит с ним на тусовки, улыбается Ноа, называет его «милым». Я не знаю, является это их личной прелюдией или она просто приняла правила игры. Или, что ещё ужаснее, это она устанавливает правила игры. Но факт остаётся фактом. Кевин прислонился спиной к холодной стене. Кирпич впивался в лопатки, но эта боль была спасительной — она возвращала в реальность, не давала провалиться в чёрную бездну. — Ребята несколько раз заставали Ноа с Элайджей, — тихо продолжила Лана. — В неудобных обстоятельствах. В гримёрках, дома, однажды даже в техническом помещении на фестивале. Элайджа никогда не оправдывался. Никогда не делал вид, что ничего не было. Он просто шутил. Отшучивался так виртуозно, что все начинали чувствовать себя неловко из-за собственных вопросов. — А Ноа? — выдавил Кевин. — А Ноа всегда был на его стороне, — в голосе Ланы впервые послышалась боль. — Всегда. Если кто-то позволял себе косой взгляд или неосторожное слово — Ноа вставал на дыбы. Защищал его. Объяснял, что это ничего не значит, что мы всё неправильно поняли, что они просто близкие друзья. — Она нервно обхватила себя за плечи. — И он верил в это. Искренне верил. Или делал вид — я до сих пор не знаю. Кевин молчал. Внутри него разрасталась пустота — холодная, бескрайняя, как космос. — Я понимаю, и все понимают, что это ненормально, — продолжила Лана с интонацией человека, который повторяет одно и то же годами, без надежды быть услышанным. — Что его поведение ненормально. Но он наотрез отказывается признавать, что это причиняет ему боль. Она помолчала, собираясь с силами. — Он все эти годы падал в Элайджу с головой при каждой встрече. Потому что эта боль — иного рода. Для него она равна удовольствию. Понимаешь? Он не умеет отделять одно от другого. Ему больно — значит, он жив. Он страдает — значит, это настоящее. Эта боль ему понятна. — А Элайджа? — голос Кевина звучал глухо, мёртво. — А Элайджа… — Лана вздохнула. — Он приходил, когда удобно. И уходил, когда удобно. Мог пропасть на несколько недель или месяцев, когда на той стороне случалась реальная жизнь. Свадьба. Медовый месяц. Проблемы с работой жены. А потом возвращался. Как ни в чём не бывало. С улыбкой, с шутками, с этим своим «соскучился, малыш». Она смотрела на Кевина, и в её глазах стояли слёзы, которые она пыталась не показывать. — Я не могу сказать, что он урод. С его стороны всё честно. Он не врёт жене. Он никогда ничего не обещал Ноа. Ни разу. Ни слова о будущем, ни слова об исключительности. Он никогда не называл это никак иначе, чем дружбой. Пусть и с привилегиями. — Это не оправдывает его, — тихо сказал Кевин. — Да, — кивнула Лана, шмыгнув носом. — Я знаю. Но Ноа этого не видит. Или не хочет видеть. Потому что признать это перед другими — значит признать перед собой, что это не весело. Что ты в дерьме. Что все эти годы ты позволял себя использовать, потому что боялся остаться совсем один. Она замолчала. Где-то вдалеке залаяла собака, и этот звук прорвал тяжелую тишину между ними. — И вот теперь Элайджа вернулся, — тихо сказала Лана. — А это значит, что всё начнётся заново. Те же самые качели. Эйфория, близость, иллюзия счастья — и потом резкий обрыв, когда его жена позвонит и напомнит, что у него есть дом. И Ноа останется с откатом. Опять. Кевин смотрел в землю. В голове было пусто. — Я не спасатель, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из погреба. — Это не нужно ни мне, ни ему. — Давай без этого, — отрезала Лана с жёсткостью. — Это не спасение. Спасение — это когда человек тонет, а ты его вытаскиваешь. Ноа не тонет. Он стоит на краю и смотрит в воду, прикидывая, больно ли будет падать. Ты просто... — она запнулась, подбирая слово, — ты просто можешь стоять рядом. Чтобы ему не пришлось прыгать, чтобы доказать себе, что он ещё чувствует. Он этого хочет. Мы оба это видим. Кевин молчал. Ветер трепал его волосы, забираясь под воротник, и бросал в лицо мелкий мусор. — Я просто считаю, — мягко продолжила Лана, — что тебе он сможет доверить свои чувства. При всём своём неумении говорить словами через рот. И если это произойдёт... будь готов к тому, с чем столкнёшься. — Это тоже сработало не так, как ты рассчитывала, — выдохнул Кевин. Его челюсти были сжаты так сильно, что скулы побелели. — Теперь я ни к чему не готов. Теперь я хочу... — Он замолчал, сглатывая комок ярости, подкативший к горлу. — Что? — тихо спросила Лана. — Снести табло этому Элайдже, — выплюнул Кевин. — Чтобы он больше никогда не подходил к нему. Не трогал его. Не называл «малышом». Он дышал тяжело, прерывисто. Его правая рука сжалась в кулак, и костяшки побелели. — Не нужно мне было говорить это сейчас, — выдавил он. — Я не должен был этого слышать. — Другого момента просто бы не было, — тихо сказала Лана. — Ты бы закрылся. Вы оба. Кевин хотел возразить, но в этот момент свет фар скользнул по асфальту, выхватив из темноты знакомый силуэт автомобиля. Белая Toyota с шашечками на борту плавно подрулила к входу и остановилась, урча двигателем. — Твоя? — спросила Лана с настолько горькой укоризной, что Кевин физически почувствовал, как она впивается ему под рёбра. Ситуация обманчиво подтверждала его побег. Он покачал головой. — Нет. Я не вызывал. Лана ничего не сказала. Её молчание было достаточно красноречивым. Спорить было бессмысленно. Дверь распахнулась, выпуская на улицу клуб тёплого, пахнущего выпечкой воздуха. В проёме возник Элайджа — его чёрная шевелюра развевалась на ветру, в руке он держал телефон, прижатый к уху. — Да, дорогая, — выдохнул он в трубку, и его голос, обычно громкий и насмешливый, сейчас звучал мягко, почти нежно. — Да, уже выхожу. Нет, ничего не случилось, просто ребята задержали. Я буду через час, максимум полтора. Он заметил Кевина и Лану, стоящих в тени под навесом. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, но он тут же улыбнулся своей обычной, открытой улыбкой и, прощаясь, махнул рукой. — Всё, целую. До встречи. Он убрал телефон в карман, кивнул им обоим, скользнул на заднее сиденье такси и захлопнул дверцу. Машина плавно отъехала от тротуара, мигнула стоп-сигналами на повороте и скрылась за углом. Наступила тишина. Гул проводов вернулся. — Что и требовалось доказать, — тихо сказала Лана. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость человека, который слишком долго наблюдал за одним и тем же сценарием. — Жизнь зовёт. И раз он валит так поспешно, даже не попрощавшись нормально... значит, пахнет жареным. Она повернулась к Кевину. Её лицо в полумраке казалось бледным и очень усталым. — Пойдём, — сказала она. — Холодно. Кевин кивнул. Его пальцы вновь сжали её ладонь — или наоборот? — и он не мог заставить себя разомкнуть эту хватку. Это было единственным, что в моменте удержало его от того, чтобы сорваться и побежать вслед за чёртовой машиной. Он выдохнул и разжал руку. Они вошли внутрь. Тёплый, спёртый воздух ударил в лицо. За столом царило привычное оживление — Джолли что-то доказывал Дэвису, Мэтт показывал Девону комбо на экране телефона, Ник всё так же мрачно молчал в свою бутылку. Ноа сидел на своём месте. Его пальцы вертели пустую кружку, а взгляд был устремлён куда-то в пространство — расфокусированный, отсутствующий. Услышав шаги, он поднял голову. Их глаза встретились. «Он все эти годы падал в Элайджу с головой при каждой встрече». Кевин смотрел на Ноа. Ноа смотрел на Кевина. Между ними было три метра пластикового стола, остывающие хот-доги и столько всего, что воздух словно накалился. Кевин смотрел на Ноа и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо закипает что-то тяжёлое и горячее. Он не сразу понял, что именно изменилось. Сначала ему показалось, что Ноа просто устал — концерт, духота, бесконечный шум, присутствие Элайджи. Всё это могло объяснить странный блеск его глаз, слишком быстрые, почти судорожные движения пальцев, эту неестественную, слишком яркую улыбку, которая вспыхивала и гасла, как лампочка с плохим контактом. Но потом Ноа засмеялся — и Кевин понял. Это был не тот смех, которым он смеялся над шутками Джолли. Не тот, которым он заливался, запрокинув голову, когда Элайджа рассказывал свои дурацкие истории. Этот смех был другим. Слишком громким. Слишком быстрым. Он начинался ни с того и обрывался так же внезапно, сменяясь отсутствующим взглядом в пространство. — А знаете, — вдруг сказал Ноа, и его голос прозвучал неестественно высоко, — знаете, в чём проблема этого стола? За столом повисла тишина. Все смотрели на него. — В том, что он квадратный, — Ноа обвёл пальцем край столешницы и рассмеялся — тем самым, рваным, неуместным смехом. — Квадратные столы — они же для формальных встреч. Для совещаний. Для людей, которые не хотят смотреть друг другу в глаза. А мы все тут делаем вид, что нам весело, как же? А на самом деле... Он замолчал. Его взгляд заметался по лицам присутствующих — быстрый, испуганный, как у пойманного зверька. А потом застыл. — А на самом деле? — осторожно спросил Джолли. Ноа не ответил. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и его пальцы мелко подрагивали. — Вы все уйдёте, — тихо сказал он. — Потому что я не весёлый. Я никогда не бываю достаточно весёлым. — Он запнулся. Сглотнул. Его улыбка — та самая, яркая и пустая — снова вспыхнула на губах.— Но сейчас я ведь ничего? Мне весело. Кевин перевёл взгляд на Лану. Она смотрела на Ноа с таким выражением лица, будто ей только что влепили пощёчину. — Ноа, — её голос прозвучал неестественно ровно, с усилием. — Ты... ты что, курил? Он поднял на неё глаза. В них не было ни вины, ни вызова. Только отстранённая пустота, которая бывает у людей, когда они смотрят на мир сквозь толстое, мутное стекло. — Немного, — ответил он и улыбнулся. — Элайджа сказал, что это поможет расслабиться с фанатами. И знаешь, помогло. Я даже не думаю сейчас ни о чём плохом. Вообще ни о чём. Охуительно. — Четыре месяца, — выдохнула Лана. Её голос сорвался с тихого шёпота, на сдавленный, полный боли крик. — Четыре долбаных месяца! Ты не курил четыре месяца! Мы все, — она обвела рукой стол, — мы все орали на Джолли, чтобы он не курил при тебе дома! Мы прятали даже обычные сигареты, мы выходили на балкон в любую погоду, мы.. Она замолчала, с силой сжимая пальцами край стола. Её ногти, покрытые черным лаком, впились в пластик. — И ради чего? — тихо спросила она. — Чтобы какой-то... — она с трудом удержала рвущееся наружу ругательство, — чтобы кто-то пришёл и одним щелчком пальцев разнёс всё, что мы так долго собирали? Винс разменял на тебя свою жизнь! Потому и ушёл! Ник, до этого момента сидевший с отсутствующим видом и безучастно ковырявший этикетку на бутылке, вдруг поднял голову. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. — Я уже говорил с ним, — сказал он. Голос его звучал глухо, безжизненно, как у человека, который повторяет одно и то же сотый раз и давно перестал верить в результат. — Когда он уходил. Я за ним вышел, перехватил у входа. — И? — Лана смотрела на него с такой надеждой, что Кевину стало физически больно. Ник криво усмехнулся. — И он посмеялся. Сказал, что я слишком драматизирую. Что Ноа взрослый мальчик и сам решает, что ему можно, а что нельзя. Что это просто лёгкий релакс, ничего страшного. И что если бы я действительно заботился о Ноа, я бы не пытался контролировать каждый его вздох. Ничего нового. Ему на всё насрать. У него всё всегда круто. Он замолчал. Его здоровая рука медленно, почти машинально, поглаживала гипс на сломанной. — Знаете, — тихо добавил Ник, — иногда мне кажется, что он прав. Может, я действительно слишком сильно давлю. Может, если бы я был... не знаю... мягче, Ноа не пришлось бы искать утешения вот так. — Ник, — резко оборвала его Лана. — Не смей. Не смей себя винить. Ты не можешь быть с ним двадцать четыре часа в сутки. Ты не можешь контролировать всех придурков, которые встречаются на его пути. Ты делаешь всё, что можешь, и даже больше. — Недостаточно, — глухо ответил Ник. — Очевидно, недостаточно.Он перевёл взгляд на Ноа. Тот сидел, привалившись плечом к стене, и с отсутствующей улыбкой наблюдал за их разговором, словно это был спектакль, не имеющий к нему никакого отношения. — Тебе хорошо? — спросил Ник. В его голосе не было упрёка. Только усталость. — Мне хорошо, — послушно ответил Ноа. — Правда. Я не чувствую ничего плохого. Вообще ничего. — Вот именно, — тихо сказал Ник. — В этом и проблема. Он отвернулся и уставился в стену, давая понять, что разговор окончен. Кевин сидел неподвижно, сжимая в пальцах бокал. Внутри него бушевала такая буря, что он боялся открыть рот — боялся, что оттуда вырвется не голос, а рычание. «Элайджа сказал, что это поможет расслабиться». Он представил, как они стояли там, на холодном воздухе, вдвоём. Как Элайджа протягивает Ноа косяк — легко, небрежно, будто предлагает сладость. Как Ноа колеблется секунду — может быть, даже вспоминает все эти месяцы, все эти усилия, всех этих людей, которые так старались ради него. А потом берёт и затягивается, потому что отказать Элайдже невозможно. Потому что для него это не просто наркотик. Это ритуал. Способ быть ближе. — Лана, — сказал Кевин, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Сходи за водой, пожалуйста. Она посмотрела на него с удивлением — это было так обыденно, так нормально, так неуместно в этой ситуации. Но в его взгляде было что-то, что заставило её кивнуть и молча подняться из-за стола. Кевин повернулся к остальным. — Мы собираемся, — сказал он. — Все. Через пять минут. Он хоть поел?! — Да. Но мы же... — начал Мэтт. — Через пять минут, — повторил Кевин. В его голосе не было злости. Только сталь, не допускающая возражений. Мэтт закрыл рот и начал собирать свои вещи. Кевин подошёл к Ноа. Тот поднял на него глаза — мутные, расфокусированные, с расширенными зрачками, которые почти полностью съели радужку. — Пойдём, — тихо сказал Кевин. — Нам пора. — Куда? — спросил Ноа. В его голосе не было сопротивления. Только детское, доверчивое любопытство. — На улицу. Тебе нужен свежий воздух. — Ты злишься, — сказал Ноа, глядя на него снизу вверх. Это было утверждение, не вопрос. — Нет, — ответил Кевин. — Я не злюсь. — Врёшь, — Ноа улыбнулся той самой пустой, отстранённой улыбкой. — Ты всегда врёшь, когда говоришь, что не злишься. У тебя челюсть сжимается. Видишь, вот здесь, — он коснулся пальцем щеки Кевина, — и здесь. Кевин перехватил его руку, прежде чем она успела опуститься, и осторожно убрал. Его сердце колотилось где-то в горле. — Идём, — повторил он. Они вышли на улицу. Ночь встретила их всё тем же холодом, всё тем же гулом проводов. Кевин держал Ноа за локоть, словно тот мог убежать. — Здесь лучше, — сказал Ноа, глубоко вдыхая. — Тут пахнет... не знаю. Свободой. Или дымом. Я уже путаю. — Он засмеялся — тихо, почти беззвучно. — Знаешь, — сказал он, глядя в тёмное небо, — я думал, что если перестану курить, всё станет по-другому. Я думал, что смогу чувствовать. Нормально, по-человечески. — Он помолчал. — А оказалось, что без этого я просто... Не вывожу. Всё какое-то слишком. Кевин молчал. Он боялся, что если скажет хоть слово, то не сможет остановиться. — Эли говорит, что я слишком много думаю, — продолжил Ноа. — Что нужно иногда отключать голову. Чувствовать тело, а не мысли. И он прав, наверное. Когда я курю, я действительно перестаю думать. Я просто... как камень. Как дерево. — Ты не камень, — тихо сказал Кевин. Ноа повернул к нему голову. В темноте его глаза казались огромными, чёрными, бездонными. — А кто? — спросил он. Кевин посмотрел на него. На эти распахнутые, доверчивые глаза. На эту тонкую, бледную шею. На длинные пальцы. — Ты Ноа, — сказал он. — Ты не камень. Ты человек. И ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь, — и боль, и радость, и даже пустоту. Это не делает тебя неправильным, я уже говорил. Ноа смотрел на него, не моргая. В его глазах медленно, очень медленно, проступало что-то хрупкое и страшное. — Ты меня не бросишь? — спросил он. Голос его звучал тонко, по-детски, и в нём не было ни капли привычной бравады. Кевин молчал целую вечность. — Нет, — наконец сказал он. — Не брошу. Ноа кивнул, словно это было самым естественным ответом в мире. Потом его веки отяжелели, голова склонилась набок, и он почти уткнулся носом в плечо Кевина. — Хорошо, — прошептал он. — А то я устал, знаешь... всё время ждать, что меня бросят. Утомляет. Кевин обнял его. Крепко, уверенно, без колебаний. Одной рукой придерживая за спину, другой — за затылок, прижимая к себе, как самое ценное, что у него когда-либо было. — Я знаю, — сказал он в его волосы. — Я знаю. Они стояли так в темноте, слушая бесконечный гул проводов, пока за их спинами не начали собираться остальные. Джолли, Мэтт, Дэвис, Райан, Ник — молчаливый и смурной, сжимающий здоровой рукой сломанную. Лана вышла последней. В руках у неё была бутылка воды, которую Кевин просил — и которая уже не была нужна, потому что Ноа наконец-то перестал залипать и дышал ровно, глубоко, уткнувшись лицом в чужое плечо. Все двинулись к машинам. Хлопали дверцы, звучали короткие фразы прощания, Райан уточнял маршрут до коттеджа. Джолли, уже забравшийся на пассажирское сиденье, лениво переругивался с Мэттом о том, кто завтра накрывает на стол. И в этом негромком, деловитом шуме никто не заметил, как Ноа остановился. Просто замер посреди асфальтовой дорожки, освещенной тусклым фонарем, и его рука медленно соскользнула с локтя Кевина, который он сжимал все это время. Секунду он еще стоял прямо — длинная, тонкая фигура в слишком большом для него худи покачнулась, — а потом начал оседать. Медленно и безвольно пока его спина не коснулась холодной кирпичной стены забегаловки. Он сполз по ней почти до самого низа, согнув длинные ноги и обхватив колени руками. — Ноа? — Кевин опустился рядом на корточки, коснулся его плеча. — Устал, — выдохнул Ноа. Голос звучал приглушенно, он сидел, уткнувшись в собственные колени. — Очень. Хочу домой. — Едем, — Кевин потянул его за руку, но Ноа не двинулся с места. — Нет, я не про коттедж, — сказал он в пространство. — Я вообще про дом. Про свой настоящий дом. Где мои вещи, и моя кровать, и дурацкая лавовая лампа, которую Ник притащил с помойки, а я всё никак не выброшу, потому что она милая. — Он поднял голову, посмотрел на Кевина мутными, усталыми глазами. — У тебя есть лавовая лампа? — Нет, — сказал Кевин. — Только светильник. — А надо, чтобы была, — серьезно кивнул Ноа. — Лавовая лампа — это важно. Создает уют. И не бьет по глазам, когда читаешь комиксы. Он замолчал. Его взгляд ушел куда-то в темноту, в пустоту между фонарем и припаркованными машинами, и Кевин понял, что они никуда не поедут, пока эта волна не схлынет. Он молча сел рядом, прислонившись спиной к той же холодной стене. Вокруг всё ещё хлопали дверцы, но звуки отдалились, стали приглушенными. Где-то за их спиной Лана тихо сказала: «Оставьте их. Я доберусь с вами». И еще через минуту шум моторов растаял в ночи. Остались только они двое. Ночь. И бесконечный, тягучий гул проводов. — Он не подписан на меня в Инстаграм, — вдруг сказал Ноа. Кевин повернул голову. Ноа сидел, уткнувшись подбородком в колени, и его голос звучал отстраненно, почти безэмоционально. Как будто он сообщал погоду. — Кто? — Элайджа. — Ноа дернул плечом. — Я проверял. У него подписки: вся группа, лейбл, какие-то фотографы, его ребята, Джолли, даже Лана. Даже Ник, хотя они не в восторге друг от друга. А меня — нет. — Он помолчал.— Я не знаю, зачем я проверяю. Каждый раз, когда он приезжает, я захожу и смотрю. Может, сегодня? Может, сейчас? Может, он просто забыл? А там пусто. И я думаю: ну конечно, зачем ему на меня подписываться. Мы же шифруемся. Как парочка из шпионского фильма. Словно у нас тут, — он обвел рукой пространство, — пиздец как всё серьезно. Опасно. Под грифом «совершенно секретно». Никто не должен знать. — Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.— А мы ведь и не спали технически. — Он засмеялся — коротко, горько, без капли веселья. — Так, подрочили друг другу целуясь с десяток раз за всё это время. Может, пятнадцать. Я не считал. Нет, считал. Четырнадцать. Он однажды предложил отсосать, но я на полпути как-то... — Ноа, — тихо сказал Кевин. — Четырнадцать раз, — повторил Ноа. — Я помню каждый. Помню, где, когда, при каких обстоятельствах. Помню, что он говорил. Помню, что он ни разу не остался на ночь. Он замолчал. Его пальцы бессознательно теребили край худи. — На что я надеюсь? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Чего я жду? Что однажды он проснётся и поймёт, что я — это то, что ему нужно? Что он разведётся, уйдет от жены, будет со мной открыто, при всех, без этих дурацких тайн? Он поднял на Кевина глаза. В них стояли слёзы, которые почему-то не катились по щекам, а просто собирались в уголках, делая взгляд огромным, влажным, невыносимо открытым. — Забери меня от него, а? Забери из этого ада. Я не хочу больше. Кевин смотрел на него. На этого сломанного, накуренного, абсолютно беспомощного человека, который сидел у холодной стены и просил о спасении с таким видом, будто хотел стакан воды в пустыне. Внутри него что-то оборвалось и понеслось вниз, в темноту, сминая все защиты, все «я не спасатель», все «это не мое дело». Он медленно, очень медленно выдохнул. — Не передумай, — сказал он. Он поднялся, протянул Ноа руку. Тот посмотрел на его ладонь — большую, твердую, испещренную линиями жизни, — и вложил в нее свою дрожащую, длиннопалую руку. Кевин потянул. Ноа поднялся, пошатнулся и на секунду прижался лбом к его плечу. Просто чтобы перевести дух. Просто чтобы почувствовать, что его держат. — Пойдём, — сказал Кевин. — Драматик. Ноа шел, не отпуская его руки. Его шаги были нетвёрдыми, дыхание — сбитым, но он не останавливался. Где-то на полпути к машине он сжал пальцы Кевина так сильно, что кольца больно впились в кожу. — Я не передумаю, — сказал он тихо, в пространство, в темноту, в ночь. — Я устал. Кевин ничего не ответил. Пробуждение было безжалостным. В гостиной кто-то тихо двигался. Звякнула кружка, зашумел чайник. Пахло кофе — свежим, бодрящим, невыносимо жизнеутверждающим. Ноа слышал, как Джолли что-то негромко напевает себе под нос, как Мэтт шуршит пакетом с печеньем. Обычная жизнь. Которая шла своим чередом, пока он тут, в дальнем углу на диване, пытался собрать себя по частям после вчерашнего.Телефон, лежащий на полу рядом с диваном, завибрировал. Ноа потянулся к нему, глянул на экран и почувствовал, как внутри всё оборвалось. Элайджа. Он принял вызов, не успев подумать, нужно ли это делать. — Привет, малыш, — голос в трубке был таким же, как всегда — тёплым, чуть хрипловатым, с неизменной насмешливой ноткой. — Слушай, у меня тут небольшая накладка. По делам надо отъехать, так что к вам попозже. Часа через два-три. Как пойдёт. Вы там как, живы после вчерашнего? — Живы, — ответил Ноа. Его собственный голос прозвучал хрипло, чужеродно. — Нормально. — Ну и отлично. Я быстро, не скучайте. Ноа смотрел на потухший экран и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо разрастается холод. «По делам». Всегда «по делам». Всегда что-то важнее. Всегда кто-то, кто ждёт его там, в настоящей жизни, куда Ноа не было входа. Он был лишь декорацией. — Кто звонил? Он вздрогнул и поднял голову. Кевин стоял в проеме между кухней и гостиной, держа в руках две кружки с кофе. Обычный, спокойный, собранный. Только под глазами залегли тени, выдавая бессонную ночь. — Элайджа, — Ноа сел на диване, запахивая плед. — Задерживается. Кевин кивнул, протянул ему кружку. Ноа взял ее, обхватил ладонями горячий керамический бок, но не отпил. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Кевин. Небрежно, будто между прочим. Но в его голосе Ноа услышал то, что не давало покоя ему самому. — Нормально, — ответил он. Автоматически. Как отвечал всегда.Кевин посмотрел на него — долго, пристально, не отводя глаз. — Сколько ты помнишь со вчерашнего вечера? Ноа замер. Его пальцы сильнее сжали кружку. — Почти всё, — выдохнул он. Голос его дрогнул. — Почти всё, Кевин. Я не настолько обкурился, чтобы отключаться напрочь. Просто... не мог контролировать, что говорю. — Ты помнишь, что говорил? Пауза. Тягучая, как смола. — Да. — И? — И я... — Ноа запнулся, сглотнул, отвёл взгляд. Его уши горели, щеки заливал предательский румянец. — Я помню, что сказал тебе... насчёт Инстаграма. И насчёт... — Он не договорил. Не смог произнести это вслух при свете дня. — Насчёт «забери меня от него», — спокойно закончил Кевин. Ноа зажмурился. Ему хотелось провалиться сквозь землю, сквозь этот диван, сквозь пол. Куда угодно, лишь бы не видеть этих глаз, не слышать этого ровного, неосуждающего голоса. — Да, — выдавил он. — Помню. — Отлично, — сказал Кевин. Он не отвёл взгляд. Не сделал вид, что ничего не было. Не дал Ноа возможности спрятаться в привычном «я пошутил» или «я был не в себе». Ноа открыл глаза и посмотрел на него. В лице Кевина не было ни торжества, ни жалости. Только спокойная, твердая уверенность человека, который принял решение и не собирается отступать. — Давай отменим тусовку, — выпалил Ноа. Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. — Скажу им, что мне хреново после вчерашнего. Намешал пива с травой. Дома еще выпил. Они поверят. Это обычный я. Он говорил быстро, сбивчиво, цепляясь за эту мысль как за спасательный круг. Отмена. Отсрочка. Еще один день, еще одна ночь, ещё немного времени, чтобы притворяться, что всё не так плохо, что он справится сам. — Это просьба или тебе нужен совет? — уточнил Кевин. Его голос звучал ровно, но в нем не было и тени согласия. Ноа моргнул. — Совет, — выдохнул он. Потому что врать Кевину, глядя ему в глаза, было невозможно. Кевин кивнул. Поставил свою кружку на журнальный столик и присел на край дивана, напротив Ноа. Не рядом, не слишком близко — но и не отстраняясь. На расстоянии разговора. — Если совет, — сказал он, — то я считаю, что ты должен сегодня расставить точки над i. Ноа дернулся, как от пощечины. — Что? — Для себя, — продолжил Кевин, не обращая внимания на его реакцию. — Ты должен понять, что ты чувствуешь на самом деле. Не когда ты под кайфом, не когда он рядом и улыбается. А сейчас. Трезвый. Уставший. Честный. И для этого он нужен здесь. — Я не могу, — голос Ноа сорвался на шепот. — Ты не понимаешь... — Понимаю, — перебил Кевин. Жёстко, но без злости. — Я понимаю, что ты по привычке стопроцентно станешь в стойку. Будешь защищать его, оправдывать, делать вид, что ничего не происходит. Потому что это легче, чем признать, что тебе больно. И я не буду заступаться за тебя или вытаскивать тебя из этого дерьма. Ноа смотрел на него, широко раскрыв глаза. Внутри него клокотала буря — обида, страх, отчаяние и где-то глубоко, на самом дне, робкий, едва слышный голос облегчения. — Откуда ты... — начал он и осекся. — Я говорил с Ланой, — спокойно подтвердил Кевин. — Вчера, когда вышел на улицу. Она рассказала мне. — О чём? — Ноа сжал кружку так сильно, что кофе плеснулся через край. — О том, что я знал о жене с самого начала и остался? О том, что я позволял ему всё это годами и до свадьбы, потому что боялся, что иначе он вообще перестанет приходить? Я думал, вы вышли не за этим. Слова вырывались наружу, как вода из прорванной плотины. Он не мог их остановить. Не хотел. — Да, — сказал Кевин. — Об этом. Ноа снова зажмурился. Его дыхание сбилось, стало частым и поверхностным. Он чувствовал, как внутри него поднимается знакомая, липкая волна паники. — Это не её дело, — выдохнул он. — И не твоё. — Ей не всё равно, — возразил Кевин. — Как и мне. Ноа открыл глаза и посмотрел на него. В этом взгляде было столько всего — страх, недоверие, надежда, от которой он отчаянно пытался избавиться. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем тебе это? Я же... я даже не могу обещать, что справлюсь. Что не сорвусь. Что не побегу, когда он позовёт. — Я не прошу обещаний, мне ты ничего не должен, — ответил Кевин. — Я прошу, чтобы ты перестал врать себе. Потому что вчера ты сказал мне правду. Ты сказал, что хочешь, чтобы тебя забрали. Это очень громкие слова, Ноа. Это крик о помощи. Он помолчал. Его взгляд стал мягче, но не потерял своей пронзительной ясности. — Ты не переходящий приз, — тихо сказал он. — Ты не вещь, которую можно передать из рук в руки. И я здесь не для того, чтобы «забрать» тебя у кого-то. Я здесь, потому что... — он запнулся, впервые за весь разговор, потеряв уверенность, — потому что я хочу быть здесь. Но ты можешь вылезти из всего этого только если ты сам будешь знать, чего хочешь. Ноа смотрел на него молча. Внутри него словно что-то дрожало, готовое либо разбиться вдребезги, либо наконец-то встать на место. — И если ты хочешь идти дальше, — закончил Кевин, — то пора начать. С этого разговора. С этого дня. Тишина повисла между ними, тяжёлая и звенящая. Где-то на кухне Джолли с кем-то переговаривался, Мэтт смеялся своей прокуренной хрипотцой. Обычная жизнь текла мимо, не замечая, что здесь, на диване, решается что-то важное. Что-то, после чего уже нельзя будет сделать вид, что ничего не было. Ноа медленно выдохнул. Его пальцы разжались, отпуская кружку с остывшим кофе. — А если я не смогу? — спросил он. — Если я начну, а потом испугаюсь и сбегу? — Тогда ты сбежишь, — пожал плечами Кевин. — И я буду знать, что ты хотя бы попытался. И в следующий раз, когда придёт Элайджа или кто-то ещё, ты вспомнишь, что уже делал это однажды. И, может быть, у тебя получится лучше. Он говорил об этом так просто, так буднично, будто обсуждал расписание репетиций или меню на ужин. И в этой простоте не было равнодушия — было уважение. Он не собирался спасать Ноа. Он давал ему инструменты и верил, что тот справится сам. Ноа вдруг невесело усмехнулся. — На случай драки, — сказал он, — Элайджа пацифист. Кевин посмотрел на него. Секунду его лицо оставалось серьёзным, а потом в уголках губ дрогнула такая же невесёлая, кривоватая усмешка. — Предупреждать об этом надо было до того, как я согласился в это ввязываться, — сказал он. — А теперь поздно. — Поздно, — эхом отозвался Ноа. Они сидели друг напротив друга, разделенные расстоянием вытянутой руки, и это расстояние вдруг перестало иметь значение. Потому что за эти несколько минут произошло что-то важное. Что-то, чему Ноа пока не мог подобрать названия. — Ты прав, — сказал он тихо. — Наверное. Я должен... я должен поговорить с ним. Не знаю, что скажу, но... — Скажешь то, что чувствуешь, — закончил Кевин. — Это единственное, что имеет смысл. Ноа кивнул. В груди у него всё ещё сидел страх, всё ещё было тяжело, но теперь этот страх не парализовал. Он просто был — как данность, как часть процесса. Неотъемлемая, но не смертельная. — Я останусь здесь, — сказал Кевин. — Если захочешь уйти после разговора — я отвезу, куда скажешь или просто покатаемся. Если захочешь остаться — я тоже буду здесь. — Спасибо, — выдохнул Ноа. Это было так мало и так много одновременно. Он не сказал «за что» — и Кевин не спросил. Они оба знали. Какое-то время они просто сидели молча, просто глядя телевизор и Ноа пил кофе. За окном раздался шум подъезжающей машины. Ноа вздрогнул, бросил быстрый взгляд на дверь. — Раньше обещанного, — заметил Кевин. — Да, — Ноа поднялся с дивана. Его ноги дрожали, но он заставил себя стоять прямо. — Он всегда так. Всегда приходит раньше, когда я не прошу его приходить, и опаздывает, когда жду. — Ты справишься, — сказал Кевин и коснулся его плеча. Ноа посмотрел на него. На этого человека, который за короткое время стал для него чем-то большим, чем он мог себе представить. Который видел его разбитым и не отвернулся. Который не обещал спасти, но обещал быть рядом, если понадобится. — Да, — сказал Ноа. — Справлюсь. — И пошел открывать дверь. Дверь открылась, и Ноа увидел Элайджу — того же, что и всегда: улыбающегося, расслабленного, с двумя бумажными стаканами кофе в руках. Он стоял на пороге коттеджа, залитый вечерним солнцем, и выглядел так, будто принадлежал этому свету, этой простоте за окном, этому дню. Выглядел частью внешней лёгкости за порогом. — Привет, малыш, — сказал Элайджа, протягивая ему один из стаканов. — Держи. Ты выглядишь так, будто не спал всю ночь. Ноа взял кофе. Его пальцы сомкнулись вокруг горячего картона, и это движение — автоматическое, привычное — вдруг показалось ему невыносимо фальшивым. — Привет, — ответил он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Элайджа перешагнул порог, огляделся. В гостиной Джолли и Мэтт делали вид, что увлечены завтраком, Лана тихо перебирала какие-то бумаги, Ник сидел в углу с книгой, которую не читал. Кевин стоял у окна, отвернувшись к улице, и его широкая спина была непроницаемой стеной. — Атмосферка что надо, — хмыкнул Элайджа, но в его голосе проскользнула едва уловимая настороженность. — Все такие серьёзные. Я что-то пропустил? — Нам нужно поговорить, — сказал Ноа. Он не планировал этих слов. Они вырвались сами — тихо, но твердо, без привычной неуверенности. Элайджа посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде подозрения, но тут же исчезло, смытое привычной, располагающей улыбкой. — Ну, поговори, — легко согласился он. — Только дай я куртку сниму. — Не здесь, — Ноа мотнул головой в сторону веранды. — На улице. Он развернулся и пошел к выходу, не проверяя, идет ли Элайджа за ним. Он знал, что тот пойдет. Элайджа всегда шёл за ним, когда Ноа делал первый шаг в сторону. В этом и была проблема. Стеклянная дверь веранды мягко скользнула влево, впуская их в залитое солнцем пространство. Ноа остановился у перил, поставил нетронутый стакан с кофе на деревянные перила и обернулся. Элайджа стоял в двух шагах от него, прислонившись плечом к косяку. Его поза была расслабленной, но глаза — чёрные, цепкие — внимательно следили за каждым движением. — Что случилось? — спросил он без предисловий. В его голосе не было привычной насмешки. Ноа смотрел на него. На этого человека, который когда-то спас его — вытащил из темноты, показал, что мир не ограничивается болью и страхом. Который смешил его до слёз, обнимал как в последний раз и никогда не просил ничего взамен. Который потом, год за годом, приходил и уходил, как волны, оставляя после себя только следы на песке. — Ты не подписан на меня в Инстаграм, — сказал Ноа. Элайджа моргнул. Этого он явно не ожидал. — Что? — Ты не подписан на мой аккаунт, — повторил Ноа. — На всех подписан. На Джолли, на Мэтта, на Ника, на лейбл, даже на Лану. А на меня нет. — Бестолковый, я... — Элайджа провел рукой по лицу и хохотнул, — ...я просто не пользуюсь им, ты же знаешь. Я там почти не сижу, только делаю посты для промо и выкладываю что-то по делу. — Ты пользуешься, — возразил Ноа. — Я вижу, как ты лайкаешь фотографии Райана. И Дэвиса. И даже Фолио, хотя Фолио выкладывает только свои барабаны. — Он сглотнул. — Ты просто не хочешь этой неудобной активности. Элайджа молчал. Его лицо, обычно открытое и живое, стало непроницаемым. — Это из-за вчерашнего? — спросил он наконец. — Ты перекурил, малыш, вот и лезут в голову всякие... — Не называй меня так, — перебил Ноа. Голос его дрогнул. — Только не сейчас. Элайджа замолчал. Впервые за все годы их знакомства он выглядел растерянным. — Я устал, — сказал Ноа. Ему приходилось выдавливать из себя каждое слово, и они давались с трудом, как заноза, которую вытаскивают из глубокой раны. — Я устал быть твоей тайной. Я устал ждать, когда ты позвонишь, и делать вид, что мне всё равно, когда ты не звонишь. Я устал считать, сколько раз мы... — он запнулся, сжал пальцы в кулаки. — Четырнадцать. Ты знаешь, что я считал? Четырнадцать долбанных раз. И каждый раз ты уходил. Каждый раз. — Ноа, — Элайджа шагнул к нему, протянул руку, — давай не сейчас... — А когда? — Ноа отшатнулся. — Когда ты в следующий раз приедешь? Через полгода? Через год? Когда твоя жена снова уедет к родителям и тебе станет скучно? Воздух между ними зазвенел. Элайджа замер, его рука повисла в пустоте. — Ты знаешь о ней, — тихо сказал он. — Всегда знал, — ответил Ноа. — С самого начала. Ты никогда этого не скрывал. И я думал... я убедил себя, что это нормально. Что я могу быть просто кем-то, с кем тебе хорошо, когда тебе плохо или скучно или что-то ещё. Что мне достаточно того, что ты даешь. Я даже про ребенка знаю! Знаю, что вас теперь трое! Поэтому ты и пропал. Мог бы и сам сказать. Но ты не стал. Это глупо. Он замолчал глядя мимо лица Элайджи. — Да к чёрту. Потом я понял, что мне не достаточно, — сказал он. — Мне нужно больше. Я хотел, чтобы ты выбирал меня. Не на час, не на вечер, не на время между её командировками. А вообще. И я хотел, чтобы об этом знали. Чтобы ты не прятал телефон, когда я рядом. Чтобы ты подписался на меня в этом дурацком Инстаграм и не боялся, что кто-то спросит, кто я тебе. Поэтому я и поцеловал тебя на сцене тогда. Чтобы не оставить никому сомнений. Чтобы ты не мог отвертеться. А ты был пьян, и тебе было похуй. Это было достаточно весело?! Элайджа слушал его, не перебивая. Его лицо было серьезным, в глазах не осталось и следа привычной насмешки. — Я не могу, — сказал он. — Ты знаешь, что не могу. — Знаю, — кивнул Ноа. — Поэтому я не прошу тебя выбирать. Я просто говорю тебе, что и я больше не могу так. И не хочу. — Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки и медленно разжал пальцы. — Спасибо тебе, — тихо сказал он. — За всё. За то, что вытащил меня тогда. За то, что верил в меня, когда я сам в себя не верил. За смех и за дурацкие шутки, и за то, что ты всегда был рядом, когда мне казалось, что я один в толпе. — Ноа поднял глаза.— Но это было тогда. А сейчас — сейчас у меня есть другие люди, которые рядом. И я хочу... я хочу попробовать жить по-другому. Не ждать. Не надеяться на то, что однажды всё изменится. Просто жить. Элайджа смотрел на него долго, очень долго. Его лицо ничего не выражало, но Ноа видел, как дёрнулся кадык на его шее, как сжались челюсти. — Что ж. Я заметил. Он — полностью твой типаж. Только проблем явно меньше, — сказал он с полным пониманием ситуации. Ноа не ответил. Он просто смотрел на него — спокойно, без вызова, без мольбы. Элайджа усмехнулся. Горько, без прежней легкости. — Зря я тогда не подписался, — сказал он. — Из-за какой-то дурацкой предосторожности. Думал, так проще. Никаких лишних вопросов, никаких объяснений. А теперь все думают наоборот. Иронично. — Он помолчал. — Я никогда не хотел сделать тебе больно. — Я знаю, — ответил Ноа. — Ты просто не думал, что мне может быть больно в принципе. Потому что я всегда улыбался. — Ты всегда улыбался, — эхом повторил Элайджа. Он провёл рукой по лицу, глубоко вздохнул.— Что теперь? — Ничего, — Ноа покачал головой. — Ничего не надо делать. Просто... иди жить свою жизнь. А я поживу свою. Однажды мы опять встретимся на сцене или за кулисами. Только мне уже не будет хреново. Элайджа кивнул. Медленно, словно во сне. — Ты хороший, Ноа, — сказал он, невесело улыбнувшись. — Ты всегда был хорошим. Слишком хорошим для меня. — Это не соревнование, — ответил Ноа. — Кто лучше, кто хуже. Просто несовместимость. Они стояли на веранде, разделенные солнечным светом и невидимой стеной, которая выросла между ними за эти несколько минут. Обычная жизнь текла своим чередом, и она не остановилась, чтобы погоревать о конце эпохи. — Мне пора, — сказал Элайджа. Он поправил куртку, которую так и не снял, и посмотрел на Ноа в последний раз. — Береги себя, слышишь? Я буду идти по следу. — Ты тоже береги, — ответил Ноа и отвернулся. Элайджа ушёл. Его шаги зазвучали по деревянному полу веранды, а потом стихли в на улице. Хлопнула входная дверь, и за окном взревел мотор отъезжающей машины. Ноа стоял у перил и смотрел, как тают в воздухе выхлопные газы. — Ты как? — спросил тихий голос за спиной. Ноа обернулся. Кевин стоял в дверном проёме веранды, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было спокойным, но в глазах застыл вопрос. — Нормально, — ответил Ноа. — Впервые за долгое время — нормально. Кевин кивнул. Он просто стоял рядом, молчаливый и надёжный, как та стена, к которой можно прислониться, когда устал держаться сам. — Кофе остыл, — заметил он, кивая на нетронутый стакан на перилах. — Да, — Ноа взял стакан, покрутил в пальцах. — Выльешь? — Сварю новый, — Кевин протянул руку. — И принесу. Ноа отдал ему стакан. Их пальцы на секунду соприкоснулись — быстрое, теплое касание, от которого у Ноа пошли мурашки. — Кевин. — М? — Я не передумаю и не пойду обратно. — Ноа посмотрел ему прямо в глаза. Кевин замер. На его лице мелькнуло сдержанное облегчение человека, который боялся поверить и наконец позволил себе эту роскошь. — Я знаю, — сказал он. — Вижу. Он ушёл на кухню за горячим кофе, а Ноа остался стоять на веранде, подставляя лицо холодному вечернему солнцу. Внутри него было тихо. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли он быть с Кевином тем, кем никогда не был ни с кем — до конца открытым, честным, беззащитным. Не знал, хватит ли у него сил не сбежать, когда станет страшно, когда демоны снова начнут шептать, что он недостаточно хорош, что его бросят, что одиночество — единственно возможный исход. Не знал как поговорить с Кевином о них самих. Говорить об Элайдже было куда проще. — Ноа, — позвал Кевин из гостиной. — Кофе готов. Ноа улыбнулся — тёплой улыбкой, полной облегчения — и пошел на голос. Кевин протянул ему горячий стакан. Их пальцы снова встретились. Они оба задержали это прикосновение. — Спасибо, — тихо сказал Ноа. — Пожалуйста, — ответил Кевин. Оба понимали, что это был диалог не о кофе.