Sad Smoke

Элайджа втащил его за угол без церемоний — схватил за запястье и потянул, будто боялся, что Ноа передумает, сбежит обратно в душный зал, к теплу и людям. Ноа позволил увести себя. Позволил, потому что за этим чёртовым поворотом, когда дело касалось Элайджи, всегда было что-то, чему он не умел сопротивляться. Свет из окна закусочной падал на Элайджу, выхватывая из темноты резкие, такие знакомые черты его лица. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и курил, запрокинув голову, выпуская дым в тёмное небо. В этом жесте было что-то небрежно-красивое, что-то, от чего у Ноа всегда перехватывало дыхание. «У тебя потрясающий голос. Ты вообще понимаешь, какой ты талантливый?» — прозвучало в голове Ноа эхо воспоминания. Никто никогда не говорил ему таких слов в юности. Никто никогда не смотрел на него так — с восхищением, смешанным с чем-то более глубоким, почти собственническим. — Соскучился? — выдохнул Элайджа, прижимая его спиной к холодной кирпичной стене. Это не было объятием. Это было что-то другое — привычное, годами отточенное движение, в котором Ноа всегда чувствовал одновременно защиту и опасность. Элайджа не давил, не сжимал, не доминировал — он просто стоял близко, очень близко, создавая иллюзию убежища. Ноа закрыл глаза. Сопротивляться этому было невозможно — слишком много раз это повторялось, слишком глубоко въелось в подкорку. Тепло чужого тела, близость дыхания, уютная темнота зажмуренных век. Он чувствовал, как внутри него что-то откликается — старая привычная боль, замешанная на таком же старом, привычном удовольствии. — О чем задумался? — спросил Элайджа, делая шаг ещё ближе. Ноа смотрел на него и видел одновременно всё: ту первую встречу, их разговоры до утра, объятия, в которых он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. И потом — месяцы тишины, его жена, о которой Элайджа говорил с той же теплотой, с какой говорил с Ноа, и это было невыносимо. И снова встречи, вспышки, надежда, что в этот раз все будет по-другому. И разочарование. Снова и снова и снова. — Думаю о том, сколько раз мы вот так стояли, — ответил Ноа. Голос его звучал ровно, но внутри все дрожало. — В разных ситуациях, в разное время года. Ты куришь, я смотрю. Всегда одно и то же. — И что же? — Элайджа склонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то, но тут же погасло. — Что это всего на вечер, — тихо сказал Ноа. — Или на два. Элайджа молчал. Он не отрицал, не оправдывался. Он просто смотрел на Ноа своими чёрными, бездонными глазами, и в этом взгляде было столько всего — вина, нежность, бессилие что-либо изменить. — Ноа... — Знаю, — перебил Ноа. — Я всё знаю. Знаю, что всё честно. Не бери в голову. Меня устраивает. Элайджа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня — резкие скулы, тёмные провалы глаз, линия губ, которую Ноа знал так хорошо, что становилось тошно. — Держи, — он протянул сигарету, уже наполовину выкуренную. Их пальцы соприкоснулись. Ноа поднёс ее к губам, затянулся, в надежде остановить хоровод мыслей. — Хороший вечер — сказал Элайджа, забирая сигарету обратно. — Хороший, — на автомате выдохнул Ноа вместе с дымом. Они курили молча, передавая сигарету из рук в руки. Ладонь Элайджи лежала на стене рядом с головой Ноа — не касаясь, но создавая невидимый кокон. Второй рукой он иногда поправлял воротник его худи, убирал волосы с лица — мелочи, от которых у Ноа каждый раз сжималось сердце. — Ты похудел, — сказал Элайджа. Не спросил — утверждал. — Тур. — Тур, — эхом повторил тот. — Всегда тур. Ты как в этом выживаешь? Мы столько не катаем. Куда нам. — Не знаю, — честно ответил Ноа. — Просто выживаю. Элайджа посмотрел на него долгим странным взглядом. В темноте его глаза на миг показались совсем бездонными, без зрачков, без дна. — Я тоже скучал, — вдруг сказал он. — Сильнее, чем думал. Ноа молчал. Он смотрел на его губы, на то, как они двигаются, произнося эти слова, и чувствовал, как привычный, годами выстроенный мир внутри него начинает шататься. Это было похоже на дежавю — сотни раз он стоял вот так, в темноте, слушая эти слова, и каждый раз верил. Каждый раз позволял себе поверить, что в этот раз все будет иначе. — Как она? — спросил Ноа. Спросил, потому что должен был. Потому что без этого вопроса их разговор был бы ненастоящим. Элайджа дёрнул плечом. — Нормально. Работает много. — Он помолчал. — Мы редко видимся в последнее время. «В последнее время». Ноа знал, что это значит. Что она уезжает, что у Элайджи появляются свободные вечера, что он снова начинает искать — не утешения, нет. Просто знакомого тепла. Просто того, кто всегда ждёт. — Поэтому ты здесь? — спросил Ноа. В его голосе не было обвинения. Только усталость. Элайджа посмотрел на него. Медленно, очень медленно, провел пальцем по его скуле — от виска до подбородка. — Я здесь, потому что хотел тебя видеть, — сказал он. — Всегда здесь, потому что хочу тебя видеть. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Ноа. И это было правдой. Он знал. Знал, что Элайджа не врёт. Что он действительно хочет его видеть — искренне хочет. Что в эти моменты он принадлежит ему целиком, без остатка. Проблема была в том, что между этими моментами были другие — дни, недели, месяцы тишины, когда Ноа оставался один. — Ты чего такой грустный? — Элайджа склонил голову набок, вглядываясь в его лицо. — Что-то случилось? «Многое. И у этого многого есть имя, — подумал Ноа. — Многое и, вроде бы, ничего. Все по-прежнему. Я не понимаю, что делать». — Устал, — ответил он. — Концерты, переезды, бессонница. — Мой бедный малыш, — Элайджа улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Ноа становилось тесно под рёбрами. — Хочешь, я тебя обниму? Ноа молчал. Секунду. Две. Внутри него боролись два человека: один, отчаянно желавший забыться, и другой — новый, робкий, только начинающий понимать, что эта близость — не спасение, а ловушка. — Не стоит, — сказал он, наконец. — Фанаты у входа, увидят. Элайджа понимающе кивнул. Ни тени обиды, ни разочарования. Он всегда понимал. Всегда принимал правила игры, которые сам же и установил. — Тогда просто постоим, — предложил он. — Просто постоим, — эхом согласился Ноа. Они стояли в темноте, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. Элайджа курил, Ноа смотрел, как тает в воздухе дым и думал о людях внутри, которым не нужно было прятаться по углам. — Элайджа. — М? — А если бы мы встретились по-другому? Элайджа повернул голову. Его лицо в темноте было серьезным, почти печальным. — Не знаю, малыш, — ответил он честно. — Я никогда не думал об этом. Ноа кивнул. Этого ответа он и ожидал. Элайджа всегда просто брал то, что дают, и не задавал вопросов. В этом была его сила и его слабость. Элайджа докурил, бросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас. Повернулся к Ноа, и на его губах заиграла та самая улыбка — тёплая, чуть ленивая, всегда предвещающая что-то. — У меня есть кое-что, что точно смоет эту печаль в твоих глазах, — сказал он, чиркнув зажигалкой, и сунул свободную руку в карман куртки. Ноа, безнадёжно вдохнув, закатил глаза. Косяк уже тлел в пальцах Элайджи, когда Ноа протянул руку, чтобы взять его. Он уже почти коснулся — кончики пальцев зависли в миллиметре от тёплой бумаги, — но в последнюю секунду замер. Что-то внутри него, маленькое и упрямое, сжалось в тугой комок сопротивления. — Не хочешь? — Элайджа поднял бровь. В его голосе не было осуждения — только лёгкое, почти ленивое любопытство. — Не похоже на тебя. Ноа смотрел на косяк и видел в нём не просто траву. Он видел четыре месяца. Четыре грёбаных месяца, когда он не курил. Когда Джолли выходил на балкон в любую погоду, чтобы не дразнить его запахом. Когда Лана прятала сигареты по ящикам, а Ник молчаливо одобрял каждый прожитый без дыма день и бросил за компанию с ним. — Я... — начал Ноа и запнулся, не зная, что сказать дальше. Элайджа смотрел на него с тем особенным выражением, которое Ноа знал слишком хорошо. В этом взгляде смешивались тепло и насмешка, нежность и превосходство. Это был взгляд человека, который знал его вдоль и поперёк. Который имел право на эту близость — или Ноа сам дал ему это право годами молчаливого согласия. — Трусишь? — спросил Элайджа, и в его голосе проскользнула дразнящая нотка. — Мой храбрый малыш трусит? — Я не трушу, — ответил Ноа. Голос прозвучал глухо. — Я просто... не уверен. — В чём? «В себе, — подумал Ноа. — В том, кем я становлюсь рядом с тобой. В том, смогу ли остановиться». Элайджа сделал еще одну затяжку. Глубокую, долгую — до самого дна легких. Дым наполнил его рот, щёки слегка раздулись, глаза сузились в предвкушении. Через какое-то время он выдохнул. Они оба стояли в молчании. Здесь, за углом, время текло иначе — вязко, тягуче, как патока. — Неважно, — выдохнул Ноа. — Давай. Он снова неуверенно потянулся к косяку, но Элайджа вдруг убрал руку. Движение было быстрым, почти неуловимым — его ладонь легла на челюсть Ноа, пальцы сомкнулись на подбородке, чуть сдавливая, потянув его голову вниз и заставляя приоткрыть рот. — Эли, что ты... — Ноа дёрнулся, но хватка была мягкой и непробиваемой одновременно. Не болезненной, но не оставляющей вариантов. Элайджа шагнул ближе. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Ноа — глаза, в которых плясали отблески тусклого фонаря, он снова улыбался. — Расслабься, — прошептал он. — Я помогу. Он затянулся сам. Глубоко, медленно, глядя Ноа прямо в глаза. Кончик косяка ярко вспыхнул в темноте, освещая его резкие скулы, тёмные брови, линию челюсти, которую Ноа касался губами столько раз. Ноа замер. Его тело отключилось, застыло в ступоре между бегством и подчинением. Он смотрел в эти приближающиеся глаза — хитрые, бездонные, манящие — и не мог пошевелиться. А потом Элайджа выдохнул. Дым хлынул в рот Ноа — тёплый, горьковатый, плотный. Заполнил горло, лёгкие, проник в каждую клетку знакомым, одуряющим туманом. Это было так интимно, так непозволительно близко, так... привычно. Годы отозвались в теле судорогой. Сотни раз это повторялось — в гримёрках, в машинах, в тёмных углах фестивалей. Элайджа всегда курил первым, а потом делился этим дымом, как поцелуем. Как общей тайной. Как обещанием. Элайджа не отпускал его подбородок, не давал отстраниться, пока дым не проник в лёгкие, не смешался с воздухом, не стал частью его самого. Ноа закашлялся — рефлекторно, не контролируя себя. Глаза защипало, на ресницах выступила влага. Он отшатнулся, вжимаясь спиной в холодную кирпичную стену, и жадно хватал воздух ртом. Элайджа смотрел на него снизу вверх — и улыбался. Той самой улыбкой, которая когда-то казалась Ноа спасением, а теперь... а теперь он не знал, чем она была. — Вот так, — тихо сказал Элайджа. — Теперь лучше? Ноа чувствовал, как дым растекается внутри, размывая границы, притупляя остроту. Голова становилась ватной, мысли — тягучими и медленными. Где-то на периферии сознания билась тревога: «Это неправильно. Ты не хотел. Ты собирался сказать "нет"». На смену мыслям пришло размытое, мягкое, всепрощающее состояние, в котором границы стираются, а решения перестают иметь значение. — Лучше, — выдохнул он. И ненавидел себя за этот ответ. Элайджа улыбнулся — довольно, удовлетворённо. Его пальцы всё ещё сжимали челюсть Ноа, большой палец гладил скулу. — Я же давно говорю. Мы всегда умели делать друг другу лучше. Он не убрал руку, но отступил на шаг. Снова затянулся, снова выпустил дым в темноту. Снова протянул косяк Ноа. Тот рефлекторно повторил. Он стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как по телу разливается привычная, обволакивающая теплота. — Ты всё время в своей башке, — продолжил Элайджа, убирая руку с его лица и проводя пальцами по волосам — ласково, успокаивающе. — А надо быть здесь. Помнишь, как раньше? Ноа помнил. Он помнил всё. Элайджа снова придвинулся ближе, прижимаясь бедром к его ноге. Его руки нашли талию Ноа — привычно и бесцеремонно. Он приподнялся, касаясь губами щеки, шепча в кожу: — Мы же всегда были классными вдвоём. Особенно когда курили. Помнишь тот раз в гримёрке? Ты смеялся так, что не мог остановиться, а я пытался напоить тебя водой, и ты пролил всё на меня же? Ноа помнил. Это было три года назад. Один из лучших вечеров в его жизни. Так классно. Так просто. Никаких проблем. — Помню, — выдохнул он. — Или когда мы сидели на крыше отеля и смотрели на огни, и ты сказал, что никогда не видел город таким красивым? — Помню. — Это было хорошо. Нам было хорошо. И сейчас будет. — Элайджа чуть отстранился, заглядывая ему в глаза. — Просто доверься мне, малыш. Ноа смотрел на него. На этого человека, который знал его тёмным, сломанным, никчемным — и все равно был рядом. Который ни разу не попросил ничего взамен — только это. Эти моменты. Как он мог отказать? — Я доверяю, — услышал Ноа свой голос. Чужой и далекий. Элайджа снова улыбнулся — широко, искренне, счастливо. И поцеловал его в уголок губ — легко, почти невесомо. Привычно. — Вот и умница, — прошептал он. — А теперь пойдём к твоим фанатам. Ты им нужен. Он взял Ноа за руку и потянул к свету. Ноа шёл за ним, как зачарованный, чувствуя, как дым и тепло разливаются по телу, заглушая внутренний голос, который всё ещё пытался кричать. На углу, перед тем как выйти из темноты, он обернулся. Там, в глубине переулка, осталась стоять та его часть, которая хотела сопротивляться. Которая помнила про четыре месяца. Которая думала о Кевине. — Ты идёшь? — окликнул Элайджа.Ноа моргнул. Образ растаял. — Иду, — ответил он и шагнул следом. Фанаты окружили их мгновенно — смех, вспышки, вопросы, автографы. Ноа улыбался, шутил, обнимался на камеру, и это было легко — дым все еще плыл в крови, смазывая реальность, делая ее мягкой и податливой. Где-то там, в шумном зале его ждал Кевин. Ноа знал это. И знал, что когда их взгляды встретятся, Кевин всё поймет. Всё увидит. И от этого знания внутри разливалась невыносимая, тоскливая горечь. Но сейчас — сейчас он шёл за Элайджей. Потому что так было всегда.