Не интересно

— Шепните. Парень в смешной прямой шляпе консьержа заговорщицки наклоняется и произносит некий непереводимый французский мат. Французским матом оказывается театр Фоли-Бержер. Пока мать бежит вперёд, подобрав тяжёлые юбки, Шерлок со странным трепетом оглядывает золотые перила. Он ведёт по ним рукой, вверх, к тёплому свету блестящей люстры, вот-вот норовящей упасть на голову. Позолоченные ступени, узорчатый потолок, фигуристые чёрные скульптуры женщин — в этом месте всё кричит о роскоши и бесконечных деньгах. И где-то здесь бродит отец. Кошмарная, крамольная мысль — а не всегда ли он занимался именно этим? Где он был все эти годы, пока мать развлекала своими психозами врачей, а Майкрофт выгрызал должность в правительстве? Пил, наслаждался опиумом и разглядывал блестящих каменных женщин? Нет, конечно, отец не мог так поступить. Вот только Шерлок ловит восхищённый взгляд Джеймса, и уверенность его с каждой секундой всё тает. Он вздыхает и догоняет мать быстрым шагом. Шерлок — ищейка. У ищеек прекрасный нюх и острый взгляд, они быстро ориентируются на местности и до последнего преследуют цель. Но ищейки полезны на охоте, в открытом пространстве. А здесь? Оглушительная музыка мешается с громким женским хохотом, отскакивает от стен, заливается в уши — толпам мужчин в дорогих костюмах. И — лопается где-то в мозгу у Шерлока, аневризмой. Он неловко улыбается толкнувшей его в порыве яростного танца даме, уворачивается от второй, третьей, пока Джеймс не ловит его за локоть и не уводит в сторону. Шерлок поворачивается снова, открывает рот, но Джеймса уже след простыл, и мать весёлым тоном врывается в какофонию звуков: — Дорогой, мне жаль, что тебе приходится торчать тут со своей мамой... А Шерлоку не жаль! Почти. Ему жаль, что приходится торчать тут вообще со всеми, кто здесь сейчас находится, ведь они мешают первостепенной задаче — найти отца. — Всё в порядке. НЕТ! Но он отворачивается, уводит взгляд в потолок, и сосредотачивается на звуке музыки, отсеивая голоса в сторону. С потолка сыплются золотые хлопья, мир готовится расплыться в фантазийные чертоги разума, и снова — Джеймс — треск, — это он разбивает стакан об пол, и бодро, воодушевлённо заключает: — Ох, наконец-то я нашёл своё место! И как-то так, наверное, однажды заключил и отец. Шерлок возвращается в кричащую реальность, чтобы неприязненно поморщиться и бросить взгляд на осколки под ногами. — Своё место ты нашёл в пристанище роскошной буржуазии? — А, что? Неважно, он не услышал — занят был протечкой слюней на задравшиеся юбки. Дама со сцены соблазнительно ему подмигивает, продолжая танцевать и кружиться, и Джеймс во всю уже пушит хвост, готовый сам к ней в танце присоединиться. — Говорю, ты на удивление быстро забыл, зачем мы сюда пришли. Чтобы он услышал, приходится подойти ближе, и вот они уже вдвоём смотрят на одну и ту же красавицу с голыми ногами. Джеймс хмыкает, кладёт широкую ладонь Шерлоку на плечо, встряхивает. — Разве не в этом прелесть нашего расследования? Улики заводят в самые неожиданные места, к самым неожиданным людям... Кто я, чтоб противиться их звенящему зову? Она красивая, пышная, с округлой грудью и тощей голенью. Чёрные волосы, густые брови, экспрессивное лицо... Шерлок вполоборота отвечает, понизив голос: — Heureux au jeu, malheureux en amour. Аккуратнее, я так и без тебя дело раскрою. Он не отрывает глаз от сцены, но чувствует, что теперь Джеймс смотрит на него — с той характерной сопернической неприязнью, с которой он ругал его детективу из Скотланд-Ярда. Приятно. И музыка уже не такая мерзкая, не такая громкая и неуклюжая, и представлением Шерлок уже почти наслаждается — не тем, конечно, что на сцене, а прямо под боком. Стекло хрустит у Джеймса под ногами, пока он скрипит зубами. — Пока ты стоишь здесь, дело не двигается ни у одного из нас. Правда, Шерлок не спорит. Жар кабаре забирается под рубашку, он ослабляет галстук. — Тогда я уйду. Но он, конечно, остаётся на месте, и теперь поворачивается к Джеймсу лицом. Тот смотрит немного снизу вверх, прищурившись, а потом снова растягивает губы в ухмылку. — Тебе правда не интересно? Никак не можешь оторваться от своей китайской принцессы? — Нет. Что тут ещё пояснять? Видимо, есть что, раз Джеймс продолжает: — Посмотри на неё. И кивает носом на дальнюю танцовщицу. Бледная, со светлыми волосами, необычная для современной моды. — Ты любишь белых ворон. Что скажешь? — Нет. — Видишь, как она двигается? Как цапля, изящная, тонкая, как её вообще сюда взяли? Совсем не похожая на остальных. Прямо как ты. Ничего, не тянет? Шерлоку кажется, что он должен что-то услышать в этой фразе, почувствовать, но в голове совершенно пусто — там только голос Джеймса и музыка, барабанящая каблуками. — Она красивая. Не краше, чем загадка, ради которой мы сюда и пришли. — Хм. А вон та? Джеймс берёт его уже за оба плеча и настойчиво разворачивает в другую от сцены сторону. Среди десятков женщин ни одна не выделяется ни нарядом, ни внешностью, и они смазываются в одну сюрреалистичную картинку. Шерлок косит взгляд на Джеймса, щекой почти прижавшегося к его щеке, подбородком лежащего на плече — это кажется почти неприличным, но точно не в Фоли-Бержер. — Какая? Джеймс кивком указывает, и Шерлок смотрит послушно туда — где такой же полураздетый мужчина манерно выгибается навстречу обладателю пиджака. Кладёт руку на щёки, оценивает, говорит неразборчивое, но безусловно — не является женщиной. И тоже не вызывает никаких ощущений, кроме недоумения. — С чего мне должно здесь нравиться? Здесь душно, шумно, многолюдно, и здесь бродит мой отец, возможно убивший... — Ш. Джеймс прикладывает ладонь к его рту. И Шерлок замолкает от неожиданности. Пока нерадивый "друг" бегает глазами по лицам, ищет "то самое", что может понравиться Шерлоку, Шерлок задерживает дыхание, борясь с кипящим внутри возмущением. Голова разгорается почти до боли, с шумом, стук каблуков больше не слышен за оглушающим стуком сердца. Пальцы Джеймса лежат на губах, и даже не лежат — он их прижимает, намеренно или нет прикладывает к действию минимальную силу, нужную, чтобы... чтобы... Чтобы что? Чтобы воздух из лёгких Шерлока мог вырваться только через нос? Система охлаждения тела нарушена, и в моменте мир снова разъезжается, затихает, уплывает в неведомые дали. Теперь Шерлок и Джеймс одни посреди театра. На них никто не смотрит, и никто не смеётся мерзким гогочущим смехом. Теперь Джеймс смотрит... ему больше некуда смотреть, кроме как на Шерлока — Шерлок чувствует его взгляд, оценивающий и собственнический. Таким взглядом Джеймс присваивает себе бутылки дорогого алкоголя. И Шерлок хочет приоткрыть рот, чтобы попросить его прекратить, но малейшая попытка двинуться вспыхивает постыдным удовольствием. Губами он чувствует шершавую поверхность пальцев. Щекой — горячее дыхание Джеймса. Спиной — его прижатое подтянутое тело, сквозь слои пиджака, галстука, рубашки. А головой — невысказанный Джеймсом вопрос: — А я? Как тебе я? И он надавливает пальцами, не давая ответить. Проводит подушечкой указательного по зубам, касается языка, аккуратно, исследуя. Он всегда осторожный, осмотрительный, и, безусловно, совсем не глупый — ему не нужно прямое подтверждение, когда он видит знаки. И Шерлок... тоже видит знаки... Он резко захлопывает рот, и музыка возвращается. Джеймс показывает на кого-то ещё, но Шерлок его уже — не слушает? не слышит? Он мотает головой, вырывается из тёплого касания, мотает головой, извиняется, мотает головой и куда-то уходит, в толпу, толкается через бесконечных женщин, мужчин, женщин, мужчин. Всё перед глазами кружится, а на языке сухо, от противного приятного ощущения. Ищейка. Шерлок ищейка. Он до последнего преследует цель. Так почему его цель вдруг изменилась, стоило Джеймсу замолчать на долю секунды? У него дела. Плохие, ужасные дела. Их надо делать. Шерлок ищет мать. — Бонжур. Лицо ангела... НЕТ.