Правило одного метра

Прошла неделя с того дня, как они впервые сели на крыше. Эррор и Инк встречались там почти каждый вечер — после пар, когда солнце уже клонилось к закату и тени становились длинными. Светловолосый приходил с новыми рисунками на руках — поверх старых шрамов расцветали пауки, звёзды, абстрактные пятна. Темноволосый приносил термос с чаем и два пластиковых стаканчика. Они пили, глядя на город, и говорили о том, о чём не говорят с другими. — Ты сегодня не рисовал, — заметил Эррор, глядя на чистые бинты Инка. — Только спираль. Одну. — Не хотелось, — пожал плечами светловолосый. — Руки болели. Вчера была плохая ночь. — Снился Дрим? Инк кивнул, не поднимая глаз. Он теребил край бинта на левом запястье — там, где вчерашняя царапина ещё не зажила. — Он стоял в дверях и улыбался. Сказал: «Ты никуда не денешься. Я всегда буду с тобой». Я проснулся в три часа и хотел взять лезвие. Но вспомнил про маркер. Нарисовал спираль — одну, самую большую, от запястья до локтя. Потом ещё одну. Потом ещё. Рука стала чёрной. Я смотрел на неё и думал: «Это не кровь. Это краска». И почему-то стало легче. — Ты молодец, — сказал темноволосый. — Серьёзно. Ты выбрал маркер вместо лезвия. Это победа. — Какая же это победа? — горько усмехнулся Инк. — Я всё равно хотел резать. Просто испугался, что ты узнаешь и расстроишься. — И это нормально. Иногда мы не делаем глупостей не потому, что не хотим, а потому что не хотим расстраивать тех, кто рядом. Это тоже работает. Эррор отставил стаканчик и полез в рюкзак. Достал оттуда новую упаковку бинтов — широких, эластичных, с мягким краем. Потом маленькую баночку заживляющей мази и пачку ватных дисков. — Я купил это сегодня в аптеке, — сказал он, кладя покупки между ними. — Не для того, чтобы ты резал чаще. А для того, чтобы, если сорвёшься, раны заживали быстрее. И ещё… Он вытащил из кармана три маркера — чёрный, синий и красный. — Держи. Чёрный закончился? У тебя на руках уже почти нет места. Инк посмотрел на маркеры, потом на Эррора. Губы его дрогнули. — Ты… правда купил мне маркеры? — Ага. В том же магазине, где бинты. Продавщица спросила, для рисования ли. Я сказал «да». Не соврал. Светловолосый взял синий маркер, покрутил в пальцах, отвинтил колпачок. Понюхал — пахло спиртом и чем-то сладким. — Можно я нарисую на тебе? — спросил он. — Не сегодня, но в следующий раз. Хочу попробовать новый цвет. — Рисуй, — разрешил темноволосый. — Только не на лице. И спроси разрешения, прежде чем дотронуться до руки. — Конечно. Правило одного метра. Они замолчали. Где-то внизу сигналила машина, лаяла собака, кричали дети. А здесь, на крыше, была тишина, нарушаемая только шёпотом ветра. — Эррор, — сказал Инк, не глядя на него. — А ты когда-нибудь… после того случая… пытался причинить себе боль? Темноволосый долго молчал. Потом снял левую перчатку и показал внутреннюю сторону запястья. Там, под шрамом от ожога, виднелись тонкие белые линии — почти незаметные, но если присмотреться… — Да, — сказал он просто. — Первые месяцы. Я резал вот здесь, где не видно. Не глубоко, но больно. Каждый раз, когда вспоминал их смех. Потом перешёл на резинки. Потом на счёт. А потом просто перестал. Не потому, что стало легко. Потому что понял: я не хочу давать им власть над собой. Каждый порез — это их победа. Они хотели, чтобы я уничтожил себя. Я не стал. Инк смотрел на белые линии на коже темноволосого, и его собственные руки перестали дрожать. — А ты не боишься, что я когда-нибудь зайду слишком далеко? — спросил он. — Что однажды порежу вены и не успею позвонить? — Боюсь, — признался Эррор. — Каждый раз, когда ты не приходишь на крышу, я думаю об этом. Но я не могу запретить тебе. Не могу запереть тебя в комнате. Могу только быть рядом и напоминать, что ты не один. — Ты странный, — повторил Инк свою любимую фразу. — Все отворачиваются от таких, как я. А ты покупаешь мне маркеры. — Потому что я такой же, — ответил брюнет. — Меня тоже отталкивали. Друзья, знакомые, даже родственники. «Не ной», «будь мужиком», «сам виноват». А потом пришёл психолог и сказал: «Ты не виноват». И мир перевернулся. Я хочу, чтобы ты тоже это услышал. Не от меня — от себя самого. Но если я могу помочь тебе услышать это чуть раньше — я помогу. Светловолосый спрятал лицо в коленях. Плечи его вздрагивали — он плакал без звука, как умеют плакать только те, кто привык страдать в одиночестве. Эррор не двинулся с места. Не похлопал по спине, не сказал «не плачь». Он просто сидел на своём метре и ждал. Через несколько минут Инк поднял голову. Глаза его покраснели, но в них появилось что-то новое — не надежда, нет, до надежды было ещё далеко. Скорее, усталое облегчение. — Можно я заберу бинты сейчас? — спросил он. — Конечно. Они твои. Инк аккуратно сложил упаковки в свой рюкзак. Маркеры положил в карман — отдельно от лезвия, которое всё ещё там было. Эррор видел очертания канцелярского ножа через тонкую ткань джинсов, но ничего не сказал. Не время. Не сегодня. — Хочешь, я перевяжу тебе руки? — предложил темноволосый. — Свежим бинтом. Старый уже грязный. — А ты умеешь? — Научился. На себе. Светловолосый кивнул и протянул руки — сначала левую, потом правую. Эррор надел свежие перчатки (он всегда носил с собой запасные) и начал аккуратно сматывать старые бинты. Под ними открылись раны — некоторые уже затянулись тонкой розовой кожей, другие ещё сочились сукровицей. Темноволосый работал молча, не комментируя. Ватным диском с антисептиком — осторожно, не нажимая. Мазью — тонким слоем. Бинтом — ровно, без складок. — Не больно? — спросил он, закрепляя конец пластырем. — Немного, — признался Инк. — Но терпимо. — Если будет сильно — скажи. — Скажу. Эррор перевязал обе руки и отодвинулся назад, восстанавливая метровую дистанцию. — Готово, — сказал он. — Теперь ты похож на мумию. — Спасибо, — Инк улыбнулся — той самой слабой, но настоящей улыбкой. — Ты заботливый. Никогда бы не подумал, глядя на твоё вечно недовольное лицо. — Я не недовольный, — нахмурился темноволосый. — Я сосредоточенный. — Нет, ты недовольный. Но это мило. — Отстань. Они смотрели на закат — оранжевый, розовый, с фиолетовыми прожилками. Ветер стих, и стало слышно, как внизу играет радио из открытого окна. Какая-то старая песня про любовь. — Эррор, — сказал Инк, когда уже почти стемнело. — Спасибо. За маркеры. За бинты. За то, что не ушёл. За… всё. — Не благодари, — ответил брюнет. — Мы же договорились: ты не один. Он встал, отряхнул джинсы и протянул руку — не для того, чтобы помочь встать, а чтобы Инк мог ухватиться за рукав. Как в первый раз. Светловолосый взялся за край чёрной толстовки, и они пошли вниз — мимо старых труб, мимо голубей, мимо вечернего города. На лестничной клетке Инк вдруг остановился. — Эррор, а можно я завтра нарисую у тебя на руке осьминога? Синим маркером? — Рисуй, — сказал темноволосый. — Но только после того, как нарисуешь что-нибудь на себе. — Договорились. Они разошлись в разные стороны — один в левое крыло общежития, другой в правое. Но оба знали, что завтра снова встретятся на крыше. С маркерами, с чаем, с бинтами. С правилом одного метра, которое становилось их маленьким, хрупким, но таким важным миром. Ночью Инк проснулся в холодном поту. Дрим снова снился ему — стоял в углу комнаты и улыбался. Светловолосый нащупал под подушкой лезвие, сжал его в кулаке. Порезал палец — капнула кровь. Но вместо того, чтобы резать дальше, он достал синий маркер и, дрожащей рукой, нарисовал на бедре осьминога. Кривого, с разными щупальцами, похожего на пятно. Потом ещё одного. Потом ещё. Когда рука стала синей от чернил, он убрал маркер, спрятал лезвие обратно под подушку и лёг на спину, глядя в потолок. Восемь трещин, как на том диване. Но сейчас они не пугали. Он взял телефон и написал Эррору: «Я нарисовал осьминога. Не резал. Только палец порезал случайно». Через минуту пришёл ответ: «Молодец. Завтра нарисую тебе такого же. Спокойной ночи». Инк улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Впервые за долгое время он заснул без кошмара.