Негативное пространство

Женька Кашина никогда не верила в случайности. Она верила в хаос, в плохие решения, в депрессивное музло и в то, что если долго смотреть на проблему под правильным углом, проблема сдастся и сделает всё сама. Но проблема по имени "сашатони" сдаваться не собиралась. Она тлела уже месяц — в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении, в каждой кружке чая, которую Саша заваривала Тоне, не спрашивая. И при этом — нихера. — Они держались за руки, — сказала Женька Алине. Они сидели в баре «Штопор» на Старой Басманной — заведение было дешёвым, прокуренным и абсолютно плевало на запрет курения в общественных местах. Женька любила его по этой причине и ещё потому, что бармен Игорь наливал ей пиво в кредит. — Вчера. Я зашла в мастерскую, а они сидят на диване, держатся за руки и молчат. Как в ебаном немом кино. — И что? — Алина отпила сидр. — И ничего. Когда я вошла, они просто продолжили сидеть. Как будто так и надо. — Может, так и надо? — Алин, ты не понимаешь. — Женька затушила сигарету, тут же закурила новую. — Саша Собакина не держится за руки. Саша Собакина вообще не прикасается к людям, если это не связано с работой. А тут она сидит, держит Тоню за руку и молчит. Это, блять, прогресс. Но прогресс со скоростью дохлой улитки. — А ты хочешь, чтобы они что? — Я хочу, чтобы они уже признались друг другу. Или переспали. Или и то и другое. В любом порядке. Алина улыбнулась, отпила сидр. — Тебе-то какая разница? — Мне — прямая. Я устала быть единственным человеком в этой мастерской, который не находится в перманентном эмоциональном напряжении. Я живу с ними уже полтора месяца. Я как батарейка, которая питает чужие страдания. — Ты драматизируешь. — Я актриса. — Женька гордо выпрямилась. — Почти. Через тебя и Тоню. Я имею право драматизировать. Алина засмеялась. Женька заметила, как у неё блестят голубые глаза — яркие, почти светящиеся в полутьме бара. И как малиновые волосы падают на лицо, когда она смеётся. И как она их поправляет — машинально, но очень красиво. Женька отпила пива и подумала: «Блять. Кажется, я сама вляпалась». Но эту мысль она отложила. Потому что сейчас у неё была миссия. Миссия называлась "Свести двух ебанутых женщин, пока они не свели друг друга с ума". — Короче, — сказала Женька, — у меня план. — Какой? — В субботу мы все идём в бар. — Мы и так в баре. — В другой бар. В «Руки Вверх» на Покровке. Там живая музыка и коктейли по триста рублей. Саша не пьёт, но ей полезно выйти из мастерской. Тоня пьёт, но ей полезно расслабиться. Ты пьёшь, но тебе полезно быть рядом со мной. — Почему? — Потому что я — душа компании. И потому что если я буду сидеть там одна, я сопьюсь. Алина снова засмеялась. И Женька снова залипла на то, как малиновая прядь падает ей на лицо. — Ладно, — сказала Алина. — Уговорила. В субботу. Во сколько? — В восемь. Я напишу Саше и Тоне. Тоне скажу, что это просто дружеская встреча. Саше скажу, что это важно для диплома. — А это важно для диплома? — Всё важно для диплома, если правильно подать. Женька затянулась, выпустила дым в потолок и улыбнулась своей вишнёвой помадой. План был так себе. Но лучше, чем ничего.                    *   *   * В субботу Тоня пришла в «Руки Вверх» первой. Она никогда не была в этом баре — театральные обычно тусили в других местах, более дешёвых и менее приличных. Но здесь было... мило. Кирпичные стены, приглушённый свет, живая музыка — кто-то играл на гитаре что-то грустное и красивое. Она села за столик в углу, заказала бокал красного и стала ждать. Через десять минут пришла Саша. Это было странно. Тоня привыкла видеть Сашу в мастерской — в чёрной водолазке, чёрных джинсах, босую или в кедах, с перепачканными краской пальцами. А тут Саша пришла... другая. Те же чёрные джинсы, но вместо водолазки — чёрная рубашка с длинным рукавом, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Белые волосы распущены, чёлка небрежно падает на глаза. Кольца на пальцах, прокол в губе. Она была похожа на себя, но как будто... более собранную. Более готовую к выходу в свет. — Ты нарядилась, — сказала Тоня. — Нет. Просто сменила водолазку. — Это комплимент. Саша села напротив, положила руки на стол. Кольца блестели в свете свечи. — Женька сказала, это важно для диплома. — Женька сказала мне, что это дружеская встреча. Они переглянулись. Потом одновременно посмотрели на дверь, как будто ожидая, что Женька материализуется из воздуха с криком «Сюрприз, блять!». — По-моему, нас развели, — сказала Саша. — По-моему, да. — И что будем делать? — Пить, — сказала Тоня. — Раз уж пришли. Саша хмыкнула, подозвала официантку и заказала чай. — Чай? — удивилась Тоня. — В баре? — Я не пью алкоголь. Ты знаешь. — Знаю. Просто в баре обычно пьют что-то... другое. — Я не обычно. — Саша откинулась на спинку стула, оглядела зал. — Здесь шумно. — Это бар. — Я не люблю шум. — Зачем пришла? Саша посмотрела на Тоню. Долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что ты здесь. Тоня замерла с бокалом в руке. Саша сказала это просто, без интонации, как констатировала факт. Но от этого было только сильнее. — Ты могла просто сказать, — сказала Тоня тихо. — Не обязательно было через Женьку. — Я не умею. Я же говорила. — Что ты не умеешь? — Говорить. О таком. Тоня поставила бокал, посмотрела на Сашу. Та сидела — прямая, напряжённая, с чашкой чая в руках, и выглядела как человек, который пришёл на экзамен, к которому не готовился. — Саш, — сказала Тоня. — Ты можешь просто быть собой. Этого достаточно. — Ты так думаешь? — Я знаю. Саша отвела взгляд, посмотрела в окно. За окном шёл снег — декабрьский, пушистый, совсем не похожий на ноябрьскую слякоть. — Я не была в баре лет пять, — сказала Саша. — С тех пор как... — Как что? — Как была с последней девушкой. Она любила бары. Тусовки. Людей. А я не люблю. Мы расстались. Она сказала, что я слишком тяжёлая. Тоня почувствовала укол. Не ревности — чего-то другого. Злости на ту, бывшую, которая не поняла. — Ты не тяжёлая, — сказала Тоня. — Ты сложная. Это другое. — В чём разница? — Тяжёлое хочется бросить. Сложное хочется разгадать. Саша посмотрела на неё — и в каре-зелёных глазах мелькнуло что-то новое. Что-то тёплое. Благодарность? Нежность? Тоня не знала. Но ей хотелось смотреть в эти глаза вечно. Тут, разумеется, пришла Женька. — Всем привет! — Она возникла у столика как чёрный вихрь, за ней — Алина с двумя бокалами сидра. — Вы уже тут! Отлично. Я взяла сидр и какую-то херню с ромом, не помню название. Саша, ты пьёшь чай? В баре? Ну и ладно. — Женя, — сказала Саша. — Ты сказала, это важно для диплома. — Важно! Очень. — Женька плюхнулась на стул, закурила (игнорируя табличку «не курить»), разлила сидр. — Диплом — это не только холсты. Это атмосфера. Контекст. Вдохновение. Ты должна видеть модель в разных ситуациях. В баре, например. Как она пьёт красное, как она смотрит на свет, как она... — Жень, ты несёшь хуйню. — Возможно. — Женька затянулась и улыбнулась. — Но вы пришли. Значит, работает. Алина села рядом с Женькой. Сегодня она была в чёрном свитере с высоким горлом, и её бело-малиновые волосы на тёмном фоне выглядели особенно ярко. — Она тебя развела? — спросила Алина Тоню, кивая на Женьку. — Похоже на то. — Меня тоже. Сказала «нужен моральный support». — Это правда, — сказала Женька. — Мне всегда нужен моральный support. Особенно когда я пью. — Ты всегда пьёшь. — Вот видишь. Значит, мне всегда нужен моральный support. Алина засмеялась. Женька пододвинула ей бокал с сидром. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, но Алина не отдёрнула руку. И Женька не отдёрнула. Тоня это заметила. Саша, кажется, тоже — она бросила быстрый взгляд на их руки и хмыкнула в чашку с чаем. Вечер покатился дальше. Живая музыка сменилась — теперь играли что-то ритмичное, с басами. Женька рассказывала истории из жизни — как она однажды уснула в мастерской и Саша нарисовала её спящей, а потом продала эскиз за три тысячи и не поделилась. Алина смеялась, Тоня улыбалась, даже Саша пару раз почти рассмеялась — уголок рта дёрнулся, что в её случае было эквивалентом бурного веселья. В какой-то момент Женька потянула Алину танцевать. — Я не танцую, — сказала Алина. — Я тоже. Поэтому будет смешно. Пошли. И они ушли — Женька тащила Алину за руку, Алина упиралась, но смеялась, и её малиновые волосы мелькали в толпе. Саша и Тоня остались вдвоём. — Они... — начала Тоня. — Да, — сказала Саша. — Это заметно? — Очень. Женька думает, что она скрытная. На самом деле она как открытая книга. С картинками. — Алина тоже. Она вчера полчаса выбирала, что надеть. — В баре? — Да. Сказала: «Это не свидание, но хочется выглядеть нормально». Саша усмехнулась. Сделала глоток чая. — Интересно, — сказала она. — Что? — Что всё это происходит одновременно. Мы. Они. Как будто что-то носится в воздухе. — Может, так и есть. Тоня смотрела на Сашу — на то, как она сидит, обхватив чашку длинными пальцами, как кольца поблёскивают в свете свечи, как чёлка падает на глаза, а она её не поправляет. И вдруг поняла: она хочет поцеловать Сашу. Прямо здесь. Прямо сейчас. В прокуренном баре, под чужую музыку, пока Женька и Алина танцуют где-то в толпе. Она не сделала этого. Просто сидела и смотрела. Но Саша, кажется, что-то заметила — она подняла глаза, и их взгляды встретились. И держались. Долго. — Тоша, — сказала Саша тихо. — М. — Я не умею. Ты знаешь. — Знаю. — Но я учусь. Тоня улыбнулась. Ямочка на левой щеке появилась сама собой. — Этого достаточно. Женька и Алина вернулись через полчаса — раскрасневшиеся, взлохмаченные, счастливые. Женька плюхнулась на стул и залпом выпила остатки сидра. — Бля, — сказала она. — Я слишком стара для этого дерьма. — Тебе двадцать два, — сказала Саша. — Я стара душой. Алина, ты как? — Жива. — Алина села рядом, поправила растрепавшиеся волосы. — Ты танцуешь как пьяный краб. — Это комплимент? — Не знаю. Решай сама. Женька засмеялась — низким, хрипловатым смехом. И посмотрела на Алину так, как смотрят на что-то очень ценное. Что-то, что боишься разбить. Тоня заметила этот взгляд. И подумала: «Кажется, не только у нас всё серьёзно». Ближе к полуночи они разошлись. Саша вызвала такси до мастерской, Тоня и Алина поехали в общежитие на метро. Женька осталась в баре — сказала, что хочет ещё выпить и подумать о жизни. — Ты же не напьёшься? — спросила Алина, уже стоя в дверях. — Я всегда напиваюсь. Но в этот раз — в меру. Обещаю. Алина кивнула, но в глазах у неё была тревога. Тоня потянула её за рукав, и они вышли в декабрьскую ночь. В метро Алина молчала, глядя в чёрное окно вагона. Потом вдруг сказала: — Она странная. Женька. — Странная, — согласилась Тоня. — И курит много. И матерится. И помада у неё дурацкая. — Вишнёвая. — Я знаю. — Алина улыбнулась. — Мне нравится. Тоня взяла её за руку, сжала. — Это хорошо. — Думаешь? — Уверена. Алина улыбнулась шире и закрыла глаза. Поезд нёсся сквозь тоннель, унося их в ночь — двух девушек, у каждой из которых теперь была своя история.