Синнабоны с любовью

***

Февральский ветер за окном настойчиво бился в стекло, напоминая, что зима еще не думала сдаваться. На календаре было 14-е число, и Лололошка, оставшись один в их с Джоном небольшой уютной квартире, чувствовал себя шпионом на вражеской территории. Или, точнее, сапером, который впервые в жизни обезвреживает бомбу. Роль бомбы исполняла кухня. Они встречались всего несколько недель. Несколько недель счастья, неловких улыбок, случайных прикосновений за чашкой кофе и совместных просмотров сериалов под пледом. Джон, как выяснилось, был тем еще кулинаром: его завтраки пахли так, что Лололошка просыпался от запаха ванили и корицы еще до будильника. Сам Лололошка, увы, в готовке был не силен. Максимум – яичница или заказать доставку, если Джон задерживался на работе. Но сегодня был особенный день. День всех влюбленных. И Лололошка твердо решил: он научится готовить. Хотя бы одно блюдо. Хотя бы синнабоны. Любимые синнабоны Джона. – Ну, погнали… – прошептал он сам себе, разворачивая на столешнице ноутбук с открытым рецептом от какого-то жизнерадостного блогера с рыжими волосами и чересчур громким голосом. – «Сегодня мы приготовим идеальные синнабоны!» – вещал блогер, и Лололошка ему почему-то не поверил. Но отступать было поздно. Первым делом – мука. Он аккуратно достал пакет, начал отмерять стаканами… и в какой-то момент задумался, глядя в окно на падающий снег. Результат – белое облако взметнулось в воздух, осело на его каштановых волосах, на голубых очках и на черной футболке. – Блин! – Лололошка чихнул, поправил очки и, отряхиваясь, умудрился задеть локтем стакан с кефиром. Стакан опрокинулся, кефир неспешно потек по столешнице, капая на его голубые носки в черную клетку. – Да что ж такое! – Он заметался по кухне в поисках тряпки, поскользнулся на мокром полу и едва не приземлился пятой точкой на кафель, успев ухватиться за ручку духовки. Духовка, к счастью, была еще холодной. «Спокойно, – сказал он себе, вытирая пол и переобуваясь в сухие носки. – Ты справишься. Ради него. Ради Джона». Дальше было… не легче. Он перепутал граммы сахара и соли, но вовремя заметил – пришлось выковыривать соленые крупинки ложкой. Дрожжи никак не хотели «оживать», и Лололошка, вспотевший и злой, минут пять шептал над миской: «Ну давай, пузырьки, ну пожалуйста». Тесто, когда он наконец его замесил, прилипало к рукам так, будто отказывалось признавать его своим хозяином. Пришлось добавить муки, потом еще, потом тесто стало слишком крутым, пришлось добавлять молоко… В общем, к моменту, когда он раскатал пласт и намазал его маслом, сахаром и корицей, на кухне стоял такой хаос, что родная мать не узнала бы. – Рулетики… сворачивайся… – командовал он сам себе, неуклюже скручивая тесто в толстую колбасу. Получилось криво, с одного конца толще, с другого – тоньше. Но он резал, старательно выводя кухонным ножом аккуратные кружочки, раскладывая их в смазанную маслом форму. Некоторые расползались, некоторые смотрели в разные стороны, но в целом… это походило на синнабоны. Отдаленно. Как фотография в плохом освещении. Он поставил форму в разогретую духовку и принялся мыть посуду, одновременно прислушиваясь к аромату, который начинал расползаться по кухне. Запах корицы, масла и печеного теста. Пахло… вкусно. Даже очень. Лололошка замер, принюхиваясь, и на его лице, покрытом мукой и, кажется, небольшим количеством шоколада (откуда?), расцвела робкая, но гордая улыбка. – Кажется, получается… – прошептал он, выглядывая в запотевшее окошко духовки. Булочки поднялись, зарумянились, аппетитно пузырились карамелью по краям. Его сердце забилось быстрее от радости. А потом часы на стене пробили шесть вечера. И одновременно с этим в прихожей щелкнул замок. – О нет… – Лололошка заметался, как угорелый. Он не накрыл стол! Не зажег свечи! Он вообще выглядит как… как человек, который только что проиграл войну с мукой! Он схватил поднос, быстро выложил на него горячие, еще дымящиеся синнабоны (обжег пальцы, зашипел, но не выпустил поднос), прикрыл их салфеткой и встал спиной к входу в кухню, пряча свое творение за спиной. Сердце колотилось где-то в горле. – Ло? Я дома! – раздался голос Джона – низкий, теплый, с нотками усталости после рабочего дня. Шаги приближались. – Ты чего свет не включил? И пахнет… боже, как вкусно пахнет! Ты заказал доставку? Джон вошел на кухню и замер. В полумраке (Лололошка и правда забыл включить свет) он увидел своего парня. Растрепанные каштановые волосы припудрены мукой, как сединой. На щеке – развод от кефира или масла. Голубые очки съехали набок. Футболка в белых разводах. И этот взгляд – одновременно испуганный, виноватый и безумно гордый. А за спиной он явно что-то прячет. – Лололошка… – Джон медленно снял пальто, повесил его на стул. В его оранжевых глазах за голубыми очками (Джон носил их дома, они были просто в синей оправе) зажглось понимание и нежность. – Ты… готовил? – Я… ну… – Лололошка запнулся, чувствуя, как жар заливает щеки даже под слоем муки. – Это… сюрприз. Но я не успел накрыть на стол, и вообще я выгляжу ужасно, и… – Ты выглядишь прекрасно, – мягко перебил Джон, делая шаг к нему. – Как… очень вкусный и очень неожиданный подарок. Но погоди. – Он остановился, засунув руку во внутренний карман куртки. – У меня тоже кое-что есть. Сначала это. Он протянул Лололошке небольшой, но тяжелый сверток, обернутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечевкой. Лололошка, все еще пряча поднос за спиной, неловко принял подарок одной рукой. Пальцы дрожали, когда он разорвал упаковку. Три книги. Твердый переплет, темные обложки с тиснением. Трилогия детективов того самого автора, которого Лололошка обожал с подросткового возраста. Книги, которые он давно хотел, но все откладывал покупку, потому что цена кусалась, а потом их и вовсе перестали завозить в местный магазин. – Это… – его голос сел. – Джон… откуда? Я же… я искал их везде! – Пришлось попотеть, – Джон пожал плечами, но в его оранжевых глазах плясали искорки. – Заказал из другого города, ждал почти две недели. Думал, не успею к сегодняшнему дню. Но… Он не договорил. Потому что Лололошка, забыв про поднос, про синнабоны, про муку на лице и невымытую посуду, поставил книги прямо на кухонный стол (на нем, кстати, все еще лежал слой муки) и шагнул к Джону. Одной рукой он схватил его за отворот куртки, притянул к себе и чмокнул в щеку. Потом – в другую. Потом, чуть замешкавшись, но все же решившись, – быстро, легко, как мотылек, коснулся его губ. Короткое «чмок», от которого у самого Лололошки закружилась голова. – Спасибо, – выдохнул он, уткнувшись лбом в плечо Джона. – Огромное спасибо. Я… я даже не знаю… это лучший подарок в моей жизни. Джон обнял его в ответ, поглаживая по спине, чувствуя, как дрожит его парень – то ли от волнения, то ли от холода, то ли от переизбытка чувств. – Твой подарок, думаю, меня тоже ждет? – мягко спросил он, кивая на поднос, который Лололошка так и держал за спиной, теперь уже прижатый к телу Джона. Лололошка отстранился, покраснев еще сильнее (куда уж больше, казалось бы), и торжественно, как фокусник, вытащил поднос из-за спины. Синнабоны, слегка остывшие, с подтеками карамели, неровные, неидеальные, но такие… пахнущие. Они пахли домом. И заботой. – Я… пытался, – сказал Лололошка, глядя в пол. – Я не умею готовить, ты знаешь. Получилось, наверное, не очень. Но это… твои любимые. Я нашёл рецепт, у какого-то блогера. Джон не ответил. Он просто взял с подноса одну булочку, подул на нее, откусил кусочек. Жевал. Молча. Лололошка затаил дыхание, наблюдая за его лицом. Оранжевые глаза были закрыты. Потом они открылись. И в них было… удивление. Настоящее, неподдельное удивление. – Ло, – голос Джона звучал хрипловато. – Это… черт возьми, это вкусно. Немного пересолено? Но тесто… тесто идеальное! Оно тает во рту! Ты что, волшебник? – Пересолено? – Лололошка ахнул. – Я же… я клал сахар! Точно клал! – Неважно, – Джон откусил еще. – Это лучшие синнабоны, которые я ел. Потому что их сделал ты. Для меня. – Он поставил поднос на стол, обхватил лицо Лололошки своими ладонями (пальцы тоже испачкались в карамели), и принялся целовать его. В щеки – раз, два, три. В кончик носа – раз. В губы – долгий, мягкий, сладкий поцелуй, в котором смешались вкус корицы и соли и чего-то такого, от чего у Лололошки подкосились колени. – Спасибо тебе, – прошептал Джон, отстраняясь на миллиметр. – За твою заботу. За то, что ты… такой. И запомни: у тебя шикарно получается готовить. Я не шучу. Лололошка стоял, красный, как помидор, с отпечатками губ Джона на щеках и мукой в волосах, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, тягучее и сладкое, как та самая карамель на синнабонах. Он не знал, куда девать глаза, и потому уткнулся взглядом в пол, где все еще виднелись следы кефира. – Я… пойду, наверное, чай поставлю, – пробормотал он, но Джон не отпустил, обнял его со спины, уткнувшись носом в его замусоленную макушку. – Чай потом, давай сначала съедим твой шедевр, пока он не остыл окончательно. Они устроились на маленьком диванчике в гостиной, потому что кухня все еще напоминала поле боя. Джон заварил чай (Лололошка забыл про чайник, увлекшись книгами), Лололошка разложил синнабоны на тарелке. Включили какой-то сериал – не важно какой, потому что смотрели они друг на друга, а не на экран. Ели молча, изредка переглядываясь и улыбаясь. Джон съел четыре штуки, Лололошка – две, остатки убрали в холодильник до завтра. – Я наверное, сейчас лопну, – простонал Джон, откидываясь на спинку дивана и поглаживая живот. – Но оно того стоило. – Ты просто переел, – хихикнул Лололошка, прижимаясь к его боку. – Я же говорил, что много. – Твои синнабоны стоят того, чтобы переесть. Они досмотрели сериал до середины серии, потом Лололошка начал клевать носом. Усталость от битвы с тестом, от волнения, от переизбытка эмоций взяла свое. Джон заметил, выключил телевизор и помог ему подняться. – Пошли спать, герой кулинарного фронта. В спальне было темно и прохладно. Они разделись, умылись (Лололошка наконец смыл с лица муку и кефир), забрались под одеяло. Джон, как всегда, обнял его со спины, прижимая к себе, его дыхание щекотало затылок. Лололошка чувствовал тепло его тела, слышал ровное биение его сердца и медленно, блаженно проваливался в сон. Джон не спал. Он смотрел в темноту, на свет фонарей за окном, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, и думал. О том, как несколько недель назад он боялся, что этот странный, яркий парень в голубых носках и с вечно растрепанными волосами окажется просто мимолетным увлечением. О том, как впервые увидел его в антикварной лавке (в той самой, из их первой встречи, которую Лололошка так любил вспоминать) и подумал: «Его. Только его. Навсегда». О том, как этот «не умеющий готовить» человек сегодня парился над тестом, падал, обжигался, пересаливал и пересыпал – только ради того, чтобы сделать ему, Джону, приятно. Ради того, чтобы увидеть его улыбку. «Я люблю его, – пронеслось в голове Джона, просто и ясно, как восход солнца. – Я люблю этого нелепого, упрямого, прекрасного человека. И кажется, он тоже любит меня. По-своему. По-ло-лолошковски. С мукой в волосах и пересоленными синнабонами». Он поцеловал Лололошку в затылок, чувствуя, как тот сонно мурлычет что-то нечленораздельное, и закрыл глаза. За окном все еще падал снег, 14 февраля медленно перетекало в 15-е, и в маленькой квартире на окраине города двое мужчин спали в обнимку, храня в себе самый сладкий секрет: любовь, которая не требует идеальных булочек или идеальных слов. Она требует только одного – быть рядом. Даже если рядом – это кухня, похожая на поле боя, и синнабоны, которые пахнут домом. Их домом.