Maine coast-side

      Гювин вырос в штате Мэн, в штате Мэн планировал всю жизнь и провести.       Он был из небогатой семейки — отец промышлял рыболовством, мама плела рыбные сети, и все это рыба-рыба-рыба, все это постоянная рыбная вонь штата Мэн, это всегда жаркое, знойное лето, это всегда ржавый велик и тихие вечера с нулевым количеством машин. Обычно, говоря о жизни близ океана, люди думают о Гавайях или пляжах Калифорнии, Майами; Мэн — это последняя опция, и Гювин к ней привык. Он никогда не жаловался на запах рыбы, никогда не думал, что зазорно промышлять рыболовством. В школе порой с него смеялись, потому что в средней школе вся его одежда пахла рыбой, и «вонючка Гювин» стало прозвищем стабильным. И все бы так и оставалось, если бы не Рики.       Рики перешел к ним среди года в классе эдак четвертом средней школы. Щуплый, но уже по-подростковому красивый и высокий, он выглядел так, будто бы не должен был рождаться в штате Мэн; так оно и было. Его посадили рядом с Гювином, и почему-то Рики, от которого пахло мылом и ОлдСпайсом, совсем не брезгал «вонючести» Гювина, которой, как оказалось, и не существовало; просто подростки были злые, у Гювина — оценки низкие и семья небогатая, вот и не повезло. А Рики было все равно — он удивленно и как-то высокомерно вскинул брови, когда при нем соседа по парте вновь обозвали, а потом бросил короткое «чушь» и был таков. Рики был немногословен, потому что к моменту переезда английский знал отвратно.       Гювин и его «B» по английскому, — самый высокий балл, помимо физкультуры, — решили, что дело их жизни — это стать репетитором для китайского одноклассника, и в первые же дни после знакомства Гювин это с бухты барахты предложил, пригласив Рики в свой дом, не зная ни происхождения одноклассника, ни целей переезда.       Рики вообще над ним не смеялся. Вот совсем. Он смеялся только над шутками Гювина — так сдержанно и как будто фальшиво, хотя на деле смех был искренним. Он с интересом разглядывал его комнату, брал в руки фигурки динозавров и разве что назвал Гювина пятилеткой за сомнительную коллекцию. Одного из динозавриков в будущем Рики подарит ему на день рождения.       Правда всплыла далеко не сразу. Гювин замечал ухоженность Рики, подмечал, как тот держит себя, совсем не как мальчишка их возраста, но не смел строить теорий, потому что Гювин был слишком простым представителем штата Мэн, где принято просто видеть и знать человека, не вникая в его суть, потому что кому какое дело до людей, которые всю жизнь отдали рыболовству? И поэтому Гювин был весьма шокирован, когда узнал, что родители Рики — бизнесмены, и приехали сюда, чтобы открыть новый филиал какой-то строительной компании.       Смешно сказать, но еще больше Гювин удивился, когда узнал, что Рики не умел кататься на велике.       Так и походили их дни: со временем оценки Рики по английскому стали выше, чем у Гювина, и в старшей школе Рики стал его репетитором; на великах они катались каждый теплый и жаркий день. Они обожали гулять по местному рынку, потому что местные старушки души не чаяли в двух молодых очаровательных, таких разных друзьях. Гювин напоминал волчок, не способный устоять на месте и бесконечно что-то тараторящий, а Рики — медиатор золотого терпения, который всю бессвязную речь мастерски переводил и периодически отвешивал оплеуху за уж слишком резко брошенное слово. Вместе они прошли через бесконечное количество приключений, от рыбной ловли до драки с теми пацанами, которые не смогли смириться с тем, что Рики и Гювин чертовски хорошо играли в баскетбол. Гювин до сих пор не мог им простить рассеченной брови Рики, сколько бы тот не говорил, что это даже модно — такой сплит иметь.       А потом Рики уехал.       Филиал был открыт, выпускные экзамены миновали, и больше ничего его в Мэне не держало. Гювин отнесся с пониманием настолько, насколько мог, и проплакал всего-то каких-то три месяца подряд, сочетая тоску по лучшему другу и неожиданно появившийся в его жизни университет. Ему повезло получить спортивную стипендию и залечь в нише морской биологии. Его университет не был самым большим или грандиозным, но его было достаточно, чтобы вскоре полные тоски дни Гювина обросли задолжностями и горящими дедлайнами.       Он учился без блеска, но стабильно. Иногда уставал так, что засыпал прямо за столом, иногда ловил себя на мысли, что все это могло бы быть чужой жизнью, но уж точно не его. Его жизнь, как и прежде, оставалась здесь: в сыром воздухе, в вечном ветре с морской стороны, в разговорах о сетях, улове и смене сезонов.       И все же иногда, очень редко, в этих повторяющихся днях появлялось ощущение, что где-то далеко существует другая версия мира. Там, где люди не пахнут рыбой, где города не заканчиваются океаном, и где кто-то, кого он знал слишком хорошо, однажды просто развернулся и исчез. Он иногда открывал блоги разных инфлюенсеров из Шанхая, и это вызывало улыбку. Чужой, большой, яркий и шумный город существовал своим блеском и огромными скоплениями людей, дорогими машинами и денежными купюрами. Это было место для Рики, и почему-то эта мысль навивала свинцовой тоски столько же, сколько счастья. Да, у него были друзья в университете, — тот же Мэттью с его громким голосом или Николас с блестящей успеваемостью, — но все они были частью Мэна, единой и неуничтожимой. А Рики был далеко, там, где рыбой пахнуть могло в дорогом ресторане, наряду с острыми специями и нишевой парфюмерией.       Последний раз они виделись, когда Рики салютовал ему, отправляясь на учебу в Шанхай. Тогда это казалось почти шуткой — жестом, который легко пережить, если не думать о нем слишком долго.       Гювин тогда и не думал. Жил, порой вспоминал, а потом жил дальше.       Прошло три года.       В какой-то совершенно обычный день, когда море за окном выглядело таким же, как всегда, а воздух был таким же соленым и тяжелым от июльской духоты, Гювин узнал от отца, который узнал от соседа, который узнал черт-знает-у-кого, что Рики вернулся в Мэн на каникулы.       Он не ожидал этого.       Гювин буквально бежал. Как только отец сказал о том, что Рики остановился у живущей неподалеку бабушке в доме, Гювин бросил учебник на столе вместе с недопитым кофе и бежал так быстро, что плохо помнил себя. Он остановился лишь у старого заборчика, чтобы у него перевести дыхание. Рики. Если это была не шутка, то друг детства стоял где-то за этими стенами. Тот самый человек, который никогда не смеялся над Гювином, с которым они проводили каждый день их юности.       Рики-Рики-Рик…       Нихера себе.       Рики вышел из-за двери плавно, неспеша, точно кошка, с утра встречающая угрюмой ото сна мордашкой еще не шпарящее солнце. Его когда-то черные, острые на кончиках волосы были перекрашены в белый и разбросаны по голове умилительным облачком, так удачно контрастирующим с острой линией глаз и еще более острой линией подбородка. На Рики были всего-то черная рубашка и льняные черные брюки, но что-то выдавало в нем острую инородность от Мэна. Может, серебряная цепочка, может, бегущая вдоль шеи… татуировка?! Гювин закашлялся, не в силах осознать увиденное. Да Рики из Шанхая вернулся персонажем из маньхуа, а не человеком! Гювин едва продрал глаза от кашля, чтобы снова столкнуться теперь уж с напарвленным на него взглядом.       Ох, блять. Он живой. Это не сон при температуре сорок и даже не быстрая дремота на гамаке в восемьдесят по Фаренгейту. Этот человек, точно сошедший с обложки журнала — это был Рики.       Прошло три года. Три долбаных года, за которые Гювин успел забыть, как выглядит настоящий городской шик.       Рики сделал шаг навстречу. Грация его движений была совсем не из Мэна — мягкая и текучая. Когда они учились в школе, Рики был просто худым, сейчас же он был поджарым и ровно вырисованным, пропорционально длинным и как-будто нарисованным. Как будто весь он — шарнирная кукла в музыкальной шкатулке, движущая своим неспешным маршрутом. А где глупая мелодия, а? Куклы всегда были такими оживленными, или это только у Рики была такая специфика?       — Не ждал? — спросил Рики. В голосе не было и тени сомнения. Будто он не исчезал на три года, а просто отлучился за хлебом; как делают некоторые отца. Раз — исчез, два — появился спустя три года без извинений и всякого намека на совесть.       — А ты покрасоваться приехал? — Гювин кивнул на его внешность. — Я думал, ты в Шанхае учился, а не в похоронном бюро бадрачил.       Рики усмехнулся.       — Учусь, исправно кстати, — он поднял руку. Сделал тот самый жест — салют, каким прощался у трапа три года назад. Медленный, почти военный. — Просто каникулы.       Гювин смотрел на его длинные, белые, без рыбной чешуи и песка под ногтями пальцы; и его накрыло дикой, нелепой злостью и тоской, и тем самым вожделением, которое он упорно называл «просто лучший друг».       — Воняет здесь, — поморщился Рики, вмиг став похожим на прежнего себя — высокомерного азиатского мальчика, которого посадили рядом с «вонючкой».       — А ты привыкай, — Гювин развел руками, чувствуя, как быстро стучало сердце в груди, отдавая по ушам. — Добро пожаловать домой, принцесса.       И Рики шагнул. Не в объятия, конечно, — да они никогда не обнимались всерьез, — просто встал так близко, что Гювин ощутил тот самый ОлдСпайс… или уже какой-то другой, шанхайский, за тысячу баксов флакон. Есть вообще ОлдСпайс в Китае? А кони, как в рекламе?       Что ж. Недалекий мозг Гювина спасался, как мог, судя по веренице тупых вопросов.       — Соскучился?       Гювин не ответил, потому что если бы он ответил честно, это значило бы признать, что три года он просто ждал, когда этот придурок вернется и перевернет его серый рыбный мир снова.       — Ты ебанулся, — вместо этого сказал Гювин, — совсем, да?       Рики лишь приподнял идеальную бровь — выщипанную, между прочим, под дугу, чего в Мэне никто, кроме бабушек, не делал. Обычно так смотрят на особо тупых студентов на лекциях, но Рики смотрел на Гювина так, будто тот был единственной умной вещью в этом штате. Ну, или откровенно тупой. Имея дело с такими личностями, так сразу и не скажешь…       Черт. А какой личностью Рики теперь был вообще?       — Возможно, — согласился Рики. — Покажешь старые места?       Гювин хотел сказать «пошел ты». Хотел развернуться и уйти, чтобы остыть, потому что внутри у него сейчас происходило короткое замыкание на почве надвигающегося штормовым предупреждением нервного срыва. Но вместо этого он услышал собственный голос, предательски охрипший:       — Велик у тебя есть?       Рики моргнул. И на секунду, на одну короткую секунду, сквозь ледяную обложку журнала GQ проглянул тот самый мальчишка, который не умел кататься и которого Гювин учил держать равновесие, падая вместе с ним в кусты.       — Украдешь мне один? — серьезно спросил Рики.       Гювин выдохнул смесь облегчения и отчаяния.       — Я за три года ни одного велосипеда не угнал, — он потер переносицу. — А ты приезжаешь и сразу за старое.       — Старое — лучшее, — пожал плечами Рики, и эта фраза повисла в воздухе с таким двойным дном, что Гювин предпочел бы на это дно не нырять.       Он развернулся первым. Сделал шаг, другой, спиной чувствуя, что Рики смотрит ему между лопаток. И когда Гювин уже почти решил, что это бред и надо валить домой учить морских ежей, сзади раздался спокойный голос:       — Я скучал, Кюбин.       Гювин замер. Это имя, исковеркованное китайской привычкой, не произносил никто три года.       — Рики, — сказал он, не оборачиваясь, — ты сейчас либо прыгнешь ко мне в объятия, раз реально вспомнил о твоем самом лучшем друге в мире, либо я реально поверю, что тебя подменили в Шанхае.       За спиной раздался шорох льняных брюк, и чьи-то холодные пальцы сомкнулись на его запястье.       — А есть что-нибудь третье? — спросил Рики ему в затылок.       Гювин сдался.       — Тогда веди себя тихо, — буркнул он, наконец поворачиваясь и врезаясь взглядом в эти невозможные глаза цвета мокрого асфальта. — Мои родители не должны знать, что я веду дружбу с якудзой.       В горле пересохло, потому что Рики не убрал руку и, кажется, не собирался.       — Я не якудза?       — А похрен, — выдохнул Гювин. — И много у тебя опознавательных меток?       Он ткнул пальцем в край татуировки, выглядывающей из-под ворота рубашки, и Рики… Рики улыбнулся той самой улыбкой — редкой, настоящей, из-за которой в средней школе Гювин, сам того не понимая, терял голову.       «Добро пожаловать домой, Рики», — подумал Гювин, сдавшись и улыбаясь во все невозможно глупые тридцать два.       Перед тем, как найти велик для Рики, Гювину нужно было отогнать свой. Как назло мама была во дворе и развешивала белье, и заприметив не только Гювина, но и отдаленно-знакомого мальчишку рядом с ним, громко ахнула, схватившись за сердце.       — Шэнь Рики! Неужели ты?       — Тетушка Ким, — Рики вежливо улыбнулся и поклонился, едва миновал калитку, которую Гювин, вообще-то, себе открывал. — А вы совсем не поменялись.       — Не льсти старухе! Боже, как ты вырос, — она ухватила Рики за широкие плечи, разглядывая совершенно бестактно. — Ну жених! Сколько тебе уже?       — Мам, мы с Рики одног…       — Двадцать два.       — А вымахал-то! И даже английский не забыл! — мать всплеснула ладонями. — Заходи! Я вам лимонад налью, мальчики, только приготовила…       — Мам…       — Не откажусь, — и снова Рики с его вежливой маньхуа-улыбкой. — У вас лимонад вкуснее, чем в Шанхае.       — Не льсти, не льсти… Пойдемте! Джихен будет очень рад тебя видеть! Ким Джихен!!! Ты не поверишь, кто приехал!!!       — Только не теща!.. — полное досады раздалось из-за приоткрытого окна.       Мама прытко забежала в их домишко, подхватывая подолы платья, а Гювин неловко тер переносицу, хмуря брови. Он поровнялся с Рики и толкнул того локтем.       — Не обольщай мою маму, якудза.       — Твоя мама — чудесный человек, Кюбин. Не обижай ее.       — Да у меня и в мыслях!.. — Гювин цокнул и закатил глаза. — Пойдем, раз напросился.       — А потом велики.       — Теперь я чувствую себя цирковой собачкой…       Дом Гювина пах рыбой, деревом и жареным луком — тот самый запах, который Рики, должно быть, забыл, но его ноздри дрогнули на секунду. Гювин это заметил. И почему-то стало стыдно, хотя стыдиться ему было нечего. В целом, Гювин и стыд в любом уравнении стояли как-то порознь.       — Садись, — буркнул Гювин, кивнув на продавленный диван, который помнил их еще подростками. Сам он плюхнулся на табуретку у окна, чтобы видеть лицо Рики в свете, льющимся из-за занавески.       И ведь красивый, черт подери! Даже яркое-яркое, режущее глаза солнце ложилось на бледную кожу мягким прикосновением, как бы оглаживая и принимая к себе в гости. Гювин даже завидовал — у него-то кожа загоревшая, и загар от вечного ношения футболок неровный, спина вся белая. А Рики наверняка такой с ног до головы — из фарфора и молочной пенки…       Вот блять. А у мыслей есть кнопка стопа? Гювин бы с огромным удовольствием нажал, чтобы не пялиться так долго.       Отец — Ким Джихен — вышел из кухни, вытирая руки о грязное полотенце. Увидев Рики, он замер, а потом морщинистое лицо расплылось в улыбке.       — А, паршивец китайский, и вправду ты, — сказал отец беззлобно. — Вернулся портить моего сына?       — Здравствуйте, мистер Ким, — Рики встал, чтобы поклониться. Кто-нибудь ему скажет, что в Америке так никто не делает? — Ваш сын уже достаточно испорчен без меня.       — Это точно, — отец хмыкнул, хлопнул Рики по плечу так, что тот едва не качнулся, и скрылся обратно на кухню. — Есть будете?       — Мы на великах, — быстро сказал Гювин, чувствуя, что еще минута в этом доме, и мама начнет доставать фотоальбомы, в одном из которых есть целая сага о том, как мини-Гювин учился пользоваться горшком.       Сама же мама несла поднос с лимонадом и печеньем, сверкая глазами.       — Ты такой худой, Рики! В Шанхае не кормят? Гювин, почему ты не сказал, что друг приехал? Я бы пирог испекла!       — Потому что я сам не знал, мам! — Гювин схватил стакан, залпом выпил и водрузил на стол с грохотом. — Все, мы пошли. Велики ждут.       — Какие велики? У нас во дворе только твой ржавый!       — Один на двоих, — отрезал Гювин, хватая Рики за локоть. — Пошли.       Рики позволил себя вытащить, но на пороге обернулся, кинув матери самую обаятельную улыбку:       — Спасибо, тетушка Ким. В следующий раз жду увидеть вас с пирогом.       — Обязательно, обязательно!       Гювин выдохнул только на улице, когда дверь за спинами захлопнулась, а из-за окошка зазвучала привычная шершавая трель телевизора. Старый ржавый велик стоял там же, где и всегда — у забора, прислоненный к дереву.       — Ты серьезно? — спросил Рики, глядя на велосипед с таким видом, будто ему предложили пересесть на табуретку, обделанную пиками.       — А ты хотел «спешиалд»? — огрызнулся Гювин. — Садись на багажник.       — Я не помещусь.       — Ты такой же тощий, каким был. Поместишься.       Рики посмотрел на него. Потом на велосипед. Потом снова на Гювина.       — У тебя есть шлем?       — Господи, Рик, ты в Мэне, а не на нанкинской велодорожке. Садись давай.       Он уселся первым — одной ногой на педаль, второй на землю, балансируя. Рики пристроился сзади, и Гювин вдруг остро ощутил тепло чужого тела через тонкую рубашку. Ладони Рики легли на его плечи сначала не слишком уж уверенно, а потом сжались, когда Гювин резко оттолкнулся и покатил.       — Держись! — скомандовал он, вдавливая педаль.       — За что?! — не без доли едва удерживаемой паники в голосе.       — За меня, идиот!       И Рики обхватил его за талию. Гювин чуть не врезался в столб.       — Твою мать, — выдохнул он, выравнивая руль. — Предупреждать надо.       — Ты сказал «держись», — голос Рики был прямо у его уха. — Я держусь.       Три года. Три года Гювин не чувствовал этого веса на спине, этих пальцев, вцепившихся в ткань его старой футболки. Ветер дул с океана, пахло рыбой и водорослями, и солнце пекло в спину. Велик скрипел. Рики не жаловался. Гювин улыбался в руль, надеясь, что тот не видит.       — Куда едем? — спросил Рики.       — К пирсу, — ответил Гювин. — Там дорога ровнее.       — И рыбы меньше?       — Не обольщайся.       И они покатили по пыльной дороге, мимо домов с облупившейся краской, мимо старушек на скамейках, которые провожали их взглядами и улыбались. Гювин чувствовал себя семнадцатилетним — бестолковым, влюбленным и совершенно счастливым. А сзади прижимался Рики, который пах мятой и чем-то далеким, шанхайским, и молчал. Гювин легко мог представить, как тот осматривает округу из-под полу-прикрытых век, как слушает пение местных птиц и визгливые выкрики чаек близ не столь далекой береговой линии. Хотелось обернуться, да Гювину бы за дорогой следить стоит, чтобы не расхерачить Рики при следующем появлении коварного столба.       — И надолго ты? — спросил он, сворачивая к набережной.       — На все лето, — ответил Рики.       Сердце Гювина сделало кульбит и укатилось куда-то под колеса. Он прибавил скорость, лишь бы не сорваться на дурацкую улыбку.       — Ну, тогда успеешь надышаться тухлой рыбой, принцесса.       — Не сомневаюсь, — тихо сказал Рики, и пальцы его на талии Гювина сжались чуть крепче.       На пирсе было спокойно. Велик благополучно бросили у первого попавшегося дерева, чтобы не таскать его через песок. Пляж ближе к вечеру становился все более пустым, тем более здесь, у пирса. Парочки выбирали проводить свои свидания у маяка, а рыболовы уже давно вернулись — парочка лодок были пришвартованы и даже не уцеплены цепями за пирс. Здесь все друг друга знали, друг другу доверяли и ничего не боялись особо. Любая новость доходила до каждой кухонки, любой удачный улов становился всеобщим праздником. Люди в Мэне жили просто — сидящий рядом Рики выделялся. Китай оставил на нем плотный след не такой уж простой жизни, след ажиотажа ало-нюдовым тинтом на губах.       Они сидели, свесив к воде ноги и едва ли не касаясь носочками спокойных сегодня вод. Вечер наступал лениво и нехотя, как это бывало летом, и жара плавно отпускала измученный городок. Только сейчас Гювин разглядел под глазами Рики легкие синяки, пока они болтали о чем-то невозможно пустом. Об учебе, что ли? Да. Гювин рассказывал про свою морскую биологию, пока Рики слушал и тихо мычал в знак понимания. Не говорил. Просто слушал.       Медиатр, способный переводить бесконечное трещание языка Гювина. Он казался таким же и резко отличался от себя старого.       Подпрыгнула и нырнула назад в воду шальная рыбка, брызнув слегка на них водой. Рики прижал одну ногу к груди, явно боясь перепачкать свои все еще идеально выглаженные, несмотря на суматошную поездку на велосипеде, штаны.       — Надо бы и вправду раздобыть тебе велик, — немного подумав, произнес Гювин. — Тут все еще нет нормального транспорта.       — Я разучился, — коротко ответил Рики, встречая абсолютно шокированный взгляд и воспринимая его по-своему. — Кататься на велосипеде разучился.       — Да быть не может! — Гювин ударил рукой по скрипучему дереву пирса. — А на чем ты по Шанхаю разъезжал?       — На такси, — просто ответил Рики. Отвернулся к воде, немного помолчав, и добавил: — И на мотоцикле.       — На мото… — Гювин чуть в воду не свалился. — Как ты мог забыть, как кататься на велике, имея моцик?!       Рики перевел на него спокойный взгляд пожал плечами. Поразительный человек! Гювин, не сдержавшись, рассмеялся, сваливаясь спиной от смеха на пирс и едва ли находя в себе силы для дыхания. Шэнь Рики! До чего удивительный, странный парень. Гювин сдавленно выдохнул остатки смешинки и подложил под голову руки, глядя на лениво темнеющий небосвод. Из голубого он становился златовато-розовым, растягиваясь градиентом от линии горизонта куда-то к вершине.       — На кого ты учишься, кстати? — Гювин слегка повернул голову, глядя на профиль Рики немного сзади. Тот смотрел в воду, болтая подвешенной над ней ногой. — Что-то типа «банки и финансы»? «Предпринимательство»? «Бизнес для богатеньких сынишек»?       — Криминалистика.       — Чего-о-о?! — Гювин подскочил вперед и, не рассчитав, ощутил, как его задница начала скатываться с пирса. Мигом все позабыв, он постарался ухватиться хоть за что-то по близости, вроде балки или сидящего рядом Рики, которого благополучно утащил за собой.       Всего секунда — и оба упали на мелководье, прикрытые сверху небольшой волной, чтобы уж наверняка намочить двух идиотов с головы до пят.       — Ким Гювин!       — Криминалистика?! — сплюнув соль, воскликнул Гювин, глядя на недовольного Рики во все глаза. — Ты шутишь?!       — Да если бы, — фыркнул, точно очень обиженный водой кот, Рики. Он стащил с челки кусочек водоросли. — Какая же дрянь.       Гювин еще с долю секунды смотрел на него, не веря своим ушам, а потом снова расхохотался, получая за смех брызгами воды.       — Эй! — брызгая в ответ, ответил Гювин, и чего уж поделать — импровизированное сражение водой длилось долгие полчаса.       Или час. Или все два, полные смеха, не слишком реалистичных угроз утопления, — Рики плавать не умел, кого он топить собрался? Черепашек? — запаха морской соли и бесконечного побега вдоль берега. В конце концов они, уставшие, ели как выволокли себя из воды. Рики просто встал в полуприсяде, оперевшись на колени и с капающей с челки водой, пока Гювин звездочкой повалился на влажный песок.       Уже окончательно стемнело и похолодало. Легкий бриз вызывал мурашки на влажной коже, одежда с песком липла к телу, и выглядели они, как две мокрые крысы. Гювин, улыбаясь, устремил на Рики взгляд, вновь улыбаясь ему совершенно искренне.       А Рики…       Рики улыбнулся в ответ, сражая Гювина, еще секунду назад беспечного и без задней мысли в пустой голове, наповал. Потому что даже мокрый, даже уставший и с размытым водой макияжем, Рики выглядел точно модель, когда выпрямился и отвернулся куда-то к засыпающему городу. За ним все громче шумели волны; шел прилив. Луна взошла над пляжем, своим скудным светом омывая фарфоровый силуэт и потемневшие от воды белые прядки, теперь зализанные рукой назад.       Рики был слишком безбожно красив для лучшего друга.       Сухость во рту Гювин списал на количество случайно выпитой морской воды, а потом скачком поднялся с песка, объявив, что заколебался от водных процедур. Нужно было домой, пока оба не замерзли и не заболели.       Гювин перестал считать дни, когда они не виделись. Он начал считать дни, когда они были вместе — подряд, без перерыва, как в старшей школе, но с поправкой на то, что теперь Рики пах мятой и клубникой, а на его запястье появился тонкий серебряный браслет, который Гювин замечал каждый раз, когда они сидели слишком близко.       А они сидели слишком близко постоянно.       Велик для Рики так и не нашли; или Гювин, чего уж греха таить, не очень старался. Теперь это стало ритуалом: Гювин крутил педали, Рики сидел сзади, обхватив его за талию, и иногда — иногда! — утыкался лицом Гювину между лопаток, когда полагал, что лучшй друг не видит.       Гювин видел. Гювин чувствовал все и даже больше всю жизнь — слишком эмоциональный и восприимчивый с детства, ему сложно было точно расценивать такой близкий жест для Рики, который при каждой попытке обняться уворачивался от Гювина, как от огня, и чуть ли не шипел. Сидеть рядом, плечом к плечу — окей, нести один пакет, помогая маме — окей, и даже прижиматься к нему всем телом на велике окей, а как нормальные объятия, пускай даже дружеские — так сразу Рики вспоминал, почему Его Шанхайское Величество неприкосновенно и девственно, точно бамбуковый лес!       Первая их ночевка случилась случайно. Они снова засиделись на пирсе, но теперь до того момента, когда последние огни в городе погасли, а обратная дорога показалась слишком длинной для промерзших ног. У бабушки Рики уже наверняка закрыли дверь, а Гювин не мог отпустить его одного брести по темноте.       — Переночуешь у меня, — сказал Гювин, не особо-то и спрашивая. Поставил перед фактом, вытирая лицо об футболку.       Рики кивнул. Всего один кивок, но Гювин запомнил, как дрогнули его ресницы, когда взгляд невольно скользнул куда-то вниз, к песку.       Мать, к счастью, спала. Отец храпел в гостиной перед телевизором. Они прошли на цыпочках в комнату Гювина — тесную, заставленную книгами и старыми фигурками динозавров, которые Рики когда-то назвал детскими. Во главе коллекции стоял тот самый велоцираптор с оперением, которого подарил ему лучший друг.       — Ничего не изменилось, — заметил Рики, оглядываясь.       — А зачем? — Гювин бросил на кровать второе одеяло. — Я спать буду на полу.       — Нет.       — Рики, я не позволю гостю…       — Ты спишь на кровати. Я на полу. Или, — кивнув на дверь, — я ухожу.       Гювин посмотрел на него. Рики не шутил; он в целом, даже когда шутил, сохранял такое серьезное лицо, что в дрожь иногда бросало. Упрямый и невозможный! А еще красивый, дурак.       — Ладно, — сдался Гювин. — Но тогда мы оба спим на кровати, как в детстве. Только не брыкайся.       — Я не брыкаюсь, — с достоинством ответил Рики.       Брыкался. Еще как брыкался. Под утро Гювин проснулся от того, что нога Рики была перекинута через его бедра, а голова покоилась у него на плече. Дышать было нечем, и не от тяжести, — какая уж тут тяжесть, — а от того, что сердце заколотилось где-то в горле. Тепло, исходящее от чужого тела, выступало не хуже одеяла, и тихое сопение под ухом одновременно успокаивало и включало в Гювине какие-то до этого неизведанные тумблеры, из-за которых в животе что-то упрямо щекоталось.       Гювин не шевелился настолько, насколько мог. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как размеренно дышал Рики, как пах его, — Гювина! — шампунь, как жар разливался по телу от каждой точки соприкосновения. Так он и уснул снова, убаюканный чужими объятиями и с играющим в чехарду с легкими сердцем.       Утром Рики проснулся первым и сделал вид, что ничего не случилось. Гювин сделал вид, что не заметил, как тот быстро убрал руку и отодвинулся к краю, что-то брякнув себе под нос.       Это стало рутиной. Рики оставался на ночь: сначала раз в два дня, потом каждый вечер, а потом Гювин просто перестал спрашивать, придет ли он. Он просто оставлял дверь или окно незапертыми и ждал.       Бабушка Рики, оказалось, только рада была передохнуть от внука. Она звонила Гювину по вечерам и благодарила дрожащим голосом, перемежая английский с китайским: «Háizi, háizi… ты присматривай за ним. Он хороший мальчик. Только упрямый».       Гювин не спрашивал, что значит «только упрямый». Но начал замечать.       Телефон Рики молчал. Не то чтобы звонков совсем не раздовалось, но когда включалась трель какой-то китайской песни, Рики сбрасывал быстрее, чем отзвучат хоть пару вразумительных нот. Три, четыре, семь раз за день. Иногда он утыкался в экран, читал сообщения, и его лицо превращалось в маску, ничего не выражающую, красивую и абсолютно пустую. Гювин бы правда хотел не лезть, потому что это абсолютно не его дело, но ему мама с детства говорила, что у Гювина талант один — свой нос совать в чужие дела, где не прошено.       — Ты можешь ответить, — однажды осторожно сказал Гювин. Они сидели на кухне, Рики пил чай из кружки с трещиной, которую Гювин все никак не выбрасывал.       — Не могу, — Рики отставил кружку. — Или могу. Просто не хочу.       — Что-то случилось?       Рики посмотрел на него долгим взглядом. В глубине его глаз Гювин увидел что-то, от чего захотелось схватить его за руку и не отпускать; как бывало в глазах убитых горем близких. Сложная, комплексная эмоция, далекая от понимания такого просточка-дурачка, как Гювин; но Гювин хотел понять, потому что это был Рики — его самый лучший друг.       — Я в ссоре с родителями, — сказал Рики наконец, спустя затянувшееся молчание. Прозвучало обыденно, будто речь шла о погоде. — Они не одобряют мой выбор.       — Криминалистику?       — По большей части все. Криминалистику. Мои татуировки. Мои волосы. То, что я не хочу работать в их компании. То, что я уехал в Мэн. То, что я вообще существую не по их «плану». Я вроде подростка в фазе отрицания.       Гювин молчал. Он вдруг остро, физически ощутил, как тяжело Рики давались эти слова. Для кого-то, кто всегда казался непробиваемым, кто отвечал «чушь» на школьные обиды — признать, что собственные родители не принимают тебя, было хуже любой драки. Гювин бы с удовольствием снова сломал нос, лишь бы этого не слышать.       — Поэтому ты здесь, — догадался Гювин.       — Поэтому я здесь, — кивнул Рики. — Это единственное место, где я чувствую себя собой.       Он улыбнулся. Сердце замерло, будто пораженное невидимой иглой насквозь.       — И где рыбой воняет, — добавил Рики.       — Не льсти, — выдавил Гювин, чувствуя, что сейчас либо заплачет, либо поцелует его. Он не сделал ни то, ни другое. Просто осознанно на сей раз взял Рики за руку, не в шутку, не под предлогом «держись» при очередном спуске с холма на велике, протянувшись ради этого через весь стол.       Рики не убрал руку; только переплел пальцы, холодя гювиновы кольцами на нескольких фалангах.       Следующие дни прошли в странном, тягучем напряжении. Они делали все то же самое: катались на велике (теперь уже по очереди — Рики упрямо учился заново, падал, ругался на чем свет стоит, но с каждым разом держался дольше), ходили на рынок к старушкам, которые наперебой кормили их пирожками, помогали отцу Гювина чинить сети.       Но по ночам, когда свет выключался, а дыхание Рики становилось ровным, Гювин не спал. Он слушал. Он чувствовал. Каждый раз, когда Рики во сне придвигался ближе, тыкался носом в его плечо, Гювину казалось, что он сходит с ума, и Гювин позволял ему, тайно касаясь светлых прядок. Волосы Рики были мягкие, ухоженные, даже не смотря на то, что он выжег весь черный пигмент из них. Потихоньку отрастали угольные корни. Гювин слабыми движениями их перебирал, задыхаясь от умиротворения и странного, бесконечного беспокойства изнутри.       Однажды ночью Рики заговорил во сне. Тихо, на китайском, что-то быстрое и испуганное. Гювин не понял ни слова, но разбудил его. Делать это было как-то страшновато — недавно Гювин в шутку напугал Рики из-за угла и получил под дых так, что еще добрые полчаса отходил. Но сейчас Рики ему был куда важнее, чем возможность вновь лишиться кислорода. И без него проживет!       — Ты кричал, — соврал Гювин, чтобы на всякий случай снизить кару божью, возможно на него все-таки в перспективе наложенную. — Плохой сон?       Рики долго смотрел на него, продираясь сквозь сонные оковы. Он был похож теперь уж не на гордого кота, а на простого домашнего котенка, лежащего под боком и почему-то совершенно не мурчащего. В темноте его глаза блестели.       — Мне приснилось, что меня нет, — сказал он, — здесь. Что я не приехал. Что ты живешь свою жизнь, а я — свою. Там моя мама сказала, что я тебя больше не увижу.       Гювин не выдержал. Он притянул Рики к себе, обхватил за плечи, прижал так, что тот охнул от растерянности, однако привычно вырываться не стал.       — Я здесь, — прошептал Гювин ему в макушку. — Ты здесь. Никуда ты не делся.       Рики обнял его в ответ крепко и отчаянно; так, будто боялся, что это и вправду мог быть последний раз. И этот человек когда-то нашел в себе силы просто отсалютовать; нашел в себе силы имитировать гордость, будучи способным держаться за Гювина так крепко, как только мог.       В голове Гювина будто кликнуло осознанием; именно тем, что бывают среди ночи, когда люди уязвимее, а эмоции обнажены, точно рыболовные крючки, зацепившиеся за кожу, проникая глубоко и раздирая плоть вместо со всякими дневными роскошествами, вроде игры в то, что ничего не происходит.       Хватит врать самому себе.       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Рики. Его черты были размыты темнотой, только блики луны покоились на скулах и на линии губ. Глаза блестели совсем ярко. Рики никогда не плакал, и в этом была своя уязвимая в Гювине доля страха — если он заметит хотя бы одну слезинку, его существование на этом и окончится.       — Рики, — едва произнес Гювин. Голос сел и предательски дрогнул. — Я, кажется…       — Знаю, — тихо перебил Рики, уже куда спокойнее и увереннее, будто ждал этого момента годами. — Я тоже.       Гювин не запомнил, кто двинулся первым. Может быть, он. Может быть, Рики. Но их губы встретились робко, как бы вопросительно, а потом, спустя какие-то несколько мгновений, жадно, будто три года разлуки требовали немедленной компенсации. Губы Рики были пухлыми и мягкими, из его рта пахло клубничной зубной пастой, и сам он ластился под руки Гювина, скользнувшие ближе к затылку, чтобы удержать его на месте. Его зубы слегка ударялись порой о Гювиновы, а кислород кончался так быстро, что Гювин порешил, что вновь сможет без него обойтись. Он ждал этого так долго, но осознал лишь сейчас — Рики хотелось прижать ближе-ближе-ближе, забраться куда-то под кожу, оставить рядом на такой срок, чтобы Гювин забыл про улетавший в Китай самолет, а Рики — про всю ту жизнь, что пытались ему навязать.       Рики пах уютом и домом. Руки Гювина скользнули под его футболку — ту самую, старую, которую Рики стащил у него в первую неделю. Кожа под пальцами оказалась горячей, гладкой, с бугорками татуировок, которые Гювин так и не рассмотрел толком.       — Твои родители, — выдохнул Рики ему в губы, отрываясь рывком. Его глаза, полуприкрытые, были залиты такой томной, притягивающей эмоцией, что Гювин бы забил на всех людей мира.       — Спят, — ответил Гювин, отодвигаясь достаточно, чтобы стянуть с Рики футболку. — И пусть спят дальше. Мы же им не помешаем?       Рики позволил оголить свое тело и сдержанно кивнул, слегка приподнимая уголки губ. Теперь Гювин видел его во всей красе — татуировка с головой тигра была начерчена на груди, красивая, аккуратная, и пальцы невольно коснулись теплой кожи. Рики дрогнул под прикосновением, но не отстранился, позволяя Гювину, точно завороженному, исследовать его тело с нуля.       В полутьме комнаты белая кожа Рики казалась почти светящейся — молочный фарфор с синими прожилками вен, россыпь мелких родинок на ключицах, и посреди всего этого — голова тигра, распахнувшая пасть прямо на грудине. Гювин провел пальцами по линии рисунка, чувствуя, как под подушечками бьется сердце. Быстро, слишком быстро для того, кто всегда выглядел невозмутимым. Даже сейчас лицо Рики спокойно взирало на него, и лишь слегка трепетали длинные ресницы.       — Когда ты успел? — шепотом спросил Гювин, не отрывая взгляда от татуировки.       — Когда только приехал в Шанхай, — так же тихо ответил Рики. — После того, как в первый раз сказал родителям, что не пойду на бизнес-факультет. Та, что на шее, была следующей.       «Rolemodel». Ролевая модель. Рики хотел быть примером для других, и Гювин мысленно этому усмехнулся — это было чертовски в характере Рики ровно столько, сколько Гювин его знал. Пальцы скользнули к шее, проводя и по ней. Тело Рики вздрогнуло, и он слегка поджал губы.       Гювин поднял глаза. Взгляд Рики был тяжелым, влажным, но лишь от желания, которое он, кажется, тоже сдерживал годами. Поразительно, какими разными они были и похожими одновременно.       — Больно было?       — Не больнее, чем моим ушам от их криков по телефону, — Рики усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Кюбин. Я хочу, чтобы ты знал. Мне кажется, что мы…       Он не договорил. Гювин накрыл его рот нежным, почти благоговейным поцелуем; аккуратным настолько, насколько Гювин вообще мог вынести.       Он уложил Рики на спину, нависая сверху и чувствуя, как худые, но сильные руки обхватывают его шею. Простыня под ними сбилась в ком, подушка сползла куда-то на пол, и Гювину было плевать. Весь мир сейчас умещался в этом узком пространстве между влажными губами, сбитым дыханием и горячей кожей.       Он целовал ключицы — там, где родинки собирались в причудливый узор. Целовал плечо, где остался старый шрамик от падения с велосипеда. Целовал ямочку на груди, прямо между тигриных клыков. И каждый раз Рики выдыхал — тихо, со свистом, пальцами вцепляясь в волосы Гювина, не то оттягивая, не то прижимая ближе, ероша их и превращая сея действо на голове Гювина в абсолютный балаган. Гювин никак не мог быть против.       — Гювин, — прошептал Рики. Голос сел, стал ниже, более хриплым. — Я не… я никогда…       Гювин замер. Поднял голову и встретился с ним взглядом.       В глазах Рики, помимо желания, плескалось что-то еще. Страх? Стыд? Неуверенность? Этот человек, который всегда выглядел так, будто ему запросто было подчинить себе весь мир и окресности, сейчас лежал под ним растерянный и беззащитный; каков же был диссонанс! И Гювину захотелось разорвать кого-то за то, что заставил Рики сомневаться в себе.       — Ты никогда?.. — мягко переспросил он, проводя большим пальцем по скуле Рики.       — Никогда не занимался сексом с парнем, — выдохнул Рики. — Никогда ни с кем… так. Только с девушками на одну ночь и без… Ты понимаешь. Так, просто чтобы удовлетворить потребности.       Без всяких чувств. Возможно, Гювин был переводчиком не хуже, чем Рики.       Гювин наклонился, поцеловал его в уголок губ — легче легкого.       — Тогда я буду первым, — сказал он. — И, надеюсь, единственным.       Рики дернулся, и из его рта вырвался то ли смешок, то ли всхлип.       — Самоуверенный дурак.       — А то.       Все было как в тумане из их голосов, шепота, шелеста простыней и прерывистого дыхания. Гювин стянул с себя футболку, и Рики провел ладонями по его груди, по животу, по тем местам, где кожа была светлее, чем на руках. Его прикосновения были сначала робкими, изучающими, а потом все более требовательными. Он быстро учился, и Гювин все больше узнавал в нем того самого горделивого упрямца Шэнь Рики, коим он был всегда.       Когда их бедра встретились, Гювин выдохнул Рики прямо в шею что-то нечленораздельное, потому что даже через ткань шортов тепло чужого тела сводило с ума. У Рики стоял; у Гювина, впрочем, тоже, но первая часть предложения поразила его настолько, что тот невольно промычал от удовольствия.       — Медленно, — шепотом напомнил Рики, но сам тянул Гювина за пояс, торопя нетерпеливыми пальцами. — Никуда не спеши, Ким Гювин.       — Я попробую, — выдохнул Гювин, хотя внутри все горело. — Но ты своим присутствием нихера не облегчаешь.       Рики тихо рассмеялся своим типичным «ха-ха-ха», четким, но донельзя привычным. Гювин поцеловал его в смеющиеся губы, чувствуя, как вибрация переходит в его собственное тело.       Дьявол. Неопытный, но дьявол — потому что да, этот светловолосый китаец определенно знал, что делал.       И все же Рики не соврал — Гювин был у него первым, и потому Гювин был аккуратен настолько, насколько на это вообще способен такой неповоротливый человек. Он не обращал и толики внимания на собственное возбуждение, фокусируясь на реакции Рики, на то, как слабо морщился его нос, когда Гювин слишком давил, или как он глубоко дышал, когда пальцы двигались в правильном направлении. Гювин постоянно целовал его, пытаясь убрать боль настолько, насколько мог; хотел бы из жизни и навсегда, да все оставалось лишь на будущее. В какой-то момент стоны Рики стали чуть отчетливее, эмоции на его лице изменились, и Гювин, шепнув тихое «готов?» наконец-то получил уверенный кивок, после которого был утянут в очередной глубокий поцелуй.       Они раздели друг друга без спешки — не было в этом нужды. Каждая секунда длилась вечность, и хотелось запомнить все: как приоткрылся в безмолвном стоне рот Рики, когда Гювин плавно в него входил; как дрожали веки на намокших глазах, когда Гювин проводил ладонью по внутренней стороне его бедра; как втягивал воздух, когда пальцы Гювина касались там, где никто не касался; как ломался голос на полуслове и превращался в стон, приглушенный подушкой. Рики и вправду тихо зашипел сквозь зубы, когда Гювин заполнил его полностью.       — Не надо, — Гювин мягко отвел подушку, заглядывая в глаза Рики. — Я хочу тебя слышать.       — Ты невозможен, — простонал Рики, запрокидывая голову и открывая длинную линию шеи. — Твои родители… Нас убьют…       Гювин принял это как приглашение. Он целовал шею, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, проходясь по каждой букве татуировки, и одновременно гладил, сжимал его тело, находил ритм, от которого Рики выгибался дугой и вжимался в матрас, не зная, куда деть руки. Рики не был громким, но то, сколько чувств из него лилось, было достаточно, чтобы восхищение им доводило до беспамятства. Гювин хотел бы сорваться, но запрещал себе, грозясь себя убить, если поспешит. С Рики, несмотря на острый нрав, хотелось быть нежным и осторожным, точно с цветком лилии. Пушистые волосы были разбросаны по подушке, и Рики то и дело закрывал глаза, теряясь в ощущениях.       В какой-то момент Гювин перехватил его запястья, прижал их над головой, переплетая пальцы.       — Посмотри на меня, — попросил он мягко.       Рики послушался, открывая глаза. В них стояла влажная дымка, зрачки были расширены так, что чернота почти стерла радужку. Красиво. До невозможности красиво, да если бы Гювин хоть на толику больше был писателем или поэтом, он бы посвятил этому человеку не то чтобы сборник, а несколько тысяч циклов, где описывал одни лишь кошачьи глаза. Он замедлил движения бедрами, мягко поглаживая ладони Рики большими пальцами.       — Я тебя… — начал Рики, но сглотнул, и попробовал заново. — Спасибо, Кюбин.       — Ага, — Гювин коротко поцеловал его, чмокнув как-то совсем по-детски. — Я тоже тебя люблю.       Остальное растворилось в ощущениях. В жаре, в ритме, в том, как Рики вскрикивал тихо-тихо, закусывая губу, и как Гювин шептал ему на ухо что-то бессвязное — комплименты, признания, глупые ласковые слова, которые он никогда бы не сказал при свете дня; на которые Рики плевался бы и шипел, но сейчас млел и таял, точно мороженное в середине жаркого-жаркого дня.       Когда все закончилось, они лежали в переплетении конечностей, липкие от пота, сбившие простыни под собой. Гювин чувствовал, как сердце Рики бьется о его ребра — или это его собственное? — и не мог понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Тепло их тел взаимно согревало, и приоткрытое окошко с легким сквозняком лишь слегка остужали горячие головы.       — Ты в порядке? — спросил Гювин, проводя носом по мокрой от пота щеке Рики.       — Я никогда не был в таком порядке, — прошептал Рики в ответ и улыбнулся. Гювин перестал дышать, глядя на эту улыбку и, не сдержавшись, сильнее сжимая тело Рики в своих объятиях.       Они не заснули до утра. Говорили, молчали, снова медленно и со вкусом целовались. За окном шумел океан, пахло рыбой, водорослями и свободой, и где-то далеко в Шанхае никто не знал, что чей-то сын только что выбрал свой собственный, особенный путь.       Ну, и позволил себе оседлать Гювина на этот раз. Возможно, Рики и вправду всегда был слишком уж талантлив в учебе. Выучил английский за какие-то пару лет, свел Гювина с ума за… Ладно, слишком быстро, вот и все.       С того дня Рики переехал официально. Он привез из дома бабушки рюкзак с вещами и пару книг на китайском языке, то ли учебников, то ли какой-то простой литературы. В тот же день, располагаясь в комнате Гювина, — их общей! Теперь! Общей! Гювин готов был как пес вилять хвостом и выть от осознания, — знакомого динозаврика и нахмурился.       — Ты серьезно? — спросил Рики, подобрав игрушку с полки. Перышки у фигурки были мягкие. Рики помнил, как тяжело ее было достать здесь, в Мэне.       — А ты думал, я выброшу? — буркнул Гювин, отворачиваясь, чтобы скрыть предательский румянец. — Делать мне нечего!       Рики ничего не сказал и просто поцеловал его в щеку — легко, будто это было самым обычным делом в мире.       Мама делала вид, что ничего не происходит. Отец, видимо, что он слепой. Но однажды утром за завтраком он пододвинул Рики тарелку с дополнительной порцией яичницы и буркнул:       — Худоват будешь. Ешь.       Рики от растерянности поблагодарил на китайском, из-за чего Гювин рассмеялся и случайно перевернул свой стакан с соком.       А позже мама поймала Гювина, оттирающего футболку от сока на кухне, и прошептала, вытирая слезы краем фартука:       — Он хороший, Гювин-а, — она обо всем знала. Гювин сначала испугался, но, глядя на родительскую улыбку и то тепло, с которым мама говорила, мгновенно успокоился, приобнимая родительницу за плечи. — Ты только смотри, не обижай его…       Гювин не собирался обижать. Он собирался сделать все, чтобы Рики остался. Не на лето. Не на каникулы.       На-всег-да.       Впереди было еще целое лето. Жаркое, душное, пахнущее рыбой и свободой. И Гювин знал: что бы ни случилось, он больше не отпустит этого белобрысого китайского упрямца ни в какой Шанхай или даже просто в Китай.       Даже если ради этого придется украсть все велосипеды на побережье Мэна.