Счастья нет

Он тихо, почти невесомо прошел по коридору, распуская растерявшийся на коже парфюм и оставляя еле ощутимый шлейф приятного запаха. Юра прижал учебники ближе, смотря в след причесанному мужчине, оглядывая его широкую спину, любуясь его ровной походкой и отполированными движениями. Он старался заглушить непонятное щемящее чувство в груди, так сильно сжимающее сердце, что хотелось его вытащить и отдать на сохранение ему — этот человек точно бы справился. Володя остановился, глянул назад, словно что-то вспоминая, проверил наручные часы, которые показывали половину второго, и сразу же восстановил траекторию. У Юры тут же перехватило дыхание, он не знал, куда себя деть, а вроде бы — взрослый человек. Вздохнув и постепенно забывая, что секунду назад растекался, как таевшее мороженое, Юра отвлекся на говор учеников, так сильно требовавших его внимание. *** — Владимир Владимирович, — окидывая взглядом пустой класс, выдохнул Юра. — Вов, про совещание знаешь? Володя едва заметно мотнул головой, глянул в телефон и продолжил работу за монитором, что-то усердно натыкивая. Юра повторил свой усталый вздох и прошел внутрь, прижимаясь к одной из парт. Ему нравилось разглядывать исторические ценности, факты, персонажей — все это очень шло сумасшедшему фанатику в очках — и самого человека, который проявлял нездоровый интерес к этим датам и различным непонятным терминам. — У тебя урок есть? Мне контрольные подкинули, не успею проверить до того, как меня застукает Ирина. Мужчина яростно ткнул Enter, потер глаза и повернулся к коллеге с самым угрюмым выражением лица, который только наблюдал Юра. — Юр, — начал было он, но не подобрав подходящих слов, раскинул руки по сторонам и шлепнул о колени. Так сильно хотелось сказать что-то обидное, однако Володя понимал, что сейчас может натворить беды не только для него. — Чего хочешь? Юра уперся взглядом вниз, нахмурился и стал судорожно искать в мыслях «что?». Но так и ничего. Володя положил очки на стол, уперся на подлокотник. — Пожалуйста, прекрати все это. Ты ни себе, ни мне лучше не делаешь, — в коридоре послышались голоса, Володя на минуту притих. Он подошел ближе, угрожающе навис сверху и тут же отстранился, понимая, что это расстояние может значить для Юры. — Ты ненормальный, раз бегаешь за мной, как бездомная дворняга. Что ни день, то твое нездоровое внимание. Я даже не знаю, как это расценивать... Как больно бы ни было слушать эти слова, Юра молчал, внимая каждой яростной интонации. На него нападали низким полутоном, сродни с шепотом, таким же обжигающим и немного сбивчивым. Он понимал, что Володя ни капли не испытывает того, чего хотел и по ночам мечтал сам. Но почему бы не попробовать доломать этот невидимый и очень тощий мост, разделяющий их берега, до конца? Тот говорил что-то еще, но Юра посмотрел на него только на последней фразе. Как-то по-другому, потому что Володя сразу замолчал. — ...Ведешь себя, как будто я тебе нравлюсь, — прикусив щеку с обратной стороны, он понял, как же было неприятно это произносить. И увидев в его глазах подтверждение в перемешку с беспомощной надеждой, тихо, насмешливо повторил, словно не веря самому себе: — Нравлюсь, все таки. Юра смотрел на него пусто, стеклянно, точно как если бы наблюдал самый красивый в его жизни закат, отражающийся в этих восхищенных глазах. Володя скривился, будто его сильно ударили в грудь, будто облили кипятком — так же больно и настолько же приятно. Юра поджал губы, облизнулся, вдохнул — ничего не сказал. Володя покачал головой, сжал челюсть до звона в ушах, борясь с жалостью и с запрещенным желанием. Он глянул на камеры, висящие над классом, как голодные стервятники, перевел взгляд обратно на Юру и устремился широким шагом из кабинета. Когда его фигура скрылась за открытой дверью, Юра поежился от возникшей прохлады. Отойдя на приличное расстояние и почти заворачивая на повороте, Володя остановился, заметил пустоту позади себя и негромко позвал коллегу, который почти за полсекунды выбежал из кабинета, торопливо его догоняя. Но тот просто развернулся и молча пошел в сторону туалета, не сбавляя темп. Юра еле поспевал за ним, неуверенно шагая вперед и представляя самый худший сценарий в его жизни: лекции о недопустимом поведении, о запрете таких отношений, об отрицании ориентации, да о чем угодно... Главное, что сейчас пришлось бы стоять перед ним, как виноватый ребенок перед строгим выговором. Он сразу представил их будущее напряжение, когда они вдвоем, когда между коллегами, когда дома один на один с собой — и во всем будет виноват Юра. Или Володя из-за своей капризности. Почему просто нельзя взять и полюбить? Они зашли в туалет, их топот отразился от кафельных стен — и заглох. Володя, с бледными и поджатыми губами, повернулся к нему, пытаясь что-то донести своим выражением. Досаду? Неприязнь? Юра не понял, не успел: его запястье схватили, сжали так сильно, что, наверняка, останется след. И тут же чужие, побледневшие, раскрывающиеся уста, слегка заторможенно, коснулись его губ — горячо, быстро. Не успев Юра даже углубиться или сделать хоть что-то, чтобы даже на миллиметр стать ближе, чтобы ярче ощутить его тело и запах, Володя отстранился, выглядывая исподлобья, как обиженное дете. Сморщился, словно сейчас плюнет в него, но ничего. Просто ушел. Что его побудило это сделать, Юра не понимал так же, как и за что ему такая мука — этот момент теперь не забыть никогда. Его губы непроизвольно сжались, язык прошелся по ним в попытке насытить влагой, но безуспешно. На них так и остался след сухого, шершавого тепла. *** Он облизнулся, как сейчас вспоминая этот горячий, почти тяжелый аромат мужчины, который разграничил черту и укрепил между ними мост, чтобы переправа была безопаснее и без лишнего беспокойства, но оно только усилилось. Юра победил, получил свое, однако это «его» было по прежнему далеко и непостижимо, и неприятный осадок в груди говорил лишь о том, что его ненавидят, что счастья рядом с ним — нет, и не будет. Это раздраженно, неохотно и очень бесчеловечно показали в школьном туалете, в первом часу дня. Володя зашел в учительскую, сел за стол, встал, подошел к окну — он не мог усидеть на месте с тех пор, когда захотелось повернуться и подойти к нему в коридоре; захотелось взять и пригладить запястье, которое старательно прятали под терракотово-приятной водолазкой, которое случайно, в приливе отчаяния и злости на себя за свою сентиментальность, было сжато в холодных пальцах; захотелось пригладить эти постоянно растрепанные волосы, и не чтобы они были аккуратными и прибранными, а чтобы вновь распушились, как веселый тополь. Володя не понимал, зачем так себя мучил, зачем так злился и почему. Но то, что теперь губило и отравляло его жизнь, всплывало легкой и очень очевидной дымкой: из-за его глупости и ребячества теперь не будет счастья. Похоже, он и правда просто капризный. Но полюбить — полюбил.