Проклятие связанных душ

      Похоронный дом уходил под сырую после частых дождей землю. Гнил фундамент, ползли по потемневшим от времени бревнам бамбука мхи и плесень. Черепица с тихими щелчками трескалась под тяжёлыми каплями и острыми льдинками. Окна были забиты светлыми досками, выглядевшими гораздо новее, чем все строение.       В долине, где располагался проклятый самой землёй несчастливый город И, уже давно ничего не росло, редкие травы высохли и рассыпались прахом, а ветра приходили, чтобы приносить с собой снежные бури и грозовые дожди. Маленькие домики все сильнее пригибались к земле, ведь им некого было защищать в своем пыльном нутре.       Сюэ Ян шел по заросшей дороге от похоронного дома в ту сторону, где раньше был рынок. Шаг его был легок, немного подпрыгивали небрежно собранные волосы. Губы складывались в улыбку, время от времени шептали что-то неразборчивое и сжимались в тонкую линию, когда он над чем-то смеялся. Немного помятая корзинка легкомысленно покачивалась на сгибе логтя. Цзянцзай остался дома, поэтому, когда рука Сюэ Яна тянулась к поясу, находила только связку талисманов и сразу же расслаблялась. Ему бояться здесь было некого.       Наполненная шорохами рыночная площадь встретила его толпами шатающихся туда-сюда восставших мертвецов. Он обходил их, ловко лавируя и нарезая круги, бросая какие-то ехидные комментарии и здороваясь с кем-то. Дойдя до твердо стоящего овощного прилавка, он постучал по светлому дереву и громко потребовал:       – Эй, хозяин, где товар?! У меня сегодня праздник! Поэтому я раскошелюсь по полному, тащи сюда все самое лучшее!       Серое иссохшее тело некогда тучного хозяина овощной лавки двигалось медленно, как плохо смазанный механизм, когда мертвец нес к прилавку корзину, доверху забитую разными продуктами. Сюэ Ян придирчиво покопался в ней, достал кусок мяса, которое было явно несвежим, и кувшин с забродившим молоком и бросил найденное в лицо мертвому лавочнику.       – Я сказал все самое лучшее! Ты опять какую-то гниль мне подсовываешь! Что, нашего прошлого разговора было недостаточно? Снова хочешь лишиться чего-нибудь, что расстроит твою женушку?       Тут к ним подошёл труп женщины без одной руки, подволакивающий ногу, с ещё одной корзиной, где было немного сладостей. Она промычала что-то сквозь кляп, глубоко вдавленный в рот, и поставила на прилавок свою ношу, тут же рухнув на землю, раздробленная нога не выдержала нагрузки.       – Что, думаете, вам это сойдет с рук? Да будет всем известно, что даочжан Сяо сегодня вернется из долгого путешествия, а поэтому в честь этого я хотел устроить все как полагается. А вы?! Что, для любимого и дорого благодетеля жалко даже свежих продуктов? Эх, вы невежды. Мертвый торговец с трудом промычал что-то и рухнул грудью на вычищенный прилавок.       – Ну, ла-а-адно. Даочжан вас бы простил, и я на этот раз прощаю, – фыркнул Сюэ Ян.       Он собрал все принесенное, бросил на прилавок поверх так и не разогнувшегося трупа медную монетку и направился обратно. По пути он свернул в сторону покосившегося дома, где когда-то жила швея, и без стука зашел.       – Эй, старая кошелка, я приносил недавно новые одеяния! Ты говорила, что закончишь их накануне, но солгала! Сегодня они должны были быть готовы! Выноси. Сегодня меня уже вывели из себя, поэтому не испытывай моё терпение.       Этот мертвец был гораздо быстрее, тех, что на рынке. Старая женщина с серым морщинистым лицом вынесла на вытянутых руках белые одежды. Пустые глазницы её смотрели на беснующегося человека, который пнул столик, отбрасывая его в другой конец комнатки.       – Прошу прощения, прошу прощения, прошу прощения. Я не вижу иглу и нить, я не могу вдеть иглу в нитку, я не могу шить. Прошу прощения…– шепелявила она, подходя ближе.       – Гуй с тобой, хорошие одежды. Новые, чистые, свежие. Даочжан будет доволен, он каждый раз после ночной охоты возвращается весь перевязанный, а чинить его одежды уже нет терпения. Довольно хмыкая, разглаживая ткань в руках, он вышел из дома и сильно хлопнул дверью. Осознанный мертвец за его спиной побрел к столику, перевернул его и вернулся в свою комнатушку, чтобы продолжить искать иглу и вдевать в неё нить.       Обратный путь был преодолен быстрее, чем до этого. На пороге его встретила девочка, играющая с выцветшими лентами. Стоило заклинателю влететь на двор, она взялась за рядом стоящую палку и постаралась приподняться.       – Убирайся прочь, маленькая лгунья. Вон! Иначе зарежу! Сегодня все выводят меня из себя! И приведи себя в порядок, сегодня возвращается даочжан, а ты опять похода на уличную побирушку, а не воспитанницу благородного даоса! Всё, кыш-кыш.       Труп девочки раззявил беззубую пасть, словно собираясь что-то ответить, но не смог. Во рту мелькнул обрубок языка. Она заковыляла в сторону и села на землю прямо за углом, где и застыла, тяжело рухнув. Бамбуковый шест покатился в овражек. Вслед за его шуршанием поворачивалась голова призрака девочки. Она шмыгнула из-за угла, когда страшный человек зашел в дом, и пристроилась под боком своего медленно гниющего трупа.       Похоронный дом внутри был сухим и теплым. Охапка сухих дров стояла у очага. Громко трещал огонь. В хорошо заделанные щели не задувало холод. Вместо земляного пола лежали светлые доски и сухое сено в углу, где была лежанка самого хозяина. На постаменте стоял гроб без крышки. В гробу лежал молодой человек в похоронных одеждах даоса. Повязки на глазах и горле скрывали отсутствие жизни лучше, чем многослойные одежды и замершая грудь, в которой давно не было сердца. Сюэ Ян разложил все приобретенное в деревне и стоял, склонившись над мертвецом. Его рука, словно без повеления головы, теребил локон тусклых волос. Рассеянный взгляд скользил по теням на сером лице напротив. Брови нахмурились. Пальцы подцепили повязку на глазах, и стало заметно, что из-под нее шел едва заметный золотой свет, подобный солнцу. Глаза мертвеца были широко раскрыты, словно в удивлении. Веки пришиты к коже вокруг глаз, а в глазницах лежали гладкие светящиеся духовные камни. Они препятствовали разложению верхней части тела.       — Ха, почти истратили всю ци. Да, тело даочжана настолько совершенно, что требует очень тщательного ухода. Не волнуйся, даочжан Сяо, я скоро раздобуду еще духовных камней, ты только подожди. Это очень неприятно разлагаться, правда же? Больно и противно, особенно когда прилетают мухи и копошатся черви? Нет, ты же продвинутый культиватор, скорее твое тело станет камнем.       Рука скользнула по шее к груди, раздвинула полы верхней одежды, провела по выпуклому шраму над сердцем. По пальцам внутрь скользнула капля светлой ци Сюэ Яна, проверяя духовные камни, заменяющие сердце даочжану. Чтобы сохранять среднюю часть тела. И здесь осталось мало заряда. Одежды разошлись еще ниже, грязная ладонь плашмя легла под пупком. Еще одна капля, еще одно разочарование. Камни, поддерживающие нетленной нижнюю часть не сегодня-завтра погаснут. Быстрее, чем другие.       — У меня меньше времени, чем я предполагал. Ты все еще хочешь от меня сбежать, да даочжан Сяо? А ведь я для тебя все делаю. Какой же ты бессердечный. Город живет и процветает, ты бы знал, какие продукты я сегодня нам купил на ужин. И новые одежды, старуха швея так старалась быстрее закончить заказ, что, кажется, лишилась зрения. И люди на улице суетятся, будет праздник по случаю твоего возвращения. Маленькая Тварюшка бегает по лугу и собирает бесполезные цветы. Эта прилипала хочет вплести их тебе в волосы. Жаль, что твой друг, даочжан Сун, ушел на границу, чтобы убрать незваных гостей. Туда ему и дорога, но я постараюсь, чтобы и он вернулся к твоему пробуждению.       Он быстро поправил белые пыльные одеяния, приподнял тяжелое тело и прижал его к своей груди. Начал покачиваться из стороны в сторону.       — В этот раз у нас все получится, правда же? Я знаю, что ждешь этого так же сильно, как и я. Просто вернись, даочжан, здесь есть все, что тебе дорого, что ты любил. Я… я даже позволю тебе перерезать мне горло. Мы же соулмейты, мы предназначены друг другу. До встречи с тобой я жил без цели, без ориентиров, выживал, как выживает бешеный пес в подворотне. А ты страдал на земле, которая был гораздо более грязной, чем твоя святая обитель, где ты не мог найти покой в холоде и отстраненности от мира.       Сюэ Ян улыбнулся, прижав лоб ко лбу даочжана.       — Мы попробуем снова. И в этот раз все получится

***

      Сюэ Ян метался по похоронному дому. Очаг был залит водой, закидан светлыми досками, на холодном земляном полу все это время горели красным линии и письмена печатей темной, мерзкой энергии. От них вверх поднимался зловонный туман. Гроб стоял прислоненным к стене, стол перевернут и также приставлен вертикально к гробу. Белые одежды смяты и брошены под ними.       Мертвое тело в центре печатей дрожало и извивалось, распахивая рот в беззвучном крике. Выжженные, вырезанные, написанный кровью письмена на его бело-серой коже пульсировали в такт сердцу темного заклинателя. Вновь на своем месте, сердце трепетало, пытаясь качать по высохшим сосудам не кровь – темную энергию. Духовные камни, извлеченные из тела, лежали в шкатулке, надежно спрятанные под скрывающими печатями. Сюэ Яну не нужно было, чтобы ритуал отклонился. Мешочек для ловли духов был распахнут и прижат к груди тела. От него по коже расползались едва заметные ручейки беловато-синего цвета. Но они довольно быстро возвращались обратно вглубь мешочка.       Сюэ Ян резал себе руки, вливал все больше темной энергии, но понимал, что контроль ускользает от него. Тело даочжана не принимало законы его ритуала, оно отталкивало все, что Сюэ Ян вернуло ему. И даже те осколочки души даочжана не пожелали даже проникнуть в свое тело, чтобы запустить ток ци по каналам (пусть эта энергия и темная!).       В одну секунду страшный треск, начавшийся с первым судорожным движением мертвеца, стих. Тело обмякло. По торсу выступили трупные пятна. Сюэ Ян взвыл. Он одним движением затянул мешочек, отбросил его в ярости в сторону. Мешочек стукнулся в дно гроба и скатился вниз. Осколки в нем замерли в страхе. Темный заклинатель вернул обратно в тело даочжана духовные камни, спрятал сердце в шкатулку, где ранее лежали камни, и стер все надписи с кожи. Поднял тело с земли, пинком перевернул гроб и вернул пленника обратно в него. Он стоял над даожаном, тяжело дыша, опираясь дрожащими руками на борты, пока не рухнул на колени, прижав лоб к земле.       — Я… не понимаю. Не понимаю, что тебе еще нужно?! Я все вернул! Я во всем признался! Я… так устал быть все время один. Почему, почему даже ты… ты, мой соулмейт не хочешь оставаться рядом со мной! Я такой, каким сделали меня улицы и проклятый господин Чан! А потом и Мэн Яо! Проклятый ублюдок! Я всегда слышал, что соулмейты принимают друг друга такими, какие они есть, что они дополняют друг друга. И мы бы смогли… смогли… но ты, ты! Невероятно святой на всю голову даочжан даже не даешь мне шанс! Шанс что-то исправить. Я стараюсь, так стараюсь. Так почему? За что?...       На улице усиливался ливень. Крепчал ветер с горных ледников. Застыли мертвецы в деревне. Замерла а-Цин на гнилых ступенях дома. Осел перед указательным камнем города И Сун Лань.       Сюэ Ян поднялся с колен, вытер сухие щеки, провел грязными руками по волосам, на которых осталась багряная пыль с ладоней.       — Знаешь, а ведь я не испробовал еще один способ. Даочжан, у Старейшины Илина есть ритуал пожертвования тела. Как думаешь, сколько людей захотят пожертвовать тебе тело?       Он начал ходить из стороны в сторону.       — Да… это выход… Но нужны светлые заклинатели: один для тебя и еще несколько, чтобы передавать светлую ци… Не взрослые, нужны ученики, их легче заманить и обезвредить. Да! Тогда у тебя не будет больше причин не возвращаться!       Он счастливо улыбнулся, запрокинув голову к потолку, на балках которых покачивались высушенные головы и черепа животных с алеющими письмена. Шаркнул ногой, нарушая письмена на полу. Печать потухла. В дом начал пробиваться свежий горный воздух из щели в двери.       Сюэ Ян лег в стог сена, что заменял ему кровать, и выдохнул. Завтра. Завтра он подготовится. Просчитает ритуал. Напишет новые письмена. Возьмет Сун Ланя и светлую одежду даочжана. И пойдет на охоту. Особенную. Ведь это его, кажется, совсем последний план. И последний шаг над бездной его помутившегося сознания.

***

      Верховный Заклинатель стоял над мертвым телом своей самой проблемной марионетки. Сюэ Ян. Бешенный пес с разумом настолько черным, насколько была черна и его душа. И, в отличие от самого Мэн Яо, он был ребенком улиц до мозга костей. Невероятно жестоким. Непоследовательным. Отвратительным в своем стремлении найти того хозяина, что прижмет его к своей груди, - своего соулмейта. Как мерзко. От своей болезненной мечты найти соулмейта Мэн Яо отказался еще очень давно. В квартале Красных Фонарей, где прошла его юность, было немало прекрасных дев, что находили свою судьбу в клиентах. Они были полны надежд, что их мучения закончатся. А их мучители не питали никакого сочувствия к своим родственным душам. И смотрели. С презрением. Как на что-то грязное. Испорченное. Второго сорта. Он не знал ни одного, что разошелся со своей женой, чтобы соединиться с бывшей проституткой. Может, соврали те, кто писал, что жизнь без соулмейта – невыносимая пытка и вечное выживание вопреки законам мира?       Мэн Яо был сильнее судьбы. И гораздо лучше понимал законы этого мира. Поэтому именно он сейчас стоял на вершине мира как его гарант и закон. Его боялись чиновники и мелкие главы кланов. Его уважали главы больших кланов, аристократы и сам двор Императора. Перед телом его матери, простой проститутки, преклоняли колени те, кто плевал на нее при жизни. Он был полностью отомщен. Не было отца. Не было достойных соперников.       И что с того, что запавшая в гнилое сердце женщина оказалась его сестрой? Он продолжал любить ее даже после этого известия. И никогда бы не дал узнать, было мерзко представлять его гордую и стойкую а-Су сломанной, как после смерти их сына.       И что с того, что сын родился нормальным, но со временем стал проявлять признаки кровосмешения? Теперь он не страдает.       Что с того, что единственный родной брат, который решил стать ему ближе, хотя бы из-за кровного родства, спит в зале предков? Случайная жертва его сошедшего с ума шурина. А его прекрасная жена? Что ж, кто знал, что ее шиди станет совсем неуправляемым.       Что с того, что племянник внешне все больше напоминает покойного батюшку? И руки тянутся к тонкой подростковой шее. К поводку на шее его собаки-оборотня, за который стоит потянуть, и шавка перегрызет горло своему хозяину?       Что с того, что названный брат, которого он уважал, оказался от него? Не выслушал. Не понял. Как мелочно, дагэ. А теперь еще и намерился достать его из могилы.       А теперь и мертвый Сюэ Ян, который проворонил еще одну часть его дагэ и едва не потерял половину Тигриной печати. Взгляд скользнул по отрезанной правой руке. По тощему телу. Тонкой истершейся веревке с красной бусиной. Кажется, это был его подарок, когда уличный мальчишка только пришел в орден. Шраму на горле, который темный заклинатель поставил себе сам в минуту помешательства, свидетелем которого Мэн Яо был.       Су Шэ скинул с себя верхние одежды, пропитанные кровью и грязью. Стянул повязку с носа, брезгливо поморщившись.       — Глава, что прикажете делать с трупом? – спросил он, вставая по правую руку.       — Ценности он никакой не имеет более, но вот проблем способен принести немало. Слышал, что недавно был разрушен один из могильных курганов ордена Не. Найди того скупщика трупов, которому мы в прошлый раз отдали тела тех, из ордена на границе. Он же недавно обращался с просьбой на еще дюжину тел? Вот и продай ему тех, из казематов. И его вместе с ними. Но смотри, не продешеви. Будет младшему брату Не подарок на годовщину смерти брата – нормальное погребение его сабли.       Глава Цзинь направился к выходу. Свои дела он здесь закончил. А еще одна головная боль – восставший Вэй Усянь и его святой заступник Лань Ванцзи – требовали немедленного решения. Не хотелось бы огорчать эргэ смертью родного брата. А вот если тот пропадет на просторах Цзянху…       — А, и еще, не забудь провести над телом Сюэ Яна ритуал очищения. Адептов Лань ведь этому учат в первую очередь? Мне не нужно, чтобы он восстал, - обернулся через плечо на подчиненного.       — Будет выполнено, господин, - поморщился от укола по гордости Су Ше.       Как всегда, идеальное подчинение. Вот только знает слишком много. И люди его тоже. Значит, нужно что-то масштабное. Чтобы на фоне общих потерь их гибель не бросалась в глаза. А что до Сюэ Яна – он хотел не быть в одиночестве, он не будет. Мертвое общество ведь тоже общество?

***

      Ситуация была настолько безвыходная, что хотелось смеяться. Громко. Искренне. Впервые без натянутой маски. Кто же знал, что надо было вытравить последние ростки милосердия и человечности еще очень давно?       До того, как оставил в живых старую горячо любимую подругу матушки, которая была ее соулмеймом. А та пришла, чтобы злословить против её сына.       До того, как жена подняла на него кинжал, а после подпортила его репутацию, убив себя на глазах всего заклинательского собрания.       До того, как пощадил бастарда покойного батюшки с судьбой намного хуже, чем его.       До того, как решил оградить эргэ от грядущей смерти его брата. А тот так подло обнажил против него клинок. Не позволил ничего сказать. Ничего придумать. Как-то оправдаться.       До того, как успокаивал плачущего Не Хуайсана на похоронах дагэ и помогал ему с орденом после.       И еще много до, которые надо было учесть. Много факторов, от которых надо было избавиться. Но не сейчас. Сейчас он беспомощен и безоружен. С отравленным организмом. С отрубленной во спасение правой рукой. Он отступает к гробу, который при толике удачи запечатает проклятого дагэ на веки вечные. А он потом сумеет вывернуться. Тут помогут или связи, или старый добрый шантаж. По крайней мере, если он переживет эту ночь, то у него будет день в казематах, чтобы продумать линию защиты. У него все еще есть контроль…       … который растворяется как утренний туман, когда его затягивает в гроб вслед за Не Минцзюэ. Сил сопротивляться уже нет. Он думает, что устал сопротивляться судьбе этого трижды проклятого, умытого кровью мира, чьим дитя он был. Остро колет осознание: в этой темноте он будет один. Никто не обнимет, никто не улыбнется, никто не согреет. Будет только ярость дагэ и его мучительная месть. Целая рука тянет на себя эргэ. Пусть он пойдет вместе с ним. Лань Сичень клялся, что будет с ним в мире и на войне. Почему он не может пойти с ним еще и в Диюй? Тогда Мэн Яо будет не так страшно стоять в толпе тех, кого он приговорил к смерти, на чьи головы наступал. А ведь когда-то молодой Мэн Яо мечтал, чтобы именно эргэ стал его соулмейтом, но зря. Каким-то чудесным образом его жизнь не наладилась, сколько бы эргэ не находился в его жизни.       Ближе. Еще ближе к себе, и они упадут во тьму втроем, как полагается побратимам.       И все же рука слабнет. Отпускает, возможно, единственного светлого человека в своей грязной жизни, который даже сейчас смотрит на него не с яростью или отвращением. Со смирение. С болью. С печалью. Возможно, эргэ появился в его жизни, чтобы опустить печальный вздох над его последним пристанищем?       Крышка гроба неумолимо опускается, но этот момент растягивается для него на столетия, за которые он успевает понять еще одну насмешку его судьбы.       Бесплодные поиски родственной души? Одиночество, грязь и руки по локоть в крови? Одна улица, одна жестокость, одни напрасные попытки заполнить внутреннюю пустоту чужим светом, чужим местом. Правая рука? Вечный сон, похожий на кошмар, в компании восставших мертвецов? Вечные проклятия, пока их имена не унесет ветер с тлеющих свитков? Судьба, да ты отвратительная шутница! Как же Мэн Яо жалеет, что они встретились на этом пути так поздно, чтобы что-то исправить…       Но теперь Мэн Яо знает, что будет тот, кто пойдет с ним в Диюй рука об руку.