Стекляшка

До начала сезона оставалось всего две недели, а за окном нещадно пекло августовское солнце. Кафе вблизи ледового дворца местные окрестили «стекляшкой» – из-за сплошного панорамного остекления. Случайное название настолько прижилось, что вскоре заняло своё место на неоновой вывеске. Внутри «Стекляшка» напоминала придорожное американское кафе, с той лишь разницей, что находилась на Петроградской стороне северной столицы России, а не где-нибудь на окраине Аризоны. Интерьер представлял собой уютный хаос, застывший между 1950-ми годами и современностью: ряды столиков с ламинатным клетчатым покрытием отделялись мягкими диванами с высокими спинками, образуя уединённые зоны. В центре располагалась вытянутая барная стойка с высокими стульями – композиционный центр «Стекляшки». Она редко пустовала: при проектировании именно здесь разместили розетки для посетителей. Фрилансеры и случайные гости с разряженными телефонами невольно задерживались, заказывая кофе и продлевая своё пребывание. У дальней стены стояло настоящее русское ноу-хау – огромный светящийся музыкальный автомат, на крышке которого примостился обычный современный Bluetooth-динамик. Песни заказывали у барной стойки: бармен подключался к динамику и транслировал музыку по всему кафе через колонки, развешанные по углам. И, несмотря на всю эту бутафорию – попытку натянуть дорожную американскую романтику на современное петербургское кафе – у «Стекляшки» получалось быть по-настоящему аутентичной. Но для популярности этого места сыграло не только удачное месторасположение, но и приятные, демократичные цены. Юри сидел перед Виктором, склонившись над своими исписанными листами с набросками программы. Его взгляд нетерпеливо скользил по строчкам, губы беззвучно шевелились. Вероятнее всего весь мир тренера сейчас сузился до размера тетрадного листа. Японские иероглифы перемешались с русскими и английскими терминами, смешными стрелками, дугами и пунктирными линиями – понятными, по-видимому, одному Кацуки. Это было одной из причин, по которой Виктор даже не пытался сосредоточиться на записях Юри. Вторая же сидела прямо напротив. Внимание Виктора к Юри было практически неприличным, он следил за каждым движением его губ: как они сжимаются, когда Юри сомневается; как осторожно приоткрывается рот, стоит ему задуматься; как едва заметно дрожит губа, когда он беззвучно проговаривает гласные. Восхитительно. Мучительно. Безнадежно. Черты лица у Юри были мягкими, свойственные почти всем азиатам, но на третий год тренерской карьеры, появился контраст – почти по-русски уставший, твердый взгляд. Причину так сразу и не выявишь: то ли солнца не хватало (лето, кроме августа, вообще выдалось пасмурным), то ли спал мало, то ли нервничал слишком много. Как бы то ни было, улыбчивый, скромный парень с теплого, пестрящего Востока как будто выцвел под Петербургской серостью и замедлился до ритмов своего нового дома. Вот так, Империя Зла пополнилась еще одной хмурой физиономией. Виктора это в какой-то степени даже умиляло. Никифоров заинтересованно наклонил голову набок, когда с лица Юри вдруг исчез любой намек на эмоции. Юниор и это выражение лица уже научился распознавать: каждый раз когда тренер становился в одночасье таким непонятным и непроницаемым – значит, в своей голове он уже что-то там решил, но пока не спешил оглашать – может языковой барьер так и выглядел? Требовалось время подобрать нужные слова. Юри, не поднимая глаз, вслепую потянулся к ручке, но Виктор среагировал раньше и перехватил ее за мгновение до того, как пальцы Юри коснулись поверхности стола. Рука тренера инертно метнулась по столу вправо, затем влево, в надежде коснуться предмета, которого там уже не было. Самодовольная улыбка тронула губы Виктора и мягко расцвела во всей красе. Он почувствовал себя настоящим Богом – теперь в его власти было сделать так, чтобы Юри наконец-то поднял глаза. И хоть бы взглянул, хоть бы только на секунду оторвался от этих дурацких бумажек и посмотрел на него. Юри прикоснулся. ПРИКОСНУЛСЯ?! Пальцы Кацуки действительно уперлись в руку Виктора, но прикосновение вышло случайным и тут же заставило Юри рефлекторно одернуть руку и вздернуть голову, чтобы наконец-то оглядеть стол, и обнаружить нужный предмет зажатый между пальцами Виктора. Ну конечно, он даже не удивлен, выходка была прямо под стать ему. Лицо Никифорова сохраняло привычную наглость, но в нём проступало и другое – разгорячённое, почти смущённое выражение, вызванное случайным прикосновением. Юри переводит взгляд с этой трудно объяснимой физиономии на ручку и быстро оценивает ситуацию. Затем, нарочито медленно, почти с достоинством дзен-монаха, он кладёт раскрытую ладонь рядом с чужой рукой. В жесте заключалось простое: верни сейчас же. Разумеется, Виктора молчание не устраивало, однако он выдержал паузу, почти с трепетом ловя этот короткий, усталый взгляд – и окончательно теряя самообладание. Это нравилось ему до дрожи. И всё же сильнее было желание услышать просьбу вслух – хотя бы одно слово: «пожалуйста». Или хотя бы – «Виктор». Юри не произнёс ни звука. Вместо этого, с тихим, почти обречённым вздохом, он перехватил кисть Виктора – жест, к которому, казалось, он вовсе не хотел прибегать. Контраст обжёг обоих: тёплая ладонь тренера на холодных пальцах фигуриста. Прикосновение оставалось таким же безличным, как и прежде, но куда более ощутимым. Рука Виктора сама собой поддалась, разжимаясь и позволяя Юри забрать своё. Тренер едва заметно повёл бровью, словно решив, что впредь не станет поощрять Никифорова подобным «вниманием». Очень мило, Юри? Виктор скривил губы, пытаясь сохранить самообладание, но не выдержал и рассмеялся – негромко, довольно, с едва уловимой ноткой вины. Они сработались на редкость легко. Юри ни разу по-настоящему не выходил из себя, держался сосредоточенно, сдержанно и по-своему тепло. Это можно было бы объяснить привычкой, однако Виктор был уверен: дело скорее в характере. Никифорову позволяли оставаться непоседливым, шумным, временами невыносимым – принимали таким, каков он есть. Не все, но Юри – безусловно. Мнение остальных для Виктора не имело значения. — Начнем сезон пока что без четверных, – объявил Кацуки после того, как вычеркнул элементы из программы. — Что? Юри, что? — Четверных не будет. Никифоров оцепенел, кровь тут же подступила к лицу. Еще минуту назад он млел в сладостном дурмане от прикосновения, кокетливо заглядывал Юри в лицо, пытался поймать его взгляд. А теперь... — В смысле, не будет?! – он рявкнул так эмоционально, что его голос надломился. Юри поднял брови и посмотрел на Виктора таким взглядом, словно послойно рассматривал как внутри юноши все закипало. Да, это была неизбежная ярость, с которой просто нужно было быть готовым столкнуться. Виктор жил этим сезоном, ждал его, чтобы превозмочь себя, забрать золото, размазать соперников по льду, поднять ледяную крошку своими маневрами - пусть глотают, задыхаются, пока он рассекает лёд. И теперь ему просто говорят «нет»? Теперь всё решили без него? — Ты даже не видел, как я их прыгал вчера! – взвинтился Виктор, вскакивая с места. Всё его тело было напряжено, словно натянутая струна: — А я их шесть раз прыгнул! Чисто! — Три, – флегматично поправил его Юри. — Два из них – с очень опасным приземлением. А последний и на тройной с натяжкой вышел. Видел. Щеки юниора мгновенно вспыхнули со стыда – ещё бы, попался на вранье. А кто знал, что Юри может наблюдать за поздними тренировками подопечного? — Но я сделал их! – юноша настойчиво подался вперёд вперед. Обида была сильнее приличия. — Даже если не шесть, даже если два! Даже если не чисто, но сделал же! — Виктор, послушай... – снисходительно начал Кацуки. Однако эта аккуратность в голосе еще больнее царапнула Никифорова. — Нет! Не хочу! Ты теперь слушаешь! – перебил наставника Виктор, — Без четверных меня даже рассматривать не будут! Возможно, этот сезон – мой последний шанс. Все видели, что я могу, и все только об этом и шепчутся. — Здесь не о чем спорить, – строго пресёк его Юри. — Я не поставлю ни единого четверного, пока не увижу правильных заходов на тройные. Собираешься переломать себя? Это просто беспечно, и при мне этого не будет. — Беспечно? – юноша вскинул брови, изобразив изумление. — А я-то думал, это называется «работа на пределе». Ты сам говорил: «Без риска нет побед». Или кому это там говорилось? Миле? Гоше? Не мне, конечно же? — Прекрати искажать мои слова. Риск и глупость – разные вещи. — О, так я еще и глупый? – Виктор криво усмехнулся. — Ценю твою веру в меня. — Виктор! – Юри повысил голос, строго глядя на подопечного поверх очков. — Я не собираюсь это продолжать. Есть программа и план. Твоя задача – выполнять, а не... — А не возникать! Я помню! — Вот так я бы даже никогда не выразился. — Да плевать как ты там выразился, если ты именно это и имел в виду! – выкрикнул он. — Ты же всегда такой... правильный до невозможности! Никаких исключений, никаких поблажек! Придерживаемся плана, да? А если я могу больше этого плана? Если я ВОЗЬМУ и СДЕЛАЮ это – сам, без тебя? Интересно, что тогда? Что будет с тобой? Будешь сидеть и ждать, когда подрастет очередной мальчик, который не рыпнется? Юри молчал, долго смотрел на него, почти не моргая. — Отлично. Так хочешь знать, что мне останется? – наконец тихо произнёс он, сведя брови к переносице. — Мне останется собирать тебя по кускам после каждой травмы, смотреть как талантливый мальчишка, в которого я вложил душу, гробит себя из-за собственного эго. — Ну спасибо, тренер, – саркастично протянул Виктор и плюхнулся обратно на диванчик. — Просто зашибись, – пробормотал он, пряча лицо за глянцевым разворотом и изображая внезапно глубокий интерес к списку блюд в меню. — Вик, послушай… – примирительно позвал его Юри, но реакции, разумеется, не последовало. — Я горжусь тобой, когда ты катаешься от чистого сердца. Ты горишь и ты сжигаешь всё вокруг, сверкаешь ярче любого бриллианта. Но сейчас этого почти нет… «Почти нет»? То есть равно «нет совсем» – вот что он хотел сказать на самом деле, просто обернул всё в тактичную обертку. Обидно, Юри Кацуки. Всё. Умолкни. Пожалуйста. Виктор напряженно засопел, борясь с желанием ответить, но так и не произнёс ни слова – лишь бросил короткий, колючий взгляд исподлобья. Виктор уже и не помнил, когда в последний раз катался для себя. Для себя... Ха, подумаешь! Для других – сколько угодно: ради тренера, ради академии, ради золота. А ради себя… нужно ли это было ему вообще? — Я знаю, как Лев Аркадьевич может давить с четверными, и не в моей власти убрать их насовсем. Но без правильных заходов, рано или поздно ты разобьешься. Я никогда не обещал тебе легкого пути, Виктор, но я обещаю защищать тебя, насколько это в моих силах. Его слова встретило очередное неумолимое молчание со стороны Виктора. И на этот раз Юри шумно выдохнул и откинулся на спинку диванчика. Пожалуй, сейчас куда полезнее любой методички по прыжкам оказалось бы пособие по работе со своенравными юниорами. Он прикрыл глаза, невольно отметив, что этот диван был даже куда мягче того, на котором ему приходилось спать в коммуналке. Разумеется, время от времени приходилось себя утешать тем, что собственный комфорт – это всего лишь вопрос времени. Все ведь с чего-то начинали свой путь. Вот, к примеру, взять того же Льва Аркадьевича – живой пример успешного человека. По словам Милы, в 90-х он был обычным торгашом, а теперь возглавляет академию, ездит на люксовом Maybach, рассуждает об окупаемости спортсменов и вложениях в перспективную молодежь. Академия стала его империей. У него титулованные ученики и несломимое убеждение: каждый обязан отработать вложенные в него ресурсы – своего рода негласный бартер. Кацуки, очевидно, не очень охотно разделял такую философию, но и старался не пререкаться лишний раз. Ему, можно сказать, крупно повезло попасть именно сюда. Для Аркадьевича он был как очередная брюлечка, украшение академии. Вот, мол, глядите, мы такие межнациональные, у нас тут даже японец. Да и в фигурном катании японцы ведь ничуть не уступали русским. Но, по правде говоря, в Японии, Юри считался лишь крепким среднячком – рвался, бился, но так и не удосужился громких титулов – не дотянул совсем чуть-чуть. Вышел из юниоров амбициозным мальчишкой, а в восемнадцать лет случайный выезд с прыжка закончился для него сухим, режущим хрустом в бедре. Необратимое повреждение вертлужной впадины с разрывом хрящевой губы. Диагноз, который навсегда закрыл ему путь в большой спорт. Списан, следующий. Жизнь кончилась, на её место пришли бесцельные дни, постоянные срывы, отчаянные рыдания взахлеб, пока легкие не начинало болезненно сжимать, а глаза сами собой не смыкались. Прогнозы ему рисовали тоже неутешительные: некоторые спортивные врачи даже запугивали, что с этим диагнозом его и на ноги-то не поставят. Юри реабилитировался, со временем даже смог вновь держаться на коньках, но набрать скорость для маневра, войти в полноценное вращение – это осталось тем, что он уже никогда не сможет повторить. Будучи родом из небольшого Хасецу, он рано столкнулся с тем, что его неудавшаяся спортивная карьера стала поводом для постоянных пересудов. Пробиться в тренеры казалось почти невозможным – конкуренция была слишком высокой. Для столь молодого человека эта планка и вовсе представлялась недосягаемой. «А помнишь, он так перспективно начинал…» «Бедняга, как неудачно – почти взял золото» «Такой талант – и на тебе, раскрошилось бедро» «Юко вроде говорила, что теперь даже на лёд выходит с трудом». «И ведь не восстановится уже, врачи так сказали» «А какой был выезд, какое вращение… жалко парня» Юри чувствовал, что без катка его не существовало. Тренерство было для него последним шансом не исчезнуть окончательно. Решение принято бескомпромиссно – бежать туда, где сможет хотя бы просто остаться на льду. Таким образом, не имея выдающихся заслуг, Юри разослал в российские академии десятки писем, наскоро переведённых через Google Translate, в которых предлагал свою кандидатуру в качестве тренера. Ответил только Петербург. Лев Аркадьевич принял его радушно, на ужасном английском показал академию. Затем привёл какую-то рыжую, вроде как вчерашнюю юниорку. Та, Мила, закатила глаза, всем видом демонстрируя недовольство. Она-то вовсе не боялась препираться с директором: они обменялись парой фраз на русском, интонации казались грубыми – и это было единственное, что тогда смог разобрать Юри. Такой была первая встреча с его соседкой по коммунальной квартире. Россия манила Юри школой фигурного катания. Он ничего не пересматривал столько раз, сколько выступления российских фигуристов, и каждый раз отмечал для себя что-то новое. Здесь ценили трудолюбие: один и тот же элемент отрабатывали вновь и вновь, доводя его до предела возможного; здесь взрастили немало талантов. И с одним из них Юри посчастливилось работать плечом к плечу. Виктор от природы обладал редкой прыгучестью: он прыгал по наитию и даже с неудачного захода умудрялся докручивать четверные – в этом и заключалась его сила. Стоило Льву Аркадьевичу разглядеть эти задатки, как на юниора тут же обрушились сразу три вещи: колоссальные ожидания, форсированный переход к ультра-си, и напоследок – требования золота для академии любой ценой. Спешка способствовала быстрому результату – четверные Никифоров время от времени выдавал. Травмоопасные, рискованные, но прыткие – исполненные с такой страстью, что у наблюдающих перехватывало дыхание. Русская школа жила этим огнём – почти повальной эпидемией: её воспитанники пугающе стремились сгореть дотла. По приезду Юри мог только наблюдать как Виктор на неустойчивой базе начинает разваливать даже тройные, как грубо и с перекосом заходит на четверные и как жёстко, почти ломая себя, приземляется, безбожно перегружая суставы. Конечно, окажись Юри на месте директора, он, вполне вероятно, тоже требовал бы от Виктора результата, но уж точно не ценой здоровья семнадцатилетнего юноши, у которого ещё целая жизнь впереди. Поэтому, когда Юри, наконец-то, на основании наставника получил право вмешаться, его главной задачей стало не выжать из подопечного всё чего требовал Лев Аркадьевич, а напротив – с лёгкой, уверенной руки перекроить базу так, чтобы карьера Виктора длилась годами, а не оборвалась на пике возможностей, словно мимолетная вспышка. Виктор по-прежнему был поглощён меню: изучал цены и граммовки с таким интересом, будто бы его диета действительно позволяла было что-то из этого выбрать. Между ними уже некоторое время звенела тишина – её нарушали лишь сухой шелест лакированных страниц, да приглушённый гул музыки и голосов. Юри отложил ручку, шумно втянул носом воздух и снял очки. — Не замёрз? – негромко спросил он, потирая переносицу. Без очков он казался моложе и почему-то более уязвимым. — У тебя руки ледяные. Попрошу, чтобы сделали кондиционер потеплее. Он слегка приподнял руку ладонью к себе и кивнул в сторону зала, этого жеста оказалось достаточно чтобы установить невербальный контакт с персоналом. Никифоров молча посмотрел поверх меню – он был зол, а потому оставил без внимания этот внезапный жест заботы. Ему плевать на кондиционер. Ему плевать на руки. Ему нужно, чтобы его услышали. Чтобы в него верили. Юри был расстроен из-за своей неудачной попытки разрядить обстановку, однако не подал вида. Напряженное молчание неожиданно оборвала выскочившая из ниоткуда улыбчивая официантка. — Вас рассчитать? Вопрос звучал так, будто намекал на то, как долго они уже сидели здесь с Виктором, и от этого тренер заметно смутился. — Нет, ещё нет. Он действительно пожаловался на кондиционер, но, когда официантка уже собиралась уходить, неожиданно окликнул её снова. — О, извините, и две порции панкейков, – его интонация стала заметно мягче, а голос тише. — С топпингом. И повторите кофе, пожалуйста. Официантка улыбнулась, перевела взгляд на Виктора, потом снова на Юри, кивнула и ушла. — Панкейки – это быстрые углеводы. – Виктор наконец-то опустил меню. — Да. — И ты их не ешь. — Я помню. — И я тоже их не ем. Юри вскинул брови с таким притворством, словно не понимал о чем речь, а потом улыбнулся – да так улыбнулся, что у Виктора аж пульс участился и уши тут же покраснели. Кацуки разорвал зрительный контакт первым, непринужденно пожав плечами и отводя взгляд куда-то в сторону зала. — Сегодня можно. Никифоров насупился, исступлённо уставившись перед собой, и сцепил пальцы в замок. Он не понимал, как на это реагировать – не понимал даже, с чем это можно сравнить, но внутри уже поднималось нечто беспокойное, опаляющее: одна мысль о том, что Юри только что нарушил собственные правила, не давала покоя. Это ведь не просто уступка? Для Виктора это был целый жест, выделяющий его среди прочих в глазах тренера. Он смутился. Это ощущалось так, будто бы Юри сделал первый шаг навстречу ему. Может и не словами, а действием, но в этой мелочи было всё, будто универсальная отмычка ко всем запертым дверям. — …Зачем ты? – неверяще спросил Виктор. Юри помолчал, пару раз быстро моргнул, словно соринка попала в глаз и надел очки. — Затем, что я не хочу, чтобы ты обижался. Я пытаюсь сказать, что я тебе не враг. Просто… – Юри вдруг осекся и уставился в стол, словно увидел перед собой что-то по-настоящему страшное. Голос звучал тише. — Я просто боюсь тебя потерять. Не хочу, чтобы ты узнал на собственной шкуре, чем всё это может закончиться. Виктор дёрнул бровью. — Ты первый человек, который смотрит на меня так. – ответил он так же тихо. — Как будто не мои достижения важны, а… Не знаю, радоваться этому или бежать. Юноша прикусил губу, помолчал, а затем наигранно усмехнулся, чтобы сбить подкрадывающееся смущение. — Ха, ладно. Значит, ты решил меня подкупить панкейками, да? Давай уже, говори что там дальше? Выехать на одинарных? Или может потребуешь, чтобы я цветочки на льду рисовал, а не прыгал? Официантка принесла кофе и две порции пышных, горячих панкейков. Юри подвинул одну из тарелок к Виктору. — У нас не получится избежать этого разговора, Вик, – сказал он. — Поэтому ешь и слушай. Виктор отломил кусочек, но ко рту не поднёс, выжидающе поднял глаза на тренера. Кофе помог выиграть немного времени, чтобы окончательно собраться с мыслями — Юри сделал несколько осторожных глотков, прежде чем снова заговорить. — Два четверных. Если я сейчас надавлю, всё равно сделаешь по-своему. Так что… на ближайший старт оставляем сальхов. И, возможно, тулуп. — Лутц, – нетерпеливо сказал Виктор. — Это же моя основная фишка. Какой смысл без него выходить? — Не пойдет. Видел я как ты его приземляешь. Через год не сможешь прыгнуть лутц даже на разминке. Сальхов и тулуп – это то, что мы сможем довести до автоматизма, но не лутц. – устало твердил тренер. Виктор нервно усмехнулся. — А я, по твоему, прыгая как первогодка должен принести медальку в зубах? Аркадьевичу это пойди расскажи, он обрадуется. — Во второй половине ты будешь делать двойной риттбергер, дорожку четвёртого уровня, вращение с переходом, высокие надбавки. Твоя техническая база не просядет, сделаешь чисто – выиграешь у любого. Согласен? — Не, – разочарованно буркнул Никифоров, задумчиво глядя в тарелку перед собой. — Вернее… Я не знаю! – он закрыл лицо руками и вымученно взвыл: — О, Юри… Ты убиваешь меня. Ты даже не представляешь каково это. — Виктор, я… – Юри обеспокоенно потянулся к нему через стол, но юноша тут же мотнул головой, отшатываясь в противоположную сторону. — Нет. Не сейчас. Просто дай пару минут. Кацуки замолчал, на мгновение словно завис, затем резко вдохнул и неподвижно уставился в тёмную поверхность кофе, постепенно уходя в собственные мысли – Виктор вдруг ощутил себя так, будто остался один. Юноша раздвинул пальцы, пытливо выглядывая через них на тренера. Смущение, злость, растерянность. Потому что Юри уже трижды пошёл навстречу: заказал эти дурацкие панкейки, хотя обычно в плане питания вообще был не особо сговорчивым, согласился на два четверных, хотя не хотел ни единого, замолчал, хотя ещё как мог бы припереть к стене. Мог же? Юри, Юри, Юри. Никифоров на мгновение сомкнул глаза, словно пытаясь заглянуть внутрь себя и спросить: как теперь не растоптать эти уступки собственным самолюбием? А на резком выдохе, он убрал руки от лица. Хотелось на что-то переключиться и взгляд сам упал на тарелку. — Если на сборе кто-то спросит, почему я катаюсь как придурок, я скажу, что мой тренер очень сильно приложился головой. — Договорились, – Юри заметно улыбнулся, маска бесстрастия мгновенно сползла с его лица: — Говори что хочешь, но делай то, что скажу тебе я. Юноша коротко, но цепко взглянул на тренера, затем поддел вилкой панкейк и молча, без лишних эмоций, приступил к еде. Однако мрачное напряжение всё же отступило, уступив место тихой, почти детской радости: наконец-то можно было съесть что-то настолько, до головокружения вкусное. Кажется теперь, когда они друг друга поняли, Юри тоже мог позволить себе прикоснуться к еде. — И как тебе самому? – поинтересовался Виктор — Вкусно очень, – слегка стесняясь своей непомерной тяги к сладкому, признался Кацуки. — Ты хороший тренер, Юри, знаешь об этом? – сказал Виктор, не поднимая глаз. — Чего это ты вдруг? — Ничего, просто хочу, чтобы знал. Виктор поднял голову и широко улыбнулся, и на это Юри тепло улыбнулся в ответ. — Мне приятно, что ты так думаешь. Спасибо. В этот момент зазвонил телефон и Юри ответил – в его интонации всё ещё можно было услышать эту улыбку. И несмотря на это, чужой голос в трубке всё равно раздраженно задребезжал. — Тут Аркадьевич фокус провернул: досрочный допуск Никифорова на взрослые сборы. Соревнования через три недели в Москве. Все уже на ушах, а ему похуй, взял и сделал. Пиздец, короче… Do you understand me, вообще? Могу помедленнее. Юри побледнел, куча звуков в голове смешались в единый шум. Он молчал, сжимая телефон, пока на том конце не чертыхнулись и не сбросили звонок, а затем уронил руку на стол, скрывая под своей ладонью пластиковый корпус смартфона. Голоса на фоне продолжали гудеть, посуда звенела, и только за столиком наставника и подопечного вновь стянулись тучи. Юри почти физически ощущал на себе обеспокоенный взгляд Виктора и понимал, что ещё немного и юноша полезет под кожу, не сдержав своего любопытства. Кацуки медленно вдохнул. Сейчас, как только он досчитает до ста, он сорвётся с места и полетит прямиком в академию – на ходу унимая тахикардию после очередной порции кофеина и стресса. По дороге, в который раз представит, каким жалким и немощным окажется рядом с фигурой Льва Аркадьевича, а затем, наверняка даже выкурит очередную сиротливую сигаретку – если найдёт что-то в глубинах внутреннего кармана пиджака, и если попадётся укромный угол, где никто из академии его не увидит. Лучше уж и не курить, конечно, но, в такие моменты он просто не мог себе отказать, потому что другого рабочего способа унять накатывающую тревогу всё ещё не нашёл.