В Зоне

Его тяжелые вздохи отпечатались в голове еле различимым эхом. Они плясали некоторое время, а после беззвучно уплыли в беспамятство. Я не успел за ними угнаться, ведомый новыми и стремительными ощущениями. Было страшно, неприятно и странно. Хотелось сбежать отсюда или зарыться головой в постель поглубже, чтобы не видеть этих извращенных поз и выражений надо мной. Но он не отпускал, нагло вцепившись ногами. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и продолжить впиваться ногтями в его бедра. Он втянул меня в тихое наслаждение, нарушаемое лишь скрипами кровати под нашим весом. Мы не слышали друг друга, — по крайней мере, я. Было только чувство, что мое тело кричит о разрядке. И как до такого дошло?

***

Его трясло. Он вжался в дальний угол и гипнотизировал пол под ногами так, словно видел в нем отражение произошедшего. Мунлайт не вернулся. Был застрелен кадаврами недалеко от лаборатории Сахарова. Я отвлекся на нескончаемую волну этих блядских существ и... Хлюпик видел его уже бледное и иссохшее лицо. И сейчас очень жалел, что не послушал мое предупреждение. Мы сразу вернулись. Я сначала злился на него за очередное своеволье и тошнотворное любопытство, а теперь в груди непривычно покалывало. Может, вот оно: сочувствие — душераздирающее, холодное и безжалостное. Давно я его не ощущал. Похоже, старею. Сам не понял, как уже сел рядом с ним, прижался плечом к плечу — от этого почему-то стало легче. Хлюпик посмотрел на меня как-то по-плохому. Как-то так, как я никогда не видел, и как мне, тем более, не понравилось. А я проделывал взглядом еще одну дыру в полу. Мне тоже было гадко. Вина присосалась ко внутренней стороне глотки и застаряла сухим комом. Хреново, что этот артист оставил меня здесь, в дерьме одного. Так хотя бы кто-то добавлял тупости в мою монотонную жизнь. Как бы я его ненавидел, да на душе паршиво. Умел таки располагать к себе людей, даже такого, как Угрюмый. Меня пробудил судорожный вздох. Я боялся, что Хлюпик начнет ныть, а в моем арсенале моральной помощи были только физические средства: удар, и все как рукой снимет, в прямом смысле. Мне не нужны были лишние сопли, но я не злился, будто знал, что так будет правильнее — дать побыть слабым. Пришлось запрокинуть руку ему через плечо, чтобы совсем не раскис. Оказалось, не плакал, но повернулся со странной благодарностью в блестящих глазах. Одним словом — хлюпик. — Теперь он снова может спать спокойно. Ушел благородно, как подобает сталкеру, — меня распирало от наивности сказанных слов. Я не стал говорить ни про зону, ни про мою правоту, ни про то, какие Хлюпик и Мунлайт придурки, а я один такой умный и все так хорошо просчитал. Не хотелось бы это все просчитывать и знать все эти вероятности. Но это зона. Здесь все предопределено. Хлюпик слушал молча, даже не кивал. Ни то думал, как теперь до Монолита добраться, ни то тихонько скорбел. — Может, стоило его похоронить? Я снисходительно хмыкнул и был уверен, что меня за это пепелят осуждающим взглядом. — Мутанты со всем разберутся. Снова раздался досадный вздох — тяжелее будут только мои представления о жизни, наверное. Скорее всего, Хлюпик не стал сильно ко мне прислушиваться. Ну и правильно. Я обнял его крепче. Он аккуратно положил голову мне на левый грудак. Это было почти не ощутимо, — было видно, что боялся, — но мне стало паршивее. Вспомнилась Алена, громоздким грузом упала сверху моя никчемность. Я не шевелился, держал себя в руках. Раз, два, три... Выдох. Не сказать, что приятно сидеть с кем-то вот так, но и не отвратительно. Это были очень неоднозначные чувства. Отвращение здесь было только к себе: опять стал человечнее, — поплатился же. Надеюсь, это просто веяние интеллигенции Хлюпика.

***

Он обиженно надулся, и это раздражало еще больше. — Но ведь это неправда, — резюмировал Хлюпик. Неправда? А что тогда правда? Что я его один раз пожалел и теперь надо мною навис нимб? Ну уж нет, пусть присмотрится получше: я — говно. Такое же, как все. Хотел бы быть лучше, но уже не умею. Кажется, я говорил вслух. Во всяком случае, последняя фраза была сказана в голос. Хлюпик посмотрел на меня с пониманием. Взгляд у него вдруг стал таким, какой я видел здесь у многих сталкеров, молчавших о своем тяжелом прошлом. Еще немного и я правда бы его ударил. — Просто тебя очень сильно обидели, — тихо сказал он. — Не знаю кто, не знаю когда, но очень сильно ударили. Я мотнул головой. Да, ударили. Не просто ударили, а всю жизнь били. И только для того, чтобы открыть глаза. — Тебя зато мордой об стол не прикладывали. — Прикладывали, — снова разгонял Хлюпик. — И больше, чем ты думаешь. Надо быть очень сильным человеком, чтобы суметь не ударить в ответ. А ты — слабак. Мы находились далеко от блокпоста. Вокруг нас тусовались конченные шавки, а этот хренов Исусик устроил здесь драму. Зона не то место, где можно дать волю эмоциям. Но мы оба больше не видели возможность остыть. Только б не сорваться и не пришибить его прямо здесь и сейчас. Я развернулся к нему спиной и пошел дальше к деревьям. — Стой, Угрюмый! Я это... Прости! Ты же мне наоборот... Не давая закончить то, что могло уничтожить мои последние клетки адекватности, я вновь повернулся. Да так резко, что тот вздрогнул. Это правильно. Пришлось вложить во взгляд всю свою отцовскую строгость. — Что? Ты меня ненавидишь, и на этом закончим. — Это не так, — уже робея и выдавая без прошлой уверенности, которой кричал мне в спину. Я устало хлопнул себя по лицу, провел вдоль челюсти. Мое терпение, как подожженный фитиль, сгорало все быстрее. — И как ты это понял? Из чего? Из моих ударов по твоему хлипкому личику? Тогда ты ебаный мазохист, — мой кулак взмыл в воздух, специально для того, чтобы до безмозглых наконец дошло. Он сощурился, предвещая удар, но этого не происходило. «А я садист,» — трезво и со звоном прозвучало в голове. Я продолжил свой маршрут, уже не желая ни слушать, ни останавливаться. Может, он шел за мной, может, нет. Я ничего не слышал. Только то, как сильно пульсирует в висках. Сейчас нужно было остыть, однако в планах не было оставлять его одного здесь надолго.

***

И как до такого дошло? Толя толкнулся бедрами, обхватывая меня собой сильнее, — я издал довольный вздох. Было неудобно не двигаться, но, похоже, самостоятельность хорошо на него влияла. Он наклонился ко мне, не открывая глаз. Мои пальцы прошли по его красной щеке, и наши взгляды встретились. Еще немного и я смог бы дотянуться, поцеловать его и растянуть затянувшееся удовольствие. Когда он кончил, в голове почему-то возникли прошлые прихоти о девчонках, бане и нашей конченной шайке. Но не было ни женщин, ни парилки, ни каких-то «нас». Мы внезапно растеряли себя, Муна и последнюю каплю натуральности. Словно зная, о чем я думаю, Толик вернул меня обратно к себе и додрачивал дело. Я не смог закончить вместе с ним, хотя не скажешь, что это было неприятно. Снова Аленка: ее волосы бережно ложились мне на бедра, ее нежные руки, точно такие же, как у Толи, и горячее дыхание, нависающее над моим членом. Я напрягся, внизу обдало мурашками и долгим-долгим оргазмом. Только сейчас мой голос ожил, хоть и тихим, хриплым стоном. Нащупал его плечо, сжал, показывая свое долгожданное нетерпение, и только потом посмотрел на него. Закрыв один глаз, на который я случайно попал, Толя выглядел смешно. Я поднялся, притягивая его ближе, коснулся губ так нежно, как только мог, но он все равно был лучше меня. Невиннее и смелее. Кто еще осмелится вынудить Димку Угрюмого потрахаться в зоне?