Часть 1
22 апреля 2026 г., 10:52
Я абсолютно не люблю дискотеки. Это шумно, громко, неорганизованно, и музыкальный вкус нынешнего поколения оставляет желать лучшего. Но, конечно, остаюсь, потому что детям после этого чёртового фестиваля нужно расслабиться и отвлечься, да и Тане тоже.
Музыка гремит разная: от трендовых зарубежных хитов до нишевых, как сами они называют, треков русской эстрады. И если последнее ещё хотя бы можна слушать, то английские песни, слов которых дети даже не понимают, вызывают у меня устало раздражение и желание сказать ворчливое «А раньше было лучше».
Благо, в танец меня никто не спешит тянуть: эту роль на себя взяла Татьяна Викторовна, вытанцовывая с Павловой в центре комнаты, будто пару часов назад не сидела со скорбным лицом и не требовала сожрать маски с торта.
Таня двигалась совершенно невпопад. Если в этом грохочущем ритме, сотрясающем несчастный паркет санатория, вообще можно было найти такт, Татьяна Викторовна его благополучно игнорировала. Она размахивала руками, подпевала какому-то невнятному припеву и смеялась так, будто ей снова пятнадцать.
Я сделала маленький глоток теплой минералки из пластикового стаканчика, поморщившись от очередной вспышки стробоскопа. «Боже, ну и репертуар. И как только у них уши не вянут?» – пронеслось в голове.
Рубашка у Тани выбилась из джинсов, прядь волос прилипла к влажному лбу. По-хорошему, мне следовало бы одернуть её. Напомнить о статусе педагога, о субординации... о том, что Павлова рядом с ней прыгает с таким же безумным видом.
Я скрестила руки на груди, привычно выпрямив спину. Смотреть на это педагогическое безобразие было, конечно, возмутительно.
И совершенно невозможно оторваться.
В какой-то момент Таня обернулась, поймала мой взгляд сквозь толпу подростков и, вместо того чтобы смутиться, дурашливо, размашисто помахала мне рукой.
Я тихо хмыкнула, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх, и чуть опустила голову, делая вид, что поправляю манжету блузки. Совершенно невыносимая женщина. Но... пусть танцует. Ей идет. Да и смотреть приятно.
Знаешь, бывает, когда тебя не любят, а ты всё равно любишь и хочешь смотреть.
Тяжелый, монотонный бит внезапно оборвался, оставив после себя лишь гул голосов. На секунду повисла пауза, а затем из дешевых колонок санатория раздался знакомый, бодрый гитарный перебор. – О-о-о! – восторженно завопила Таня, мгновенно узнав хит нулевых. Дети поначалу замялись, не распознав ретро-мотив, но энтузиазм Татьяны Викторовны оказался заразительным. Под первые строчки речитатива про «Коламбию Пикчерз» она с удвоенной энергией пустилась в пляс, утягивая за собой смеющуюся Павлову. Она прыгала, размахивала руками и подпевала так самозабвенно, будто ей самой завтра нужно было идти на первый урок, а не вести этот кружок обратно в Калугу. Я смотрела на это из своего тихого угла, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое спокойствие. Внезапно Таня обернулась. Вспышка синего стробоскопа выхватила ее раскрасневшееся, счастливое лицо. Заметив меня, она широко улыбнулась и принялась энергично махать обеими руками, всем своим видом призывая: «Идите к нам!». Я инстинктивно вжалась спиной в пластиковый стул. Ну уж нет. Я решительно и коротко покачала головой. Мой немой ответ гласил: «Ни за что на свете». Для убедительности я даже чуть строже свела брови. Но Таню это совершенно не смутило. Ее улыбка стала только шире, превратившись в откровенно шкодливую. Не сбиваясь с ритма и продолжая пританцовывать, она развернулась и, плавно покачивая бедрами в такт нахальной песне, направилась прямиком ко мне, ловко лавируя сквозь толпу прыгающих подростков. Таня добралась до моего угла как раз к началу куплета. – На дорожке ковровой при полном параде, – громко подпевала она, широким, театральным жестом указывая на затоптанный паркет санатория, словно это была красная ковровая дорожка Каннского фестиваля. Затем она плавно, насколько позволяли джинсы и кроссовки, перевела жест на меня и торжественно объявила: – Соберутся все голливудские тёти! Я лишь тихо рассмеялась, расслабленно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу – А та, гляди, в каком наряде, ах, – Таня дурашливо всплеснула руками, с притворным восхищением оглядывая мой застегнутый на все пуговицы пиджак, и начала медленно обходить стул по кругу. Её широкая рубашка легко мазнула меня по плечу. – И что же мы увидим сзади? Она неожиданно вынырнула из-за моего левого плеча, смешно вытягивая шею и делая вид, что высматривает там, за моей спиной, что-то невероятно интересное и провокационное. – Оставьте интригу, Татьяна Викторовна, там всё строго по протоколу, – хмыкнула я, даже не пытаясь стереть с лица улыбку. Таня фыркнула и, крутнувшись на пятках, снова оказалась передо мной. – А добрый Терминатор мочит врагов, – из колонок раздался мужской речитатив, и моя коллега мгновенно сменила амплуа. Её лицо приобрело уморительно суровое, каменное выражение. Она комично ссутулилась и начала двигаться резкими, роботизированными рывками, методично «расстреливая» из воображаемого автомата прыгающих вдалеке подростков. – И вот вам губернатор новый готов! – отчеканила она, принимая пафосную позу. Было в этом столько заразительной, светлой дурости, что я не выдержала и рассмеялась уже в голос. Таня, довольная произведённым эффектом, победно и чуть лукаво улыбнулась. – Такая вот народная любовь, – она примирительно замахала руками, возвращаясь к своему прыгучему, легкому танцу, – А у меня любовь другая. И такой «любви» не доверяю я... Она не сводила с меня смеющихся глаз, двигаясь совершенно расслабленно. Она напоминала большого, энергичного щенка, который радуется просто тому факту, что ты здесь сидишь и смотришь на него. А затем грянул припев. Таня сжала кулак на манер микрофона, придвинулась чуть ближе и выдала с максимальным, почти эстрадным драматизмом, перекрикивая музыку: – Коламбия Пикчерз не представляет, как хорошо мне с тобой бывает! Дети на танцполе горланили эти строчки нестройным хором, но Таня пела их так, будто давала персональный концерт для одного-единственного завуча из Калуги. – Коламбия Пикчерз не представляет! А, а, не представляет! – она забавно покачала бедрами, а на следующих строчках трагично прижала обе руки к груди, изображая глубокую душевную муку. – Как без тебя моё сердце страдает! В эпицентре этого маленького, растрёпанного персонального урагана оказалось на удивление уютно. Я сидела в полумраке, смотрела на её дурачества, и впервые за очень долгое время мне не хотелось никого контролировать, никого строить или одергивать. Мне было просто хорошо. И, судя по сияющему лицу Тани, которая продолжала отплясывать вокруг моего стула под раскатистое «А, а, не представляет», она это прекрасно видела.
