«До последнего вздоха. До последнего стука сердца»

Вступление Их история не начинается с громких слов.Она начинается с того, как Чонгук в восьмом классе влетел в класс, сбив стопку учебников, а Чимин — единственный, кто не обернулся на шум.Она начинается с того, как они делили один плеер на двоих, один плед, одну тишину на двоих и одно желание — всегда быть рядом.Чонгук — громкий, порывистый, как летний ливень. Он первый лезет в драку, первый говорит то, что думает, и первый смеётся, даже когда больно.Чимин — тихий свет, который не слепит, но без которого темно. Он умеет слушать так, что хочется говорить правду. Даже ту, которую боишься сказать себе.Они выросли на одной скамейке в школьном дворе. Пережили первые ссоры, первые «прости», написанные на салфетках, первую ночь, когда не спали — просто говорили ни о чём.На первом курсе на крыше заброшки случилось то, что назревало годами. Просто Чонгук сказал «я люблю тебя», а Чимин улыбнулся и ответил «я тоже». И они поцеловались под ветром, который, казалось, знал о них больше, чем они сами. «До последнего вздоха?» «До последнего».     Годы шли. Любовь росла — не идеально, не гладко, но глубоко. Как корни дерева, которое не сломать даже урагану. Они ссорились до хрипоты. Мирились в три часа ночи. Учились прощать и просить прощения. Строили быт, заводили кота, выбирали обои для стен и планы на жизнь. И всё было… правильно. До того самого вечера.Обычного вечера.Любимого фильма.И секунды, которая разделила жизнь на «до» и «после». Глава 1      Они познакомились слишком рано, чтобы понять, что это — не просто дружба.Восьмой класс. Чонгук — вихрь, который ворвался в класс на полном ходу, сбив по пути стопку учебников. Чимин — тихий свет в углу, который смотрел на этого вихрящегося мальчика и впервые в жизни подумал: «С ним не будет скучно».Чонгук всегда шёл чуть впереди — громкий, упрямый, как вспышка. Он первым лез в драку, первым прыгал с обрыва в реку, первым говорил то, что другие боялись.Чимин — рядом. Не позади. Не впереди.Рядом — потому что только там было его место. Он притягивал Чонгука к земле, когда тот слишком сильно улетал, и поднимал его, когда тот падал.Они делили всё:наушники — один на двоих, и это всегда был один плейлист, потому что вкусы срослись до молекул;секреты — без остатка, даже те, о которых стыдно говорить себе;тишину — в которой не нужно было говорить. Они могли лежать на полу в комнате Чимина часами, слушая, как за окном шумит город. — Если ты исчезнешь, я тоже не останусь, — однажды сказал Чонгук, глядя куда-то в небо. Ему было пятнадцать, и он уже тогда чувствовал то, что другие не понимают и в тридцать. — Тогда не исчезай, — ответил Чимин. Первый курс и первая правда.Это случилось не внезапно.Это копилось годами — в том, как Чонгук всегда искал Чимина взглядом в любой комнате, даже если их разделяло два метра. В том, как Чимин поправлял воротник его школьной рубашки, будто это было самым естественным движением в мире. В том, как их пальцы случайно встречались под партой и никто не отдёргивал руку.Пятница. Осень. Заброшенное здание на окраине, которое они считали «своим». Туда никто не ходил, кроме них. Там пахло пылью, свободой и чем-то вечным.Они сидели на краю крыши, свесив ноги. Чонгук нервно крутил в пальцах монетку. Чимин смотрел на закат, и рыжий свет делал его лицо нереально красивым. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. Слова просто повисли в воздухе.Но Чимин не удивился. Он только улыбнулся — так, будто ждал этого всю жизнь. И в этой улыбке было всё: и облегчение, и радость, и немое «наконец-то». — Я тоже, — ответил он. Без лишних сантиментов. Без «я тоже тебя». Просто — «тоже». Потому что это было давно не секретом.И на крыше старой заброшки, среди ветра и чужих забытых историй, они впервые поцеловались.Так неловко,так смешно. Чонгук стукнулся носом, и Чимин рассмеялся ему прямо в губы. — До последнего вздоха?— спросил Чонгук, чуть отстранившись, но не отпуская его лица из ладоней. — До последнего, — кивнул Чимин. (Иногда обещания звучат слишком красиво, чтобы не быть предупреждением.)     Их любовь не была идеальной. И слава богу.Они ссорились — громко, резко, иногда больно. Чонгук мог хлопнуть дверью так, что со стен падала штукатурка. Чимин — молчать так, что становилось страшно. Он умел выключаться, уходить в себя, и Чонгук ненавидел это молчание больше, чем любые крики. — Ты не слышишь меня!— кричал Чонгук, сжимая кулаки. — А ты не даёшь мне говорить! — отвечал Чимин, и в его голосе звенела такая усталость, что Чонгук мгновенно сдувался. Но потом… Всегда было «потом».Горячий чай в три часа ночи, когда оба уже выдохлись. Тихое «прости», которое не нужно повторять дважды. Пальцы, переплетающиеся сами по себе, будто они знали дорогу лучше, чем сами парни.Они росли вместе.Как дерево — корнями переплетаясь всё глубже. Их любовь не была розовой ватой. Она была упрямой, как плющ, который пробивает асфальт. Она была тёплой, как печка в деревне. И она была единственной правдой в их жизни.Чонгук впервые в жизни научился ждать. Ждать, когда Чимин соберётся с мыслями. Ждать его с работы. Ждать, когда боль в глазах утихнет.Чимин научился прощать. Прощать резкость, вспышки, то, как Чонгук иногда закрывался в себе и никого не пускал. Он просто садился рядом. Не говорил ничего,просто был рядом.     Они переезжали из общаги в квартиру с запахом старых обоев. Потом — в другую, с видом на реку. Покупали растения, которые Чимин упорно пытался не залить. Завели кота — толстого наглеца, который спал исключительно на подушке Чонгука. И Чимин смеялся — тем самым смехом, от которого у Чонгука всегда теплело в груди. Он думал, что так будет всегда.    Но один вечер раздели их жизнь на до ми после…..Вторник. Обычный, ничем не примечательный вторник.Они пересматривали Marvel уже, наверное, в сотый раз. «Мстители: Финал». Место, где Тони Старк щёлкает пальцами. — Ты опять будешь плакать на этом моменте, — усмехнулся Чонгук, пододвигая к себе попкорн. — Я не плачу, я просто… — фыркнул Чимин, прижимаясь ближе. Его голова лежала на плече Чонгука, ноги были укутаны в плед. На журнальном столике — чай и печенье, которое Чимин всё утро пёк сам. Всё было как всегда.Тепло. Спокойно. Уютно, как внутри правильного, хорошо прожитого дня.И именно поэтому это случилось так… неправильно.Фильм шёл своим чередом. Чонгук жевал попкорн и комментировал каждую сцену. Чимин тихонько смеялся, иногда поддакивал. А потом смех прекратился. —Чимин? Сначала — тишина. Потом — слишком тяжёлая тишина. Тело в руках стало вдруг… тяжёлым. Невесомым и одновременно свинцовым. — Чимин, эй… не шути так Чонгук повернул голову. Чимин реагировал. Его глаза были закрыты, лицо — неестественно бледное, губы тронула синева.Секунда. Две.Паника, которая взрывается внутри, как бомба. Она заполняет всё: лёгкие, вены, мысли. Чонгук не помнит, как выбежал на лестничную клетку. Не помнит, как кричал в трубку скорой. Помнит только одно: как тряслись руки, когда он пытался нащупать пульс на тонком запястье Чимина. —ЧИМИН! Крик, который разорвал тишину их квартиры. Спустя 2 часа.Больница. Коридор, который пахнет хлоркой и страхом. Белые стены. Слишком яркий свет. Слишком тихо.Чонгук сидел на пластиковом стуле, не двигаясь. Он сжимал в руках толстовку Чимина — ту самую, в которой тот был час назад. Она ещё хранила тепло. Как будто если он не отпустит ткань, то не отпустит и его.Как будто если он пошевелится — всё станет окончательно реальным.Врач говорил спокойно. Слишком спокойно. Мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами. Он видел таких, как Чонгук, сотни раз. И каждый раз это не становится легче. — У него врождённый порок сердца. Мы провели экстренную диагностику. Стеноз аортального клапана в тяжёлой форме. Скорее всего, компенсаторные механизмы работали много лет… но резерв исчерпан. — Состояние… серьёзное, — врач запнулся на секунду. —Мы удивлены, что это не проявилось раньше. Такое обычно находят в детстве. Слова падали, как булыжники.Без шанса увернуться.Чонгук не сразу понял, что перестал дышать. В груди что-то сжалось — не физически, а там, глубже. Там, где жил Чимин. —Это… лечится? — голос сел. Чонгук не узнал свой голос. Пауза.И вот она — та самая пауза, которая делит жизнь на «до» и «после». — Операция. Но… риск очень высок. И даже в случае успеха — ему придётся полностью изменить образ жизни. Никаких нагрузок. Никаких стрессов. И мы не можем гарантировать… — врач замолчал, подбирая слова. — Долгосрочный прогноз. Скажем так: с таким диагнозом люди живут. Но каждое утро — это подарок.     Чонгук кивнул. Один раз. Два. Будто услышал что-то другое. Будто согласился на что-то.Он не заплакал.Он просто сидел, сжимая толстовку, и думал о крыше той заброшки. О ветре. О том, как Чимин смеялся, когда они поцеловались впервые. «До последнего вздоха», — шепнул он в пустоту. А потом встал и пошёл в палату. Потому что Чимин не должен был проснуться один. Глава 2 Месяц первый. Отрицание.    Чимин вернулся из больницы другим. Чонгук заметил это ещё в машине, когда вёз его домой. Чимин смотрел в окно и молчал.Дома всё изменилось за одну ночь. На тумбочке поселились лекарства. В ванной — тонометр. На кухне — график приёма таблеток, приклеенный магнитом на холодильник. Чимин смотрел на этот график так, будто тот подписывал ему приговор. — Я не хочу это пить, — сказал он в первый же вечер. Тихо ,не капризно,просто устало. — Знаю, — Чонгук сел рядом. — Но надо. Чимин посмотрел на него. В глазах была такая тоска, что у Чонгука заныло под рёбрами. — Ты не должен этого видеть, — прошептал Чимин. — Я хочу быть здесь, — ответил Чонгук. И это была правда,но не вся. Он не сказал, как его трясло в тот момент. Как он сжимал пальцы, чтобы не разрыдаться прямо там. Как внутри него что-то кричало: «Почему он? Почему не я? Заберите меня, пусть я буду болеть, только не его». Он улыбнулся. Подал таблетку. И остался сидеть, пока Чимин не проглотил.А ночью, когда Чимин наконец уснул — тяжело, сбивчиво, с хрипами в груди — Чонгук тихо встал с кровати. Прошёл в ванную. Закрыл дверь. Включил воду, чтобы заглушить звуки.Он упал на колени ,потому что ноги больше не держали. Потому что внутри него всё сжалось в один сплошной ком боли. Он вцепился руками в край раковины, подтянулся и посмотрел на себя в зеркало. Там был чужой человек. С красными глазами. С дрожащими губами. С лицом, которое уже разучилось улыбаться по-настоящему.Чонгук ударил себя кулаком в грудь. Там, где у Чимина болело сердце. Сильно. Так, чтобы почувствовать хоть часть его боли. — Ты должен быть сильным, — прошептал он себе. — Ты не имеешь права ломаться. Но тело не слушалось. Он зажал рот рукой и завыл. По-настоящему. Так воют звери, когда у них отнимают детёнышей. Так воют, когда боль не помещается внутри и рвётся наружу.И тогда он прикусил ребро ладони. Сильно. До металлического вкуса крови во рту. Боль отрезвила. Вернула его в реальность.Он сидел на холодном кафеле, прижимая к груди искусанную руку, и смотрел на тонкую струйку крови, стекающую по запястью. И думал: «Это ничего. Это не больно. Вот что чувствует он каждый день — вот это больно».    Через пятнадцать минут он сполоснул руку, заклеил рану пластырем, умылся холодной водой и вернулся в кровать. Чимин даже не проснулся.Он обнял его, прижал к себе и прошептал в затылок: — Я рядом. Я всегда рядом.    И не спал до утра. Просто слушал, как бьётся сердце Чимина. С каждым ударом боясь, что следующий может стать последним. Месяц второй. Попытка выгнать. Первая.    В три часа ночи случился приступ. Чимин проснулся от того, что не мог дышать. Сердце колотилось где-то в горле, руки онемели, перед глазами плыли чёрные точки. Чонгук действовал автоматически: давление, пульс, таблетка. Руки не тряслись. Он не мог позволить себе трястись. Когда всё прошло, Чимин заплакал. — Ты должен уйти, — сказал он. — Я не могу… я болен. Я буду болен всегда. Ты заслуживаешь здорового человека рядом. Чонгук слушал. А потом просто обнял. — Ты идиот. Я заслуживаю тебя. Только тебя.    Но той ночью, когда Чимин уснул, Чонгук снова ушёл в ванную. Снова включил воду. Снова завыл в ладонь. Снова прокусил руку — уже в другом месте, потому что старое ещё не зажило.Крови стало больше. Он смотрел на неё и почему-то успокаивался. Это была его маленькая тайна. Его способ не сойти с ума. Капля боли, которую он мог контролировать. В отличие от той, что убивала Чимина изнутри. Месяц третий. Вторая попытка выгнать. Громче.    Чимин похудел до прозрачности. Щёки впали, ключицы торчали, рубашки висели как на вешалке. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. — Я мешок с костями, — сказал он с ненавистью. — Ты красивый, — ответил Чонгук. — Не ври мне. — Я никогда тебе не врал. Чимин посмотрел на него. Долго. Потом сказал спокойно, как то равнодушно: — Уходи. Я не могу больше видеть твою жалость. Уходи. Чонгук встал,пошёл к двери. Чимин замер.Чонгук взялся за ручку, обернулся: —Я схожу в аптеку. Твои бета-блокаторы кончились. И куплю курицу. Бульон сварим. Через час буду.     Он вышел. Но не пошел сразу в аптеку. Он спустился в подъезд, сел на холодные ступеньки и зарыдал ,тихо,без звука. Потому что если бы он завыл там — услышал бы весь дом. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И прокусил снова. Тёплая кровь потекла по пальцам. Он посмотрел на неё и прошептал: — Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть он просто будет жив. А я… я справлюсь. Я справлюсь…...     Через сорок минут он вернулся. С курицей. С лекарствами. И с маленьким кактусом — «чтобы тебе было не так одиноко, когда я ухожу».    Чимин не выгнал его в тот день. А ночью Чонгук снова сидел в ванной. Снова зажимал рот. На его ладонях уже не было живого места. Месяц шестой. Третья попытка выгнать. Самая страшная.    Чимин не спал трое суток. Боялся закрыть глаза. Лежал и смотрел в потолок. Утром сказал: — Я позвоню матери. Поеду в Пусан. Ты должен жить нормально. Чонгук замер. Внутри него всё оборвалось. — Ты — моя жизнь! — сказал он. Голос задрожал. — Без тебя мне не нужна нормальная жизнь. Ты понял? НИЧЕГО. Чимин закрыл глаза: — Я тебя ненавижу. — Врёшь. — Ненавижу за то, что ты не даёшь мне ненавидеть себя. Они обнялись. И просидели так час. А ночью в ванной он не просто выл. Он разбил зеркало. Ударил по нему кулаком . Стёкла посыпались на кафель. Он смотрел на своё отражение в осколках — разбитое, искажённое, чужое. — Ты не имеешь права ….— прошептал он. — Он нуждается в тебе. Ты нужен ему. Держись. ДЕРЖИСЬ!!! Он собрал осколки. Выбросил в мусор. Обработал порезы. Замотал бинтами. И утром сказал Чимину, что зеркало разбилось случайно. Чимин посмотрел на его забинтованные руки. Ничего не сказал. Только взял их в свои и поцеловал так нежно так осторожно. — Ты тоже не должен страдать в одиночку, — тихо сказал Чимин. — Я не страдаю, — соврал Чонгук. И оба знали, что это ложь. Месяц девятый. Трещина.    Чимин случайно увидел. Встал ночью в туалет — а дверь в ванную была приоткрыта.Он замер. Услышал тихий, сдавленный звук. Похожий на звериный вой, заглушённый водой и плотью.Он не вошёл. Не потому что не хотел. А потому что понял: Чонгук не должен знать, что его тайна раскрыта. Это единственное, что осталось у Чонгука — его право страдать в тишине.Чимин вернулся в кровать. Лёг. Закрыл глаза. И плакал без звука — так же, как Чонгук в ванной.Когда Чонгук вернулся — с красными глазами, с замотанной рукой, с отдышкой — Чимин сделал вид, что спит.Но когда Чонгук лёг рядом и обнял его, Чимин прошептал: — Я люблю тебя. —Я тоже, — ответил Чонгук.    Они не спали до утра. Просто лежали. Обнявшись. Два разбитых человека, которые отказывались разбиваться поодиночке.      Конец года.     На ладонях Чонгука не осталось живого места. Шрамы на шрамах. Белые полосы от старых укусов, розовые — от свежих. Чимин научился не спрашивать. Потому что правда была страшнее его фантазий.Они сидели на подоконнике. За окном падал первый снег. — Знаешь, — сказал Чимин, — я до сих пор иногда думаю, что тебе стоило уйти. Чонгук посмотрел на свои шрамы. Потом на Чимина. — А я до сих пор иногда думаю, что ты идиот. Чимин рассмеялся. Тем самым смехом, от которого у Чонгука теплело в груди. Даже сейчас. Даже после всего. —Я так люблю тебя», — сказал Чимин. Глава 3    Это случилось в среду, в середине рабочего дня.Чонгук был на смене.Каждые два часа он писал Чимину: «Ты как?», «Поел?», «Лекарства принял?». В 14:30 Чимин не ответил. В 14:35 Чонгук позвонил. Никто не взял трубку. В 14:40 он уже бежал по улице, скинув фартук на ходу. Сердце колотилось где-то в горле. В голове была одна мысль: «Только не сегодня. Только не сейчас. Пожалуйста». Он влетел в квартиру. Чимин лежал на полу в коридоре — бледный, с синими губами, с телефоном в вытянутой руке. Он пытался дозвониться. Не успел. — «Чимин! ЧИМИН!»     Скорая. Белые стены. Знакомая до боли реанимация. Врачи, которые уже знают их в лицо. — Состояние средней тяжести, декомпенсация. Оставляем на сутки под наблюдение. Чонгук кивнул. Выдохнул. И только тогда понял, что его руки трясутся.Он достал телефон. Нашёл номер. Нажал вызов. — Здравствуйте… да, это Чонгук.      Мама прилетела на следующий день. Из Пусана. С двумя сумками — домашние заготовки, мандарины, потому что «Чимин любит мандарины». Она вошла в палату и замерла.Её сын — её маленький, тёплый, улыбчивый Чимин — лежал на больничной койке, подключённый к мониторам. Капельница в руке. Синяки под глазами. Лицо — серое, уставшее. — Мама, — прошептал Чимин. И улыбнулся улыбкой, которая говорила: «Я в порядке, не волнуйся, всё хорошо». Мама села рядом, взяла его за руку и сказала: — Глупый ты мой.    А потом посмотрела на Чонгука. Он стоял в углу, прислонившись к стене. Лицо — уставшее, глаза — красные, под глазами — круги, каких не было даже у Чимина. Он не спал, наверное, уже месяцами . Руки были спрятаны в карманах — она не видела шрамов, но чувствовала: что-то не так. —Чонгук-и, иди домой. Отдохни. Я побуду с ним. — Я не устал, — сказал он. И соврал так искренне, что мама чуть не поверила. — Чонгук, — сказала она тихо. — Я его мать. Я справлюсь. А ты упадешь сейчас. Иди.    Он кивнул. Подошёл к Чимину, поцеловал его в лоб, что-то прошептал на ухо. Чимин слабо улыбнулся и закрыл глаза.Чонгук ушёл.Мама смотрела ему вслед. И видела, как он идёт по коридору — ссутулившись, будто несёт на плечах небо. Как на секунду останавливается у выхода, проводит рукой по лицу. Как выдыхает. И уходит в ночь.      Чимина выписали через два дня. Мама настояла, чтобы пожить у них неделю — «просто помочь, приготовить, убрать, вы не против?».     Чонгук не был против. Он вообще никогда не был против мамы Чимина. А ещё она видела.Она видела, как Чимин пытается встать с дивана и задыхается после трёх шагов. Как он смотрит на свои руки — тонкие, слабые — с ненавистью. Как он отодвигает тарелку, даже не попробовав.Она видела, как Чонгук проверяет пульс Чимина по ночам — притворяясь, что просто обнимает. Как он раскладывает таблетки по часам, даже когда сам шатается от усталости. Как он улыбается Чимину — улыбкой, которая говорит: «Всё хорошо, я в порядке, не волнуйся». Она видела, что оба лгут. Друг другу. Себе. Ей.И ей было больно за обоих.Мама Чимина проснулась от того, что ей показалось — кто-то ходит по квартире. Она вышла из гостевой комнаты. Чимин спал в спальне — тяжело, с хрипами, но спал.А на кухне, у окна, стоял Чонгук.Он был в одной футболке. Босиком. Руки — на подоконнике. Он смотрел в темноту за окном. В чёрное небо без звёзд. В город, который спал.Он не слышал, как она подошла. Или делал вид,что не слышал. — Не спится? — тихо спросила она. Чонгук вздрогнул. — А… да. Просто… не могу иногда бывает. Он улыбнулся и села на стул у стола. Посмотрела на него. На его руки, которые он быстро сунул в карманы. На его лицо — измождённое, с запавшими глазами. На его плечи — опущенные, будто он нёс крест, который весит больше него. — Чонгук-и, иди сюда. Сядь, — сказала она.    Он не сел. Остался у окна. Но повернулся к ней. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она. Голос был мягкий, но твёрдый. — Я смотрю на вас уже несколько дней. И я… я не знаю, как вы живёте так. Чонгук молчал. — Он очень больной, Чонгук-и. Ты это знаешь. Я это знаю. Он это знает, но не хочет принимать. И я вижу, как он мучается. От того, что не может сам. От того, что зависим от тебя. От того, что он… обуза. — Он не обуза», — сказал Чонгук. Слишком быстро,слишком резко. — Я знаю, что не обуза. Для тебя. Но для него — да. Он себя так чувствует. И он пытается тебя выгнать, да? Чонгук опустил голову. Кивнул. — Каждый месяц, — прошептал он. — Говорит, что я должен уйти. Что он меня разрушает. Что я молодой, красивый, что мне нужна нормальная жизнь. Что… Он замолчал. Сжал челюсть. На скулах заходили желваки.Мама встала. Подошла ближе. Теперь они стояли рядом — она и мальчик, который любил её сына так сильно, что это было страшно. — Чонгук-и, посмотри на меня, — сказала она.     Он поднял глаза. В них было столько боли, столько усталости, столько отчаяния — что мама на секунду испугалась. Этот мальчик был на грани. И она не знала, держится он ещё или уже упал, но просто не показывает. — Ты молодой, красивый парень, — сказала она тихо. — Тебе надо жить своей жизнью.     Она сказала это не чтобы проверить. Она сказала это, потому что сама мать. Потому что смотрела на Чонгука и видела, как он тает на глазах. Потому что ей было больно за него так же, как за своего сына. Чонгук замерПовисла тишина. Такая густая, что можно было резать.А потом он заговорил. —Я понимаю, О чем вы говорите. Я знаю, что я молодой. Я знаю, что есть парни моего возраста, которые ходят на свидания, путешествуют, строят карьеру, спят по ночам. Я знаю, что моя жизнь — это не то, о чём мечтают в двадцать с чем-то. Он перевёл дыхание. — Но вы спросите меня: хочу ли я другую жизнь? Я отвечу — нет. Потому что другой жизни без него не существует. Он не часть моей жизни. Он — моя жизнь. Каждая минута, каждый вдох, каждый удар моего сердца — всё это связано с ним. Если вы вырежете его из меня — я умру. Не сразу. Но умру. Так же, как он умирает сейчас по кусочкам. Он посмотрел в окно и продолжил: — Мне тяжело? Да. Я не сплю ночами. Я боюсь каждого его чиха. Я проверяю, дышит ли он, по десять раз за ночь. Я потерял друзей, потому что у меня нет времени на встречи. Я потерял себя — иногда я смотрю в зеркало и не узнаю этого уставшего, больного человека. Но это — плата за то, чтобы быть рядом с ним. И я не сожалею.     Он повернулся к маме. В глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он улыбался. — Он говорит, что я должен уйти, потому что заслуживаю здорового человека. Но он не понимает одного: здоровый человек не будет им. Не будет тем, кто смеётся надо мной. Не будет тем, кто плачет над Marvel. Не будет тем, кто варит печенье и забывает сахар. Не будет тем, кто смотрит на меня так, будто я — всё солнце мира. Не будет им. Чимином. — Так что я не уйду. Можете пытаться. Можете уговаривать. Можете говорить, что это нездорово. Я не уйду. Даже если мне придётся выть в ванной каждую ночь до конца жизни. Даже если моё сердце разорвётся от боли за него. Даже если он будет ненавидеть меня за то, что я остаюсь. Я не уйду. Потому что без него мне некуда идти. Он замолчал.В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне. Только где-то далеко сигналила машина. Только сердце Чонгука — бешено, надрывно — стучало в тишине.Мама Чимина смотрела на него.И впервые в жизни она не нашла слов.Не потому что нечего было сказать. А потому что всё, что она могла сказать, было ничтожно Глава 4    Прошёл ещё один месяц.Он не был похож на обычные тридцать дней. Он был длинным, как дорога без конца. Серым, как больничные стены. Тяжёлым, как воздух в палате, который пах лекарствами, стерилизацией и усталостью.Чимин почти не выходил из больницы.Короткие выписки на пару дней заканчивались экстренными госпитализациями. Сердце сдавало. Оно билось — надрывно, неровно, с пропусками, — но билось. Врачи делали всё возможное. Но «возможное» в их случае означало «ждать». Ждать донора.Ждать чуда.Ждать, когда чужое сердце согласится биться в груди Чимина.Чимин лежал в палате на четвёртом этаже кардиологического отделения. На тумбочке — армия лекарств. Некоторые — в таблетках, некоторые — в капельницах, которые втыкались в вены с утра до вечера. Его руки были в синяках от уколов. Кожа стала полупрозрачной — сквозь неё просвечивали голубые нити вен.Он почти не вставал с кровати. Не потому что не хотел. Потому что сердце отказывалось качать кровь, когда он делал лишнее движение. Три шага до туалета — и он задыхался, хватался за стену, садился на пол, ждал, когда отпустит. Он почти не ел. Тарелки уходили нетронутыми. Медсёстры вздыхали, врачи пожимали плечами, а Чимин смотрел в потолок и думал: «Сколько ещё? Сколько я буду мучить его своим существованием?»    «Он» — это Чонгук.Чонгук, у которого был расписан каждый час. 8:00 — подъём. Быстро принять душ, чтобы не тратить время. 8:30 — бегом в аптеку, если закончились лекарства, которых нет в больнице. 9:00 — работа в кафе. Четыре часа за стойкой. Улыбаться посетителям. Делать кофе. 13:00 — обеденный перерыв. Не поесть — забежать в больницу. Увидеть.Поцеловать. Убедиться, что все хорошо. 14:00 — вернуться на работу. Ещё четыре часа улыбок и кофе. 18:00 — закончить смену. Бегом в больницу. Сидеть до тех пор, пока медсёстры не выгонят.    Два маршрута. Работа — больница. Больница — работа. Иногда — аптека. Иногда — продуктовый, чтобы купить что-то, что Чимин согласится съесть. Иногда — просто бежать, потому что страх подгоняет в спину. Чонгук похудел ещё сильнее. Лицо заострилось. Под глазами — чёрные круги, которые не проходили даже после выходных. Руки — вечно в бинтах или в перчатках, потому что старые шрамы не успевали заживать, а новые появлялись каждую ночь.Он не жаловался. Никогда. Даже когда медсёстры говорили: «Чонгук-щи, вы выглядите ужасно, поспите хоть час». Он улыбался и отвечал: «Я в порядке, спасибо». И никто не верил. Но никто не спрашивал правду — боялись услышать.     Это был обычный вечер.Чонгук пришёл после работы. В руках — маленький пакет с мандаринами (Чимин в последнее время соглашался их есть — кисленькое хоть как-то перебивало вкус лекарств). В глазах — привычная усталость. На губах — привычная улыбка. — Привет, — сказал он, входя в палату. Чимин лежал на кровати, укрытый больничным одеялом. Бледный. Худой. С капельницей в левой руке. Но когда он увидел Чонгука — его лицо изменилось.Оно стало светлым.Не ярким — у него не было сил на яркость. Но тёплым. Как свеча в темноте. Как солнце через облака. — Ты пришёл, — прошептал Чимин. И в этом шёпоте было столько всего: и облегчение, и радость, и тоска, и благодарность. —Конечно— Чонгук сел на стул у кровати. Поставил мандарины на тумбочку. Взял Чимина за руку — осторожно, чтобы не задеть капельницу.    Чимин посмотрел на их соединённые руки. На тонкие пальцы Чонгука, на бинты, которые скрывали шрамы. Он уже не спрашивал, он знал и такт и ему было больно от этого знания. — Мандарины принёс, — сказал Чонгук, пытаясь разрядить тишину. — Будешь? — Потом, — ответил Чимин. И не отпустил его руку.     Он провёл пальцами по тыльной стороне ладони Чонгука. Легко. Едва касаясь. Как будто гладил что-то очень хрупкое, что могло разбиться от одного лишнего движения. Чимин любил касаться Чонгука. Всегда любил. Но сейчас — сейчас это было по-другому. Раньше он обнимал его крепко, вис на нём, целовал везде, куда дотягивался. Сейчас он не мог. Силы кончились. Он даже руки поднять, чтобы обнять Чонгука за шею, не мог — сердце начинало биться как бешеное.Поэтому он любил по-другому.Он прижимался щекой к ладони Чонгука. Когда тот сидел рядом — Чимин аккуратно брал его руку и прикладывал к своему лицу. И просто лежал. Чувствовал тепло. Чувствовал знакомый запах — кофе, мыло, немного усталости. Чувствовал, что он не один.Он тёрся носом о его пальцы. Закрывал глаза. И в эти моменты забывал, что он в больнице. Что сердце бьётся как попало. Что капельница в руке. Что неизвестно, будет ли завтра.Он просто был с ним. Любимым. Единственным. — Ты пахнешь кофе, — сказал Чимин, не открывая глаз. —Я успел переодеться, — ответил Чонгук. — Я люблю этот запах.    Чонгук улыбнулся. Той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с Чимином. Усталой. Но настоящей. Он осторожно погладил большим пальцем скулу Чимина. Тот выдохнул — долго, с облегчением. Как будто всё напряжение дня уходило через это касание. За окном стемнело. В палате горел тусклый ночник — яркий свет раздражал Чимина, у него постоянно болела голова от лекарств.Чонгук сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Он не уходил. Медсёстры уже махнули рукой — этот парень всё равно не послушается. Иногда они делали вид, что не замечают, когда он оставался на ночь, примостившись на жёстком стуле, положив голову на край кровати.Сейчас же он просто смотрел на Чимина.Тот лежал с закрытыми глазами. Дышал — тяжело, с присвистом. Капельница тихо капала. Монитор пикал в такт сердцу.Чонгук считал удары. Всегда считал, когда сидел рядом. Один, два, три… пятьдесят семь… девяносто два… «Продолжай, пожалуйста, продолжай». Чимин вдруг открыл глаза. Посмотрел на Чонгука. Как-то долго ,внимательно. Так, будто видел его впервые. Или будто боялся забыть. — Чонгук— позвал он тихо. — М-м? — Я так соскучился по тебе.    Чонгук замер. Они виделись каждый день. Но он понял. Понял, что Чимин говорит не о физическом отсутствии. О другом. — Ты всегда рядом, — продолжил Чимин. Голос дрожал. — Но я всё равно скучаю. По тебе. По нам. По тому, как мы… какими мы были раньше. Чонгук хотел что-то сказать, но Чимин покачал головой — едва заметно, сил не было даже на это. — Дай мне договорить, — попросил он. — Пожалуйста. Чонгук кивнул. Сжал его руку чуть крепче.Чимин перевёл взгляд на потолок. Собрался с мыслями. — Я знаю, что я уже не тот. Я не могу… я не могу обнять тебя как раньше. Не могу поцеловать, когда захочется. Не могу даже… даже привстать, чтобы увидеть твоё лицо, когда ты входишь в дверь. Я лежу здесь, как овощ, подключённый к этим чёртовым трубкам, и ты… ты тратишь на меня свою жизнь. Он замолчал. Сглотнул. В горле пересохло. — Ты, наверное, ненавидишь меня. За то, что я стал таким. За то, что я не могу быть твоим парнем — настоящим. Ты взрослый мужчина, Чонгук. Тебе нужен нормальный партнёр. Который сможет обнять тебя. Поцеловать. Который… который сможет удовлетворить тебя. А я… я даже руки поднять не могу, чтобы притянуть тебя к себе. Слеза скатилась по его щеке. — Прости меня. За то, что я… что я не тот Чимин, которого ты полюбил. Прости, что я стал обузой. Прости, что ты… что ты тратишь на меня лучшие годы. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь… счастья. Не этого. Не больницы. Не меня больного. Он закрыл глаза. Плечи затряслись — от слёз, от которых не было сил удержать.Чонгук посмотрел на него.И внутри него все разрывалось — от боли, от любви, от отчаяния, от того, что Чимин до сих пор не понял самой главной вещи. — Чимин, посмотри на меня, — сказал он тихо. Чимин открыл глаза. Чонгук осторожно — очень осторожно — приподнял край одеяла. И лёг рядом.Больничная кровать была узкой. Очень узкой. Для одного пациента, не для двоих. Но Чонгуку было всё равно. Он примостился сбоку, обнял Чимина за талию и притянул к себе. Медленно. Боясь сделать больно.Чимин замер. Его сердце на мониторе забилось быстрее — не от болезни, от волнения. — Ты… ты упадёшь, — прошептал Чимин. — Кровать маленькая. — Не упаду, — ответил Чонгук. — Я держу тебя. А ты держишь меня. Он повернул голову. Посмотрел Чимину в глаза. Близко-близко. Так, что видел каждую ресничку, каждую слезинку, каждую трещинку в его уставшей душе. — Я люблю тебя Чимин— сказал он с нежностью, от которой у Чимина перехватило дыхание. — Ты правда думаешь, что мне нужен кто-то другой? Что мне нужен «нормальный» партнёр? Чимин открыл рот, но Чонгук не дал ему сказать. — Слушай меня внимательно. Я не выбирал тебя, потому что ты был здоровым, красивым и сильным. Я выбрал тебя, потому что ты — это ты. Твой смех.Твои руки, которые всегда искали меня, даже когда ты спал. Твоё сердце, которое билось в унисон с моим. Он провёл пальцами по волосам Чимина. — Ты думаешь, мне нужен секс? Нужны страстные ночи? Чимин, мне нужен ты ,живой. Всё остальное — вторично. Ты понял? ВТОРИЧНО. Чимин заплакал. Уже не сдерживаясь. Не пытаясь быть сильным. — Но я… я не могу… — Ты ничего не должен, — перебил Чонгук. — Ты уже дал мне всё. Ты дал мне любовь. Ты дал мне смысл. Ты дал мне себя. Больше мне ничего не нужно. Он наклонился. Медленно. Давая Чимину время отстраниться, если тот захочет.Чимин не отстранился и поцеловал его.Нежно. Легко. Почти невесомо. Как будто целовал что-то бесконечно драгоценное, что могло рассыпаться от одного резкого движения. Губы Чимина были сухими, солёными от слёз. Но они были его губами. Самыми родными в мире. Поцелуй длился всего несколько секунд. Чимин не смог дышать — сердце начинало шалить. Но этих секунд хватило, чтобы он почувствовал: его любят. Не за что-то. Не вопреки чему-то. А просто — любят.Чонгук отстранился. Улыбнулся. Вытер большим пальцем слёзы с щёк Чимина. — Вот дождёмся донора, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Вот сделаем операцию. Вот поставим тебе новое сердце — сильное, здоровое. И тогда… Он сделал паузу. Хитро прищурился. — Тогда я подарю тебе самые лучшие, самые страстные ночи в твоей жизни. Такие, что ты забудешь, как тебя зовут. Обещаю.    Чимин всхлипнул и рассмеялся — тихо, слабо, но смех был настоящим. Тем самым, от которого у Чонгука всегда теплело в груди. — Я люблю тебя Чонгук— прошептал Чимин. — Я тоже люблю тебя Чимин— ответил Чонгук. Он притянул Чимина ближе. Тот уткнулся носом ему в грудь. Чонгук пах кофе и домом. Чимин закрыл глаза. Вдохнул этот запах. И выдохнул всю боль, весь страх, всё «я не достоин», что копилось внутри месяцами.Монитор пикал ровно. Капельница тихо капала. За окном шумел город, который не знал, что в маленькой палате на четвёртом этаже происходит чудо — не медицинское, а человеческое. Кто-то просто любил кого-то. Без условий. Без гарантий. Без надежды на лучшее.Просто любил. — Чонгук-и, — прошептал Чимин, уже проваливаясь в сон. — М-м? — Спасибо. Что ты… что ты не ушёл. Чонгук поцеловал его в макушку. Крепко зажмурился, чтобы не разреветься. — Куда я уйду? Ты же знаешь — без тебя мне некуда идти. Чимин улыбнулся — уже не видя, уже сквозь сон. И заснул. На груди Чонгука. Под ровный писк монитора. Под тепло родного тела. Под обещание, которое не нуждалось в словах.Чонгук не спал. Он смотрел в потолок. Слушал, как бьётся сердце Чимина — слабо, неровно, но пока ещё бьётся. Считал удары. И молился всем богам, в которых не верил, чтобы это никогда не прекратилось.Он не заметил, как медсестра заглянула в палату, увидела их — двоих на одной узкой койке — и тихо вышла, притворившись, что ничего не видит. Она ведь тоже умела любить.     Чонгук проснулся от того, что не мог пошевелить правой рукой — Чимин лежал на ней, прижимая к себе, как плюшевого мишку. Капельница отключилась ещё ночью. Монитор показывал пульс — слабый, но стабильный.Чимин ещё спал. Его лицо было спокойным. Без боли. Без страха. Просто — спокойным.Чонгук смотрел на него и улыбался. — Скоро, — прошептал он. — Скоро ты выберешься отсюда. Скоро всё будет хорошо. Я обещаю. Я никогда не нарушал обещаний, данных тебе. Он осторожно — очень осторожно — поцеловал Чимина в лоб.Тот пошевелился, улыбнулся во сне и прижался ближе.Он не знал, что донор найдётся через две недели. И что операция будет самой страшной ночью в его жизни.       В коридоре было оживлённо. Утро — смена сдаётся, медсёстры бегают с анализами, кто-то везёт каталку.Чонгук шёл к выходу. Уставший, но довольный. Ночью Чимин спал хорошо — впервые за долгое время. Это давало надежду. — О, Чонгук-щи! — окликнула его старшая медсестра, та самая, которая всегда делала вид, что не замечает его ночёвок. — Вы уже уходите? Чонгук обернулся. Улыбнулся своей тёплой, немного застенчивой улыбкой. — Да, на работу пора. А то начальница убьёт. — А мы тут вчера спорили, — подхватила вторая медсестра, молодая, с веснушками, — как вы вдвоём на одной кровати умещаетесь? Вы там что, друг на друге спите? Чонгук рассмеялся. Тихим, уставшим, но искренним смехом. — А вы не завидуйте просто. Любовь — она тесноту не замечает. Медсёстры переглянулись, заулыбались. — Ох уж эти голубки, — покачала головой старшая. — Иди уже, работник. Твоего парня мы не обидим. Приходи вечером. — Спасибо вам. Правда. За всё. Вы — лучшие. Он кивнул. Повернулся. И пошёл к выходу.Медсёстры смотрели ему вслед. — Красивая любовь, — сказала молоденькая, вздыхая. — Не каждый на такое способен. — Способен, — ответила старшая. — Только не каждый встретит того, ради кого стоит. А они встретили. Повезло мальчишкам. — Он скоро вернётся!— сказала третья, которая только подошла. — Конечно, — махнула рукой старшая. — Этот не пропадёт. Как всегда, к вечеру притащится с мандаринами и будет сидеть до полуночи. Не выгонишь. Они разошлись по палатам.День начинался как обычно. Чимин проснулся через час.Сначала он не понял, что что-то не так. Потрогал место рядом с собой — пустое, но ещё тёплое. Улыбнулся. Вспомнил ночь. Вспомнил поцелуй. Вспомнил, как засыпал на груди Чонгука.Он потянулся к телефону на тумбочке. Написал: «Ты ушёл, даже не разбудив меня. Бука. Приходи вечером, я буду скучать ❤️» Ответа не было.Чимин не расстроился. Чонгук на работе, у него посетители, он не может постоянно сидеть в телефоне. Всё нормально.День тянулся медленно. Анализы. Таблетки. Скучный суп, который он опять не доел. Мандарины — он съел.К вечеру он написал снова: «Ты сегодня придёшь? Я тут без тебя засохну. Ну ладно, не засохну, но буду ворчать. Ты же знаешь, как я умею ворчать» Ничего.Чимин нахмурился. Набрал номер. Длинные гудки. Голос на том конце: «Абонент недоступен». — Странно, — пробормотал он.    Ночь прошла плохо. Чимин почти не спал — не потому что сердце болело. Потому что Чонгука не было рядом. Он привык к его дыханию, к его теплу, к его руке, которая всегда лежала на его талии. Без всего этого кровать казалась пустой и холодной.Он смотрел в потолок и ждал утра.Утро. Снова анализы. Снова таблетки. Снова белые стены.Чимин схватил телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.Он набрал номер. Гудки. Гудки. Гудки.И потом снова…. «Абонент недоступен». Он позвонил на работу Чонгука. — «Чонгук-щи? — голос девушки-администратора звучал удивлённо. — Он… уехал …ответили ему сухо….. Чимин положил трубку.Внутри него что-то оборвалось. Нет. Не оборвалось — замерло. Как будто время остановилось.Он не мог дышать. Но не потому, что сердце. Потому что страх — огромный, чёрный, липкий — сжал горло.Чонгук не приходил на работу. Двое суток. Чонгук, который даже с температурой под 40 выходил, потому что «нам нужны деньги на лекарства». Чонгук, который ни дня не пропустил за весь этот адский год. Не пришёл.Чимин позвонил в квартиру. Никто не взял трубку. Соседям — никто не открывает, тихо, странно.Он сидел на кровати, сжимая телефон в дрожащих руках. Перед глазами всё плыло. Монитор запищал чаще — сердце сдавало. — Мама, — прошептал он. Он набрал её номер. Слёзы уже текли по щекам. — Мама, — голос дрожал, срывался. — Мама, найди Чонгука. Пожалуйста. Он уже двое суток не приходит. Не берёт трубку. На работе сказали что он уехал. Мама, я боюсь. Я очень боюсь. Что-то случилось. Я знаю, что случилось. Найди его, пожалуйста, прошу тебя, умоляю…     В трубке мама что-то говорила — успокаивала, обещала, что съездит, что всё выяснит, что не волнуйся, сынок, ляг, отдохни, тебе нельзя волноваться.Чимин не слушал. Он сжал телефон в кулаке и закрыл глаза. В ушах стучала кровь. «Пожалуйста, только не это. Пусть я умру, пусть моё сердце остановится, только пусть с ним будет всё хорошо. Пожалуйста. Пожалуйста».     Чимин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Слёзы высохли. Осталась только пустота. И страх. И вопрос, на который он боялся искать ответ.В палату вошёл врач. Тот самый кардиолог, который вёл Чимина с самого первого дня. Он был серьёзен. В руках — папка с документами. — Чимин, — сказал он. — У меня для вас новости. Чимин поднял голову. Внутри всё сжалось. — Донор нашёлся, — сказал врач. Чимин не понял. Слова долетали до него сквозь вату. Донор? Какое сейчас донор, когда Чонгук пропал? Какое сердце, когда его сердце — не то, что в груди, а то, что ходило по земле — исчезло? — Что? — переспросил он тупо. —Донорское сердце. Идеальная совместимость. Операция возможна уже через несколько часов. Это… это чудо, Чимин. Такое бывает раз в миллион».      Чимин смотрел на врача. На его взволнованное, радостное лицо. И не понимал, почему он не прыгает от счастья. Почему внутри — только холодная, липкая пустота. — Кто донор? — спросил он вдруг. Врач замялся. — Это… конфиденциальная информация. Мы не можем… — Чимин, — сказал врач мягко. — Я понимаю, вы взволнованы. — Если вы согласитесь. Шансы на успех высокие. Мы подготовили всё необходимое. Чимин сел на кровати — насколько позволяли силы. Руки тряслись. — Я согласен, — выдохнул он. — Конечно, я согласен. Врач кивнул и вышел, оставив их с медсестрой.Чимин схватил телефон. Нашёл контакт Чонгука. Нажал вызов.Гудки. Гудки. Гудки.И опять…. «Абонент недоступен». — Странно, — пробормотал он. — Может, на работе. Или спит. Он же не спал всю ночь. Он написал сообщение: «Чонгук-и! Ты не поверишь! ДОНОР НАШЁЛСЯ! Мне сделают операцию! Я буду жить! Ты слышишь? Мы сможем быть вместе! Ответь мне, пожалуйста! Я так хочу тебе рассказать!» Отправлено. Прочитано.Но нет ответа.Чимин ждал минуту. Две. Десять.Позвонил снова. Гудки. Начало темнеть в глазах — не от болезни, от тревоги. Та же тревога, которая душила его последние двое суток. — Почему он не отвечает? — прошептал он. — Он всегда отвечает. Даже если занят, он всегда сбрасывает и пишет „перезвоню“. Почему… Он набрал снова и снова и снова.Тишина.      К вечеру Чимин впал в отчаяние. Не то, которое было утром — острое, кричащее. Другое. Глухое. Тяжёлое.Он лежал на кровати, отвернувшись к стене. Телефон лежал рядом. Чёрный экран. Ни одного уведомления.В палату вошла мама. Она приехала сразу, узнав о доноре. Но Чимин не обрадовался. Он даже не повернулся. — Сынок, — тихо позвала она. — Мне врач сказал… операция через пару часов . Это же чудо. Почему ты не радуешься? Чимин молчал. Потом сказал в стену: — Я не буду делать операцию. Мама замерла. — Что? — Я не буду, — повторил он. — Пока Чонгук не придёт. Пока я не увижу его. Пока он не скажет мне в глаза, что всё будет хорошо. Я не лягу под нож без него. — Чимин, ты с ума сошёл? — голос мамы дрогнул. — Это же шанс! Такое раз в жизни случается! Ты не можешь отказываться из-за того, что Чонгук… — А где он? — Чимин резко сел, повернулся к ней. В глазах — боль и злость. — Где он, мама? Двое суток его нет. Не отвечает. На работе не появлялся. Дома его нет. Что с ним? Что случилось? Ты узнала?    Мама отвела взгляд. На секунду. Этой секунды хватило, чтобы Чимин всё понял. Не всё. Но достаточно. — Ты что-то знаешь, — сказал он тихо. — Ты знаешь, где он. И не говоришь мне. ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ГОВОРИШЬ МНЕ? Он кричал. Монитор запищал чаще. Мама подбежала, взяла его за руки. — Тише, тише, сынок. Сердце. Твоё сердце. — Моё сердце — Чонгук! — закричал Чимин. — И если с ним что-то случилось, то мне не нужно другое! Ты поняла? НЕ НУЖНО!»     Он рухнул на подушку, закрыл лицо руками и зарыдал. Громко. Навзрыд. Как ребёнок, у которого отняли самое дорогое.Мама смотрела на него. И внутри неё что-то разрывалось.Она села на край кровати. Погладила его по голове. И солгала.В первый раз в жизни — своему сыну. — Чимин, — сказала она тихо, но твёрдо. — Чонгук звонил. Сегодня утром. Чимин замер. Убрал руки от лица. Посмотрел на маму красными, опухшими глазами. — Что? — Звонил, — повторила она, глядя ему в глаза. Не отводя взгляд. — Он сказал, что его срочно отправили в командировку. В другой город. По работе. На несколько дней. Там плохая связь, поэтому он не может говорить. Он просил передать, что очень тебя любит. И что он обязательно приедет к операции. Он будет рядом, когда ты откроешь глаза.    Чимин смотрел на неё. И верил. Потому что хотел верить. Потому что правда была слишком страшной. — Правда? — прошептал он. — Правда, — сказала мама. И улыбнулась. Улыбка вышла дрожащей, но Чимин не заметил. — Он сказал: «Скажите Чимину, чтобы не дурил. Делал операцию». Чимин выдохнул. — Командировка… — повторил он. — А почему он сам не написал? — Связь плохая. Я же сказала. Он пытался дозвониться, но не смог» Чимин взял телефон. Посмотрел на чёрный экран. Написал ещё одно сообщение: «Мама сказала, что ты в командировке. Что связь плохая. Я сделаю операцию. Но ты обещал быть рядом, когда я открою глаза. Ты ведь не врёшь? Я люблю тебя. Очень. Пожалуйста, вернись скорее». Отправил. Экран погас.Чимин лёг. Закрыл глаза. Впервые за двое суток его дыхание стало ровным.Мама сидела рядом, гладила его по руке и смотрела в окно. В её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Не имела права. Потому что если она заплачет — Чимин поймёт. А он не должен понять. Не сейчас. Не до операции.Она взяла его телефон, пока он не видел. Поставила на беззвучный. И убрала в тумбочку.Ему не нужно знать. Пока не нужно.     Чимина начали готовить к операции. Анализы, консультации, бесконечные кардиограммы. Он был спокоен. Странно спокоен. Потому что верил: Чонгук придёт. Он обещал. А Чонгук никогда не нарушал обещаний.Мама была рядом каждый час. Держала за руку. Улыбалась. Говорила, что всё будет хорошо.Чимина везли в операционную. Он был бледный, но улыбался. — Мама, — сказал он перед дверью. — Чонгук приедет же? Он успеет? Мама кивнула. Сжала его руку. — Он будет рядом. Когда ты откроешь глаза — он будет там. Обещаю. Она снова солгала. И прокляла себя за это.Чимина увезли. Двери операционной закрылись.Мама осталась в коридоре. Одна.И только тогда — когда никто не видел — она упала на стул и закрыла лицо руками.Потому что Чонгук не мог приехать. Она не знала, как скажет ему правду. Не знала, сможет ли вообще. Не знала, простит ли он её за этот обман. Глава 5      Операция длилась восемь часов.Восемь часов ада для мамы в коридоре. Восемь часов, за которые она состарилась на десять лет.Когда загорелась табличка «Операция закончена», она подскочила. Выбежал хирург. Усталый, но улыбающийся. — Всё прошло успешно. Сердце принялось. Бьётся ровно. Ваш сын — молодец. Справляется. Мама упала на колени. Прямо в коридоре. И зарыдала.От всего сразу.Чимин открыл глаза через несколько часов.Сначала он ничего не понял. Белый потолок. Лампы. Тихое пиканье — но другое, не то, к которому он привык. Ровное. Спокойное.В груди было что-то другое. Как будто там поселился кто-то новый. Кто-то сильный. Кто-то, кто бился ровно и уверенно.Он повернул голову. Рядом сидела мама. Уставшая, с красными глазами, но улыбающаяся. — Мама, — прошептал он. Голос был слабым, почти неслышным. — Я здесь, сынок. Я здесь. Чимин обвёл взглядом палату. Пусто. Только мама. Больше никого. — А… а Чонгук? — спросил он. — Где Чонгук? Он же обещал… он сказал, что будет рядом… Мама сжала его руку. — Он звонил, — сказала она. — Связь плохая, он не мог приехать вовремя. Но он очень счастлив, что операция прошла хорошо. Он сказал, что приедет, как только сможет. Скоро. Обязательно. Чимин выдохнул. Закрыл глаза. — Скоро… — повторил он. — Ну ладно. Пусть работает. Я подожду. Я умею ждать. Мама ничего не ответила. Она просто сидела и держала его за руку.И молилась всем богам, чтобы этот обман не разрушил её сына, когда правда выйдет наружу.Так прошла неделя.Чимин восстанавливался. Новое сердце билось ровно, сильно— как будто оно знало, что досталось не просто так, и хотело доказать, что достойно.Чимин каждый день писал Чонгуку. «Привет! Сегодня первый раз встал с кровати. Ноги трясутся, как у телёнка. Но я иду. Врачи говорят, что сердце — огонь. Я очень скучаю. Приезжай скорее. «Чонгук-и, сегодня я съел целую тарелку супа. Впервые за год. Ты бы гордился мной. Или сказал, что я обжора. Я скучаю по твоим дурацким шуткам. Ответь мне, пожалуйста». «Где ты? Я уже месяц не слышал твой голос. Мама говорит, что у тебя командировка затянулась. Но ты же обещал, что приедешь. Ты никогда не нарушал обещаний. ПОЧЕМУ ТЫ МОЛЧИШЬ?»    Сообщения уходили. Два галочки. Прочитано. Но ответа не было.Чимин звонил. Гудки. Потом — «Абонент недоступен». Потом — снова гудки. Потом — тишина.Телефон Чонгука жил своей жизнью. Иногда был доступен. Иногда нет. Но трубку никто никогда не брал. Мама говорила: «Связь плохая. Он в командировке. Он скоро вернётся».    Чимин перестал верить на второй неделе. Но делал вид, что верит. Потому что правда была страшнее неизвестности.Через месяц Чимина выписали.Он вышел из больницы на своих ногах. Худой, бледный, с новым сердцем в груди. Оно билось ровно. Слишком ровно.Впервые за долгое время он чувствовал себя здоровым.Но внутри была дыра. Такая же, как год назад. Только теперь она называлась не «порок сердца». Она называлась «Чонгук».Мама хотела поехать с ним. Чимин отказался. — Я сам, — сказал он. Он взял такси. Назвал адрес их квартиры, открыл дверь.И замер.Квартира была пуста.Не просто не было Чонгука. Не было вообще ничего. Мебель исчезла. Вещи исчезли. Даже шторы, которые Чимин выбирал сам — белые, с лёгким рисунком — сняли.Пустые стены. Пустой пол. Голые лампочки под потолком.Только на подоконнике стоял маленький кактус. Тот самый. Который Чонгук купил тогда, в первый месяц ада.К кактусу была приклеена записка. Одним словом: «Прости». Чимин упал на колени. Прямо посреди пустой комнаты.И завыл.Тем самым воем, который раньше раздавался из ванной по ночам. Теперь его никто не заглушал. Никто не прижимал ладонь ко рту.Вой разносился по пустым стенам и возвращался эхом.Чимин выл, пока в груди не закололо. Новое сердце — сильное, чужое — требовало воздуха. Но Чимину не нужен был воздух. Ему нужен был Чонгук.Он сидел на полу в пустой квартире, сжимая в руках горшок с кактусом, и смотрел в одну точку.И не понимал: зачем ему новое сердце, если его собственное — то, что звали Чонгуком — исчезло навсегда?    Следующие дни превратились в безумие.Чимин обзвонил всех друзей. Тэхён ничего не знал. Хосок — тоже. Намджун сказал: «Мы не общались уже полгода, он никому не писал». Чимин съездил на работу Чонгука. В кафе. Девушка-администратор сказала, что Чонгук уволился за день до того, как пропал. Пришёл, забрал документы, сказал, что уезжает. Куда — не сказал.Чимин обошёл все их места. Заброшку, где был первый поцелуй — там было пусто и пыльно. Парк, где они гуляли — скамейка была занята какими-то подростками. Кофейню, где они пили латте — там работала новая бариста, которая никогда не видела Чонгука.Чонгук просто исчез.Как будто его не существовало.Как будто — его любовь, его объятия— было сном.Но сердце в груди Чимина билось слишком ровно, слишком сильно. Оно не могло быть сном. Оно было настоящим. Оно было его.     Прошла ещё неделя.Чимин почти не спал. Почти не ел. Новое сердце требовало заботы, но Чимину было всё равно. Он выходил из дома только для того, чтобы искать. Искать того, кого не мог найти.В тот день он пошёл в их парк. Тот самый, где они сидели часами. Где Чимин клал голову на плечо Чонгука. Где они строили планы на жизнь — до того, как всё рухнуло.Была уже осень. Листья шуршали под ногами. Пахло сыростью и увяданием.Чимин сел на их любимую лавочку. Сжал в руках старую толстовку Чонгука — единственное, что осталось. Она уже не пахла им. Только пустотой.Он сидел и смотрел на аллею. На людей, которые гуляли парами. На счастливых, которые держались за руки. На тех, кто ещё не знал, что любовь может стать проклятием.Он не заметил, как кто-то сел рядом.Только когда тень упала на его колени, он поднял голову.Рядом сидел парень. Незнакомый. Светлые волосы, узкие глаза, спокойное лицо. Он смотрел на Чимина внимательно, изучающе. Как будто знал его. Чимин хотел спросить: «Вы кто?», но не успел.Парень заговорил первым. Голос был тихий, ровный. Без жестокости. Без жалости. — Ты Чимин? — Да, — ответил Чимин, насторожившись. — А вы? — Меня зовут Юнги. Я… я друг Чонгука. Сердце в груди пропустило удар. — Вы знаете, где он? — выдохнул Чимин. — ПОЖАЛУЙСТА, СКАЖИТЕ, ГДЕ ОН. Я ищу его уже месяц. Он не отвечает. Он исчез. Его вещей нет. Я не знаю, что думать. Я… Голос сорвался. Чимин замолчал, боясь, что разрыдается прямо здесь. Юнги не сказал больше ни слова.Он просто полез во внутренний карман своей куртки. Достал конверт. Обычный белый конверт, без подписи, без пометок. Просто — бумага.И протянул Чимину.Чимин смотрел на конверт. Не брал. Пальцы не слушались. — Что это? — прошептал он. Юнги ничего не ответил. Он положил конверт на колени Чимину. Встал с лавочки. — Прочитай, — сказал он тихо. — Когда будешь готов. И… прости. Мы не могли раньше. Он не хотел. Юнги повернулся и ушёл.Не оглядываясь. Медленными шагами, пряча руки в карманы. Его плечи были опущены. Спина — согнута. Он тоже нёс эту боль. Всё это время. Чимин смотрел на конверт.Белый. Тонкий. На нём — ни одного слова. Только откуда-то изнутри проступало пятно. Будто капля воды упала. Или слеза.Чимин взял конверт. Пальцы дрожали.Он не хотел открывать ,но он открыл.Разорвал край. Достал лист. Бумага была плотная, чуть мятая. Почерк — неровный, дрожащий. Не похожий на обычный каллиграфический почерк Чонгука. Слишком много нажима. Слишком много души.И Чимин начал читать. «Мой Чимин. Мой свет. Моя жизнь.Если ты читаешь это — значит, я уже не с тобой. Не в том смысле, в котором мы привыкли. Я рядом. Я всегда буду рядом. Но по-другому. Не так, как хотел. Не так, как мы мечтали.     Начну с главного. Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что у меня не хватает слов. Я перерыл весь словарь, я вспомнил все стихи, которые мы учили в школе, я пытался придумать что-то своё — и понял, что слов на свете просто не существует, чтобы описать то, что я чувствую.Ты — моё дыхание. Без тебя я задыхался. Ты — моё сердце. Без тебя оно билось, но не жило. Ты — моя земля под ногами. Ты — моё небо над головой. Ты — всё. Абсолютно всё. Если бы меня попросили назвать смысл своей жизни, я бы показал на тебя. И не сказал бы больше ни слова. Я помню нашу крышу. Ветер. Твой смех, когда я стукнулся носом. Я помню, как пахла твоя кожа — солнцем и чем-то сладким. Я помню, как ты сказал «до последнего вздоха». Я поклялся тогда. И я сдержал клятву. Последний вздох — мой. Он был тихим. Я не боялся. Я думал о тебе. Я знаю, что ты сейчас сидишь на нашей лавочке. В нашем парке. Грустишь. Плачешь, наверное. Злишься на меня за то, что я ушёл. За то, что не сказал. За то, что оставил. Прости. Прости меня за эту боль. Прости, что ты читаешь это письмо. Прости, что я не смог попрощаться вживую. Но знаешь что? Я не ушёл. Я никогда не уходил. Я внутри тебя.Да. Ты понял. Ты уже понял, да? Поэтому твои руки дрожат. Поэтому ты не можешь дышать. Я — твой донор. Моё сердце — теперь твоё.     Когда врач сказал мне, что я подхожу — что моё сердце идеально для тебя, — я не колебался ни секунды. Ни одной. Ты знаешь, как я ненавижу больницы. Как я боялся иголок в детстве. Но в тот момент я улыбнулся. Потому что понял: вот оно. Вот ради чего мы прошли весь этот ад. Вот для чего я родился. Чтобы отдать тебе своё сердце. Моё сердце всегда принадлежало тебе. Но теперь — официально. Юридически. Медицински.Оно твоё.Я знаю, ты будешь злиться. Будешь кричать, что я не имел права. Будешь говорить, что я должен был жить. Что мы должны были быть вместе. Но, Чимин…Мы и будем. Вместе. Всегда.    Каждый удар твоего сердца — это я. Каждый раз, когда ты смеёшься — это я смеюсь вместе с тобой. Каждый раз, когда ты плачешь — я вытираю твои слёзы. Изнутри. Теплом. Потому что моё сердце — оно горячее. Оно всегда было горячим, когда дело касалось тебя.Не смей винить себя. Не смей думать, что это ты виноват. Не смей говорить, что не достоин. Ты достоин всего. Ты достоин жизни. Ты достоин счастья. Ты достоин того, чтобы бегать, прыгать, смеяться до колик, есть море сладостей и не бояться, что сердце остановится.      Теперь оно не остановится. Теперь оно — моё. А моё сердце умеет бороться. Ты же знаешь. Я никогда не сдавался.Помнишь, как я сказал тебе в больнице? «Вот дождёмся донора — и я подарю тебе самые лучшие страстные ночи».   Я не смог сдержать это обещание. Не в том смысле, который мы оба думали. Но я подарю тебе кое-что другое. Я подарю тебе годы. Годы жизни. Годы, когда ты будешь жить за двоих. За меня. За нас.Ты будешь жить так ярко, чтобы мне было не стыдно смотреть на тебя оттуда, куда я ушёл. Ты будешь улыбаться так широко, чтобы я чувствовал тепло. Ты будешь любить — снова, обязательно будешь, ты же не умеешь без любви — и я не буду ревновать. Я буду радоваться. Потому что ты заслуживаешь быть счастливым.     Но знай: никто не полюбит тебя сильнее, чем я. Это невозможно. Я выгрыз себе место в твоей груди. Буквально. Теперь я всегда с тобой.Чимин, я так боюсь, что ты будешь страдать. Что ты не справишься. Что ты последуешь за мной. Не смей. Слышишь? Не смей. Ты — моё сердце теперь. Если ты умрёшь — умру и я. Окончательно. Бесповоротно.А я хочу жить. В тебе. Долго. Очень долго. Я хочу видеть твои морщины. Я хочу чувствовать, как ты стареешь. Я хочу быть с тобой до самого конца. И это единственный способ, которым мы можем быть вместе.    Я не боюсь смерти. Я боюсь, что ты забудешь, как сильно я тебя люблю. Не забывай. Пожалуйста. Каждый раз, когда твоё сердце бьётся быстрее — знай, это я рядом. Каждый раз, когда тебе становится тепло без причины — это я обнимаю тебя. Каждый раз, когда ты слышишь во сне мой голос — это я прихожу проведать.     Я люблю тебя. До последнего вздоха — моего. До последнего стука — твоего. Теперь они стали одним. Навсегда. Твой Чонгук.      P.S. Котика я отдал соседке, она обещала кормить его рыбой. Не переживай. Кактус оставил на подоконнике — ты его найдёшь. Не забудь полить. И себя не забывай. Пожалуйста. Просто живи. Для меня. Ради меня. Вместе со мной. Я люблю тебя. Слышишь? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. До последнего.» Письмо выпало из рук.Чимин не заметил. Он смотрел в одну точку. Перед глазами всё плыло. Буквы расплывались, строчки смешивались, мир перестал существовать.Он не дышал.Грудная клетка сжалась, как будто кто-то схватил её огромной рукой и сдавил. Но не потому, что новое сердце отказывало. Оно билось. Сильно. Ровно. Тук. Тук. Тук. Чимин медленно поднял дрожащую руку. Положил её на грудь. Туда, где под рёбрами, под кожей, под шрамами от операции билось что-то живое. Тук. Тук. Тук.    Его пальцы коснулись тонкой ткани футболки. Он нажал чуть сильнее — и почувствовал. Каждый удар отдавался в ладонь. Сильный. Уверенный. Такой знакомый. — Чонгук, — прошептал он одними губами. И вдруг понял.Понял всем телом. Каждой клеткой. Каждым нервом.Это сердце.Оно пришло к нему по праву любви.Оно принадлежало тому Чонгуку с крыши. Чонгуку, который сказал «я люблю тебя» первым. Чонгуку, который выл по ночам в ванной, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить. Чонгуку, который работал в две смены, чтобы купить лекарства. Чонгуку, который ложился с ним на узкую больничную койку и обещал «самые лучшие страстные ночи».Чонгуку, который отдал всё. До последней капли. До последнего вздоха. Тук. Тук. Тук.    Чимин зажмурился. Сжал ткань на груди. И почувствовал, как по щекам текут слёзы. Не горячие — ледяные. Не быстрые — тяжёлые. Они падали на толстовку Чонгука, на письмо, на его собственные руки.Он открыл рот, чтобы закричать — но звука не было. Только беззвучный вой, который рвался изнутри. Только дрожь, которая сотрясала всё тело. — Ты… — прошептал он. — Ты не имел права… Ты не имел права уходить… Ты обещал… Ты обещал быть рядом… Тук. Тук. Тук. Он ударил себя кулаком в грудь — туда, где билось сердце. Не больно. Сердце даже не дрогнуло. Оно продолжало биться — ровно, сильно,спокойно. — Зачем ты это сделал? — закричал Чимин. В парке оглянулись люди, но ему было всё равно. — ЗАЧЕМ? Я не просил твоё сердце! Я просил тебя! ЖИВОГО! С МОЕЙ РУКОЙ В ТВОЕЙ! С ТВОИМИ ГЛУПЫМИ ШУТКАМИ! С ТВОИМ ЗАПАХОМ КОФЕ! Я ПРОСИЛ ТЕБЯ, А НЕ ТВОЁ СЕРДЦЕ!    Он упал с лавочки. На колени. На холодные осенние листья. Обхватил себя руками. Раскачивался вперёд-назад. И плакал. Плакал так, как не плакал никогда. Даже когда узнал о пороке. Потому что порок можно было лечить. А смерть — нельзя. Тук. Тук. Тук.     Чимин поднял голову. Посмотрел на небо. Серое, низкое, готовое вот-вот заплакать вместе с ним. — Ты там? — спросил он. — Ты меня слышишь? Тишина.Только сердце билось в груди. — Я ненавижу тебя, — сказал Чимин. — Ты слышишь? НЕНАВИЖУ. За то, что ты сделал. За то, что не спросил. За то, что оставил меня одного. Тук. Тук. Тук. — Но я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя так сильно, что это сердце — твоё сердце — сейчас разорвётся от любви. Ты чувствуешь? Оно бьётся быстрее. Это ты. Это ты чувствуешь меня. Ты там, внутри. Ты слышишь каждое моё слово. Он положил руку на грудь. Прижал ладонь к сердцу. Закрыл глаза.И вдруг — улыбнулся.Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь невозможность дышать. — Ты идиот, — сказал он. — Ты придумал самый дурацкий способ остаться рядом. Но ты остался. Ты правда остался.    Он поднялся с колен. Сел обратно на лавочку. Поднял письмо — оно намокло от слёз, некоторые буквы расплылись. Прочитал последнюю строчку снова: «Я люблю тебя. Слышишь? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. До последнего.» Чимин прижал письмо к груди. Рядом с сердцем.И прошептал в пустоту: — Я тоже. До последнего стука. Который теперь — твой. Который теперь — наш.     Чимин не помнил, как встал с лавочки.Ноги двигались сами. Письмо было зажато в кулаке — он боялся его выпустить, боялся, что ветер унесёт последние слова Чонгука. Сердце в груди билось так сильно, что отдавало в виски, в пальцы, в кончики волос. Тук-тук-тук. Быстрее. Громче. Как будто Чонгук внутри него кричал: «Беги! Догони!» Чимин побежал.Впервые за год он бежал. Новое сердце не подвело — оно работало как мотор, как идеальный механизм. Чимин бежал по аллее парка, расталкивая прохожих, не извиняясь, не замечая их лиц.Он увидел Юнги у выхода из парка. Тот уже садился в машину — седан, припаркованный у обочины. — СТОЙ!— закричал Чимин. Голос сорвался, прозвучал хрипло и дико. — ПОДОЖДИ! ПОЖАЛУЙСТА! Юнги обернулся. Увидел Чимина — бледного, с красными глазами, с письмом в руке. Остановился. Чимин подбежал. Задыхался — но не от усталости. От всего сразу. — Отвези меня к нему, — выдохнул он. — Ты знаешь, где он. Отвези меня к Чонгуку. ПОЖАЛУЙСТА. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Сядь, — сказал он тихо. — Я отвезу. Они ехали молча.Чимин сжимал письмо в руках и смотрел в окно. Город за стеклом сменялся пригородом. Высотки — низкими домами. Асфальт — грунтовкой. Люди — деревьями.Машина остановилась у кладбищенских ворот. — Третий ряд, восьмой участок, — сказал Юнги. — Дуб в изголовье. Не заблудишься. Чимин открыл дверцу. Вышел. Сделал шаг. Остановился. — Ты не пойдёшь? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Юнги. — Это не моё место. Я подожду.    Чимин кивнул. И пошёл.Кладбище было большим. Старые деревья роняли листья на могилы. Пахло сырой землёй, увяданием и тишиной. Такой тишиной, которая не бывает в городе. Которая давит на уши.Чимин шёл медленно. Ноги вязли в мокрой листве. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а морально. Потому что с каждым шагом он приближался к правде, к которой нельзя быть готовым.Он увидел дуб. Большой, старый, раскидистый. Под ним — свежая могила. Земля ещё не осела. Венки — белые, живые, с лентами. На лентах — чёрные буквы: «Чон Чонгук. Навсегда в наших сердцах». Чимин остановился в двух метрах.Не мог сделать последний шаг.Потому что последний шаг означал: это реально. Это не сон. Это не кошмар, от которого можно проснуться. Это — жизнь. Без Чонгука.Он стоял и смотрел на могильный камень. Чёрный гранит. Имя. Даты. Короткая надпись внизу: «Ты был нашим светом». — Вы ничего не знаете, — прошептал Чимин. — Он не был светом. Он был всем. Он был солнцем и луной. Он был воздухом и водой. Он был… Он не договорил. Упал на колени. Прямо в сырую землю. Прямо перед могилой.И заговорил. — Ну здравствуй — сказал Чимин. Голос дрожал, но он не плакал. Ещё нет. — Я пришёл. Ты же знал, что я приду? Ты всегда знал всё про меня. Знал, что я не успокоюсь, пока не найду тебя. Знал, что буду искать. Знал, что сойду с ума от неизвестности. Ты поэтому оставил письмо? Чтобы я не сошёл с ума? Или чтобы добить меня окончательно? Он провёл рукой по земле. Потрогал холодный гранит. — Ты здесь. Под землёй. Холодный. Один. А я тут, наверху, с твоим сердцем в груди. Ты думал, это будет романтично? Что я буду улыбаться и благодарить судьбу за то, что ты часть меня? — Ты идиот, Чонгук. ТЫ ИДИОТ. Я не хотел твоё сердце. Я хотел тебя. С твоими глупыми шутками. С твоим смехом. С твоими объятиями, от которых невозможно было дышать. С твоими руками. С твоими глазами, которые смотрели на меня так, будто я — всё сокровище мира. Он замолчал. Сжал землю в кулаке. — Ты подарил мне жизнь, Чонгук. Новое сердце. Новый шанс. Но ты забрал с собой смысл этой жизни. Понимаешь? ТЫ ЗАБРАЛ СМЫСЛ. Потому что смыслом был ты. Всегда только ты.Не память. Не фотографии. А ТЫ……Рядом. Голос сорвался. Слёзы наконец потекли. Горячие, быстрые, бесконечные. — Если бы мне сказали, что у меня осталось всего несколько часов, — прошептал Чимин, — я бы потратил их на то, чтобы лежать рядом с тобой. Слышать твоё дыхание.Чувствовать твой пульс. Просто быть. Не говорить ни слова. Просто быть. ПОТОМУ ЧТО ТЫ — ЭТО ВСЁ, ЧТО МНЕ НУЖНО. А ТЫ ВЗЯЛ И РЕШИЛ, ЧТО ЛУЧШЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО МНЕ НУЖНО.    Он ударил кулаком по земле. Один раз. Другой. Третий. Земля была мягкой, но Чимин бил так сильно, что содрал кожу на костяшках. Кровь смешалась с грязью. — Ты не спросил меня! — закричал он. — Ты не спросил, хочу ли я жить за счёт твоей смерти! Ты не спросил, готов ли я дышать, зная, что ты не дышишь! Ты просто ушёл. Тихо. Ночью. Поцеловал меня в последний раз — а я даже не проснулся! Я спал, Чонгук! Я спал, когда ты прощался со мной навсегда! Он схватился за грудь. Сердце бешено колотилось. — Ты чувствуешь? — спросил он, задыхаясь. — Ты чувствуешь, как оно бьётся? Оно бьётся за тебя. Оно бьётся так, будто ты внутри меня кричишь: „ЖИВИ! ЖИВИ, ЧИМИН, ПОЖАЛУЙСТА!“ Он упал на могилу. Лёг на холодную землю. Раскинул руки. Прижался щекой к холодному граниту. — Я ненавижу тебя, — прошептал он в землю. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Я ненавижу тебя за то, что ты не дал мне выбора. Я ненавижу тебя за то, что теперь каждое утро я буду просыпаться и думать: он умер, чтобы я жил. Чем я это заслужил? Чем я лучше тебя? Тишина.Только ветер шуршал листьями. Где-то далеко каркала ворона. — Но я люблю тебя, — продолжил Чимин. — Я люблю тебя так сильно, что это сердце в моей груди сейчас разорвётся от любви. Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. Я люблю тебя больше, чем свободу. Я люблю тебя больше, чем смысл. Потому что ты и есть смысл. Даже мёртвый. Даже под землёй. Даже в виде чёртова сердца, которое бьётся в груди. Он перевернулся на спину. Посмотрел в небо. Оно тоже собиралось плакать. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил он. — Я боюсь, что со временем привыкну. Что перестану каждое утро думать о тебе. Что перестану плакать по ночам. Что однажды проснусь и пойму: я живу. По-настоящему. И мне не будет стыдно за это. Потому что ты хотел, чтобы я жил. А я… я не знаю, смогу ли простить себе это. Смогу ли быть счастливым, зная, что моё счастье стоило тебе жизни. Он закрыл глаза. — Ты говорил в письме, что я должен жить за двоих. За меня. За тебя. За нас. Но как? Как жить, когда половины меня больше нет? Как дышать, когда лёгкие принадлежат только мне, а привыкли дышать в унисон с тобой? Как смеяться, когда мои шутки предназначались только тебе? Как любить кого-то другого, когда сердце — твоё? Оно не примет никого, кроме тебя. Оно будет биться ровно, но не для кого-то. Оно будет биться в память о тебе. И это… это такая пытка, Чонгук. Такая пытка — быть живым, но чувствовать себя мёртвым внутри.    Он замолчал на долгое время. Лежал на могиле и слушал, как внутри бьётся его сердце. Как оно успокаивается. Как входит в ритм. Он сел. Посмотрел на надгробие. Погладил холодный камень. — Я люблю тебя, Чонгук. До последнего вздоха — моего. До последнего стука — твоего. Теперь они стали одним, правда? Как ты и хотел. Мы одно целое. Навсегда. Даже смерть не разлучит нас. Потому что ты во мне. Буквально. Органически. Клетка за клеткой. Он наклонился. Поцеловал холодный гранит. Губы прилипли к камню. — Спи спокойно, мой ангел. Ты заслужил покой. Ты слишком долго боролся. За меня. Ради меня. Теперь моя очередь бороться. Я буду бороться каждый день. За нас. Ради нас. Обещаю. Я никогда не нарушал обещаний, данных тебе. Ты же знаешь. Он встал с колен. Земля прилипла к штанам. Слёзы высохли, оставив солёные дорожки на щеках. Чимин посмотрел на небо. Сквозь тучи пробивался слабый луч солнца. —«Это ты? — спросил он. — Улыбаешься мне оттуда? Тишина.Но сердце в груди пропустило удар. Всего один. А потом забилось снова — ровно, сильно, уверенно.Чимин улыбнулся. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь невозможность дышать. — Я понял. Это ты.    Он развернулся. Пошёл к выходу с кладбища. Не оглядываясь. Потому что знал: Чонгук не там, под землёй. Он здесь. Внутри. Бьётся в такт.    Машина ждала у ворот. Юнги стоял, прислонившись к капоту, и курил. Увидев Чимина, затушил сигарету. — Поговорили? — спросил он. — Поговорил, — ответил Чимин.    Он сел в машину. Закрыл дверь. Посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, с кровью под ногтями. — Он не просил больше передать ничего?» — спросил Чимин тихо. — Кроме письма? Юнги помолчал. Завёл двигатель. — Он сказал: «Скажите ему, что я не ушёл. Я просто стал ближе, чем когда-либо». Чимин закрыл глаза. Прижал руку к груди. — Знаю, — прошептал он. — Я знаю Чонгук. отдастся очень трудно, у Чимена будет депрессия, ему придётся ходить к психологам,         Глава 6    Первые дни после кладбища Чимин не помнил.Они выпали. Как чёрная дыра. Он просыпался — и не понимал, где находится. В квартире. В новой квартире — маленькой, , потому что в их старую он не смог вернуться. Там было слишком много Чонгука. Слишком много пустоты.Он лежал на диване. Смотрел в потолок. Не ел. Не пил. Не отвечал на звонки. Мама приезжала каждый день — ставила еду, которую он не трогал. Увозила нетронутые тарелки. Плакала в коридоре и уходила.Сердце билось ровно. Оно не болело. Оно не напоминало о себе. Оно просто работало — как часы, как механизм, как проклятие. — Почему ты не болишь? — спросил Чимин однажды, положив руку на грудь. — Ты же его. Ты должно болеть по нему. Почему ты просто… бьёшься? Как ни в чём не бывало? Сердце не ответило. Оно продолжало биться спокойно,равнодушно и жестоко.     На третий день мама привела психолога. Женщина с мягким голосом и внимательными глазами. Она говорила что-то про стадии принятия, про горе, про то, что нужно время. Чимин смотрел сквозь неё. — Вы меня слышите? — спросила она. — Нет, — ответил Чимин. И отвернулся к стене. Месяц первый. Отрицание. Хотя Чимин и видел могилу Чонгука, но не верил, что Чонгука нет.Он каждый день писал ему сообщения. «Чонгук-и, сегодня я впервые вышел на улицу. Купил хлеб. Ты бы сказал, что я молодец. Или что я купил не тот хлеб. Ты всегда придирался к хлебу, помнишь?» «Я видел во сне тебя. Ты сидел на крыше той заброшки. Звал меня. Я бежал, но не мог добежать. Ты улыбался и махал рукой. А потом исчез. Я проснулся в слезах. Сердце колотилось так, что я испугался — вдруг оно не выдержит. Но оно выдержало. Оно вообще никогда не подводит. Как ты.» «ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ? Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ. ТЫ ЖЕ ВНУТРИ. ТЫ ДОЛЖЕН МЕНЯ СЛЫШАТЬ. ОТВЕТЬ ХОТЬ ЧЕМ-НИБУДЬ. УДАРОМ. БОЛЬЮ. ЧЕМ УГОДНО. ПРОСТО ДАЙ ЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ТАМ.» Ответа не было. Только ровный стук. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник. Он перестал выходить из дома. Перестал есть. Перестал отвечать врачам, которые звонили и напоминали о контрольных обследованиях. Ему было всё равно. Какое обследование? Какое здоровье? Зачем оно ему, если Чонгука нет? Через месяц мама не выдержала. Она приехала утром, открыла дверь и застыла на пороге.Квартира была в запустении. Немытая посуда. Пустые бутылки из-под воды. Чимин сидел на полу в углу, обхватив колени руками. Худой. Бледный. С чёрными кругами под глазами. Он напоминал призрака. — Сынок, — прошептала мама. — Сынок, что с тобой? — Его нет, — ответил Чимин. Голос был пустой ,без интонаций. — Мама, его нет. А я есть. Но зачем? Зачем я есть, если его нет? Мама упала на колени рядом с ним. — Ради меня, — сказала она. — Ради себя. Ради него. Он хотел, чтобы ты жил. Ты забыл? — Я не хочу жить, — ответил Чимин. — Я хочу быть с ним. Но я не могу умереть. Потому что в груди — его сердце. Если я умру, умрёт и оно. А это значит, что он умрёт второй раз. Окончательно. Я не могу этого сделать. Я не могу его убить. Ещё раз.     Он заплакал. Тихо. Без звука. Слёзы текли по впалым щекам и падали на руки.Мама держала его и качала, как в детстве. — Ты справишься, — шептала она. — Ты сильный. Он знал, что ты сильный. Поэтому и отдал тебе сердце. Он верил в тебя. Не подведи его.     Чимин не ответил. Он просто сидел в маминых объятиях и слушал, как бьётся в груди сердце Чонгука.Как будто оно знало, что всё будет хорошо. Даже когда Чимин не верил. Месяц второй. Гнев.     Психолог сказала: «Гнев — это нормальная стадия. Вы злитесь на него. На себя. На мир. Это нормально. Дайте гневу выйти». Чимин дал.Он разбил всё, что было в квартире. Тарелки. Чашки. Он бил посуду об стену и кричал. Кричал так, что соседи стучали по батареям. — «ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ? — орал он в пустоту. — ЗАЧЕМ ТЫ БЫЛ ТАКИМ ГРЁБАНЫМ ГЕРОЕМ? ТЫ ДУМАЛ, Я БУДУ БЛАГОДАРЕН? ДУМАЛ, Я СКАЖУ „СПАСИБО, ЧОНГУК, ТЫ СПАС МНЕ ЖИЗНЬ“? А ТЕПЕРЬ Я ЖИВУ С ТВОИМ СЕРДЦЕМ В ГРУДИ И НЕНАВИЖУ КАЖДЫЙ ЕГО УДАР, ПОТОМУ ЧТО КАЖДЫЙ УДАР НАПОМИНАЕТ МНЕ, ЧТО ТЫ УМЕР!»     Он упал на колени среди осколков. Порезал руки. Кровь смешалась с грязью на полу. — Я не хотел твоё сердце, — прошептал он. — Я хотел тебя. Почему ты не понял этого? ПОЧЕМУ ТЫ НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛ, ЧТО МНЕ НУЖЕН БЫЛ ТЫ, А НЕ ТВОЙ ГРЁБАНЫЙ ОРГАН? Он сжал грудь. Сердце колотилось как бешеное. — Ты слышишь? — спросил он. — Ты слышишь, как я кричу? ОТВЕТЬ МНЕ ХОТЬ РАЗ. Я ЗНАЮ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ. ТЫ ВНУТРИ. ОТВЕТЬ. УДАРЬ. СДЕЛАЙ БОЛЬНО. ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ТАМ ЕСТЬ. Но была только тишина.Только сердце билось. Туда-сюда. Туда-сюда.Чимин сидел среди осколков и плакал.   Месяц третий. Торг. — Я согласен на всё, — сказал Чимин психологу. — На терапию. На лекарства. На групповые занятия. На что угодно. Только верните мне его. Скажите, как. Я сделаю всё. Я буду самым послушным пациентом. Только верните мне Чонгука ,прошу вас!. Психолог мягко покачала головой. — Чимин, я не могу вернуть умершего. Никто не может. Мы можем только научиться жить с этой потерей. — Я не хочу учиться, — ответил Чимин. — Я хочу, чтобы он вернулся.     Он начал ходить в церковь. Каждое воскресенье. Ставил свечи. Молился. Разговаривал с Богом, в которого не верил. — Ты забрал его, — говорил он, глядя на икону. — Ты забрал самого лучшего человека на земле. А меня оставил. За что? Чем я лучше? Почему не я? Почему я должен жить с его сердцем и чувствовать себя убийцей? Свеча горела ровно. Но никто не ответил.Чимин ходил на кладбище каждый день. Сидел на холодной земле часами. Разговаривал с Чонгуком. Рассказывал ему про свои сны. Про свои страхи. Про то, как сильно он по нему скучает. — Ты не представляешь, как здесь пусто без тебя, — говорил он. — Люди ходят, машины ездят, солнце светит. А мне кажется, что мир остановился. И только моё сердце бьётся. Твоё сердце. Как напоминание. Как проклятие. Как благословение. Я ещё не понял, что из этого. Он ложился на могилу. Прижимался щекой к холодной земле. — Можно я полежу здесь немного? Ты не против? Ветер шуршал листьями. Где-то пела птица. — Я считаю, что не против. Месяц четвёртый. Депрессия. Это была самая тёмная стадия.Чимин перестал вставать с кровати. Вообще. Он лежал под одеялом, смотрел в стену и не двигался. Не ел. Не пил. Не говорил.Мама приезжала каждый день. Сидела рядом. Держала за руку. Говорила что-то ласковое. Чимин не отвечал.Психолог увеличила дозу антидепрессантов. Чимин глотал таблетки, не глядя. Ему было всё равно. — Зачем ты это делаешь? — спросила мама однажды. — Зачем ты убиваешь себя? У тебя новое сердце! Ты можешь жить! — Могу, — прошептал Чимин. — Но не хочу.Без него не хочу! Мама заплакала. Выбежала из комнаты.Чимин лежал и слушал, как бьётся сердце. — Почему ты не остановишься? — спросил он. — Почему ты продолжаешь биться, когда я прошу тебя остановиться? Ты же его. Ты должно слушаться меня. Он всегда слушался меня. Он делал всё, что я просил. А ты — нет. Ты бьёшься. И всё.Чонгук. Твоё сердце — жестокое». Сердце пропустило удар. Один. А потом забилось снова.Чимин закрыл глаза. И провалился в чёрную пустоту.    Месяц пятый. Маленький шаг. Однажды утром Чимин проснулся и почувствовал, что хочет пить.Просто — пить. Обычную воду. Это было так неожиданно, что он сел на кровати. Впервые за несколько недель.Он встал. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но он дошёл до кухни. Налил стакан воды. Выпил.И заплакал.Не от боли. Не от отчаяния. От того, что сделал что-то обычное. Что-то, что делают живые люди. Впервые за пять месяцев он почувствовал себя живым.Он позвонил маме .В этот день Чимин улыбнулся. Первый раз за полгода.Улыбка вышла кривой, слабой, почти незаметной. Но она была.Он положил руку на грудь. — Ты помог? — спросил он. — Это ты заставил меня встать? Тук. Тук. Тук. — Спасибо, — прошептал Чимин. Часть седьмая. Месяц шестой. Принятие.     Это не случилось в один день. Это пришло постепенно. Как рассвет — сначала серый, потом розовый, потом золотой. Чимин начал выходить на улицу. Сначала на пять минут. Потом на десять. Потом на полчаса. Он гулял по парку, где они сидели с Чонгуком. Садился на их лавочку. Слушал, как бьётся сердце.Он перестал злиться. Перестал торговаться. Перестал отрицать.Он просто — жил.Трудно. Медленно. С болью. Но жил.Он начал есть. Сначала по чуть-чуть — ложку супа, кусочек хлеба. Потом — нормальными порциями. Потом — с аппетитом.Он начал спать. Без кошмаров. Без слёз. Он начал улыбаться. Не так, как раньше — широко, на всё лицо. Но улыбка возвращалась. Он перестал каждый день ходить на кладбище. Теперь он приходил раз в неделю. — Привет, — говорил он. — Я сегодня съел целую тарелку супа. Ты бы гордился мной. Я почти поправился. Сердце бьётся ровно. Не подводит. Как ты и обещал. Он гладил холодный гранит. — Я скучаю по тебе. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Но я больше не хочу умирать. Я хочу жить. За нас. Ради нас. Как ты и просил. Он поднимал глаза к небу. — Ты там? Смотришь на меня да? Ветер дул в лицо. Тёплый. Ласковый.Чимин улыбался. — Я знаю, что да. Он вставал. Шёл к выходу. Не оглядываясь. Потому что знал: Чонгук не там, под землёй. Он здесь. Внутри. Прошло полгода.     Чимин стоял перед зеркалом и смотрел на себя. Он поправился. Глаза больше не были красными. Под глазами — почти не было кругов. Он выглядел почти здоровым. — Ну что, — сказал он своему отражению. — Ты справился. Мы справились. Он положил руку на грудь. Тук. Тук. Тук. — Это ты, — прошептал он. — Это всё ты. Ты не дал мне умереть. Ты вытащил меня из этой ямы. Спасибо тебе, Чонгук. За всё. За любовь. За сердце. За жизнь. Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, светило солнце. — Я буду жить, — сказал он. — Я буду жить за двоих. Я буду улыбаться за двоих. Я буду смеяться за двоих. Я буду любить за двоих. Я обещаю. Он вышел из дома. Сел в машину к Юнги. — Куда поедем? — спросила он. — На кладбище, — ответил Чимин.     Чимин смотрел в окно. Город бежал мимо. Люди спешили по своим делам. Жизнь продолжалась.И он был её частью. Снова. Наконец.С сердцем Чонгука в груди.

Финал «Жить за двоих. Любить за двоих. Дышать за двоих.»

Это случилось на восьмой месяц.Чимин разбирал коробки. Те самые, которые мама привезла из их старой квартиры — той, где они жили вместе с Чонгуком. Чимин не мог заставить себя открыть их раньше. Но в тот день — обычный вторник, без особого повода — он сел на пол, выдохнул и начал открывать.Старые фотографии. Билеты в кино — все сохранены, все сложены по датам. Кофейные карты, так и не заполненные до конца. Дурацкие магнитики на холодильник, которые Чимин покупал, а Чонгук ругался, что они никуда не влезают.И блокнот.Обычный. В клеточку. С потёртой обложкой.Чимин открыл его и замер.Это был их список.Тот самый, который они составляли ночью, лёжа на диване, под бутылку вина и затянувшийся разговор о будущем. Чонгук писал, лёжа на животе, болтая ногами в воздухе. Чимин сидел рядом, подкладывал идеи и хохотал над формулировками. «Места, которые стоит прожить, а не просто посетить», — было написано сверху. Почерком Чонгука. Аккуратным, с наклоном. Чимин провёл пальцами по строчкам. Буквы чуть расплылись — то ли от времени, то ли от слёз, которые капали на страницу, пока он писал это ночью. А может, просто показалось. Paris — почувствовать себя героем своего фильма Tokyo — потеряться в неоне и найти себя Iceland — увидеть северное сияние и замолчать от красоты Bali — научиться дышать заново New York City — почувствовать, что ты можешь всё Santorini — встретить закат, который ты запомнишь навсегда Создать что-то своё (книга, музыка, история…) Посадить дерево Оставить после себя не просто воспоминания, а ощущение Сказать миру: «Я была здесь. И я чувствовала» Внизу, мелкими буквами, Чонгук дописал: «Всё это — с Чимином. Без него — не надо. Без него — это просто список. С ним — жизнь». Чимин сидел на полу среди коробок и плакал. Но впервые — не от боли. От того, что понял: у него есть план. Есть цель. Есть ради чего вставать по утрам.Не просто жить. А прожить. За двоих. — Я сделаю это, — сказал он. — Я сделаю всё. Не для себя. Для нас. Ты будешь со мной. Он встал. Открыл ноутбук. Начал планировать.Чимин не стал брать с собой никого.Мама предлагала поехать с ним. Друзья — тоже. Он отказался. — Это моё путешествие, — сказал он. — Наше. Я должен пройти его с ним.   Он купил рюкзак. Самый простой, удобный. Собрал минимум вещей. И блокнот. И ручку. И маленькую баночку с землёй — с могилы Чонгука. Чтобы он был с ним. Буквально. Первый пункт — Paris. Paris. Чимин стоял у Эйфелевой башни. Вокруг — влюблённые пары. Кто-то целовался. Кто-то делал селфи. Кто-то держался за руки и смеялся.Чимин смотрел на башню и улыбался. — Ты говорил, что хочешь увидеть её ночью, когда зажигаются огни, — сказал он. — Вот. Смотри.    Он поднял телефон. Набрал номер Чонгука. Не потому что надеялся, что тот ответит. А потому что привык. Потому что это был их ритуал — делиться красотой.    Чимин записывал видео. Комментировал шёпотом: — Мы здесь, Чонгук-и. Париж. Эйфелева башня. Она… она огромная. Я и не думал, что она такая огромная. Помнишь, мы спорили, есть ли у неё лифт? Есть, дурак. Конечно, есть. Я бы тебя затащил на самый верх, ты бы орал от страха, а я бы смеялся. Было бы весело.     Он убрал телефон. Посидел на скамейке. Выпил кофе — горький, как его жизнь в последние месяцы. Вечером, когда башня зажглась, Чимин заплакал. Не от боли. От красоты. От того, что Чонгук не видит. — Я запомнил, — прошептал он. — Я запомнил за нас двоих. Теперь ты видел её моими глазами. Он открыл блокнот. На странице с Paris написал: «Сделано. 15 октября. Она мигает в темноте, как большое сердце. Как твоё. Как наше. Ты бы сказал „пафосно“. Я знаю. Но это правда». Tokyo. Токио встретил его неоном, толпами и полной потерей ориентации.Чимин бродил по переулкам Сибуя, заглядывал в крошечные бары, пил саке с японцами, которые не говорили по-английски, но улыбались так широко, что язык был не нужен.Он потерялся. Намеренно. — Помнишь, как ты вечно терялся в торговых центрах? — спросил он у воздуха. — А я тебя находил. Всегда находил. Сейчас ты меня найдешь? Сердце пропустило удар. Один. И забилось быстрее. — Нашёл, — улыбнулся Чимин. — Я знал. Он нашёл маленькое кафе на крыше. Сидел, смотрел на океан огней и думал. «Tokyo. Я потерялся. И нашёл себя. Вернее, нас. Мы никуда не делись. Мы просто сменили форму. Ты — ритм, я — голос. Вместе — музыка». Iceland. Северное сияние оказалось именно таким, как они представляли. Зелёным. Живым. Танцующим.Чимин стоял на заснеженном поле, задрав голову, и не мог вымолвить ни слова.Он молчал долго. Минуты. Часы. Ему казалось, что если он заговорит — магия разрушится.Потом он тихо сказал: — Ты прав. Это место — чтобы молчать. Спасибо, что привёл меня сюда. Он не стал ничего писать в блокноте. Просто нарисовал маленькое зелёное сердечко на полях. И поставил дату. Bali. Бали пах цветами, рисом и свободой.Чимин учился дышать.Буквально. Он ходил на йогу. Делал дыхательные упражнения. Вдыхал — и чувствовал, как лёгкие наполняются воздухом. Выдыхал — и вместе с воздухом выходила боль.Инструктор сказала: «Дышите сердцем». Чимин засмеялся. И заплакал одновременно. — Я дышу этим сердцем, — сказал он. — Вы не представляете, насколько буквально. Он сидел на пляже, смотрел на океан и слушал, как внутри бьётся его сердце. — Мы научились, — сказал он. — Я научился дышать заново. С тобой. В блокноте:«Bali. Я дышу. Правда. Полной грудью. Спасибо, что научил. Теперь воздух имеет вкус. Твой вкус». New York City. Нью-Йорк был шумным, наглым, быстрым.Чимин чувствовал себя песчинкой в этом муравейнике. Но — живой песчинкой.Он забрался на крышу небоскрёба. Ветер трепал волосы. Город внизу гудел. — Я могу всё, — сказал он. — Ты говорил, я могу всё. Я начинаю в это верить. Он достал блокнот. Написал: «New York City. Я чувствую, что могу всё. Потому что ты во мне. А ты мог всё. Даже невозможное — сделать так, чтобы мы никогда не расставались». Santorini. Санторини был белым и синим. Как их мечты.Чимин сидел на краю скалы и смотрел, как солнце погружается в море. Закат был долгим, медленным, бесконечно красивым. Он думал о Чонгуке. О том, как тот обнял бы его сейчас. Как поцеловал бы . Как сказал бы: «Красиво, правда? А ты не хотел ехать». — Я помню, — прошептал Чимин. — Я запомню этот закат навсегда. Потому что ты здесь. Ты всегда здесь. Когда солнце скрылось за горизонтом, Чимин выдохнул. В блокноте осталась последняя запись: «Santorini. Закат, который я запомню навсегда. Потому что это был наш закат. Наш. Ты и я. До последнего вздоха. До последнего стука. Который теперь — один на двоих». Вернувшись домой, Чимин не остановился.Он купил саженец. Маленький дуб. Поехал на кладбище. Посадил его рядом с могилой Чонгука. — Будешь расти, — сказал он. — Как наша любовь. Всё выше. Всё сильнее. Корнями — в землю. Ветвями — в небо. Я буду приходить, поливать. Смотреть, как ты растёшь. Он полил саженец. Посидел рядом. — Теперь у тебя есть дерево. А у меня — ты. Мы посадили его вместе. Просто ты — тут, а я — сверху. Но это ничего. Корни всё равно достанут до меня. Он улыбнулся.Сердце в груди забилось быстрее. Вскоре Чимин сел писать.Не роман. Не поэму. Просто — историю. Их историю. С первой встречи до последнего вздоха. Со всеми деталями — смешными, страшными, нежными, больными.Он писал ночами. Слова лились сами. Будто кто-то водил его рукой.На первой странице он написал: «Эта история — не о смерти. Она о любви, которая оказалась сильнее. Посвящается Чонгуку — моему сердцу. Буквально».      Он не стал публиковать её. Просто распечатал. Положил на могилу. — Вот, — сказал он. — Прочитай, когда будет время. Там всё, что я не успел сказать. Всё, что мы прожили. Теперь это навсегда. Как и любовь.      В последний день — ровно через год после смерти Чонгука — Чимин пришёл на их крышу.Ту самую. Заброшку. Где они впервые поцеловались.Всё было по-старому. Тот же ветер. То же небо. Те же забытые истории вокруг.Чимин сел на край. Свесил ноги. Как тогда. — Я здесь, — сказал он. — Помнишь? Ты сказал „я люблю тебя“. А я ответил „я тоже“. И мы поцеловались. Так неловко , такмешно. Он засмеялся и заплакал. — А потом ты сказал: „До последнего вздоха“. А я ответил: „До последнего“. Ты сдержал обещание. Я — ещё нет. Но я работаю над этим. Он посмотрел на закат. Такой же, как тогда. Рыжий. Тёплый. Бесконечный. — Я прожил этот год за двоих. Я был в Париже, Токио, Исландии, на Бали, в Нью-Йорке, на Санторини. Я посадил дерево. Я написал книгу. Я оставил после себя историю, которая заставит людей плакать. Надеюсь, и улыбаться тоже. Он положил руку на грудь. Тук. Тук. Тук. — Ты здесь? Тишина, а потом ветер донёс запах кофе. Откуда-то издалека. С улицы. Чимин улыбнулся. — Здесь. Он посидел ещё немного. Потом встал. — Мне пора. Жизнь ждёт. Но я вернусь. Обязательно. Мы ещё не всё сделали. В списке было ещё кое-что, помнишь? „Оставить после себя не просто воспоминания, а ощущение“. Кажется, у нас получилось». Он повернулся. Пошёл к выходу с крыши.На полпути остановился. Не оборачиваясь. — Я люблю тебя, Чонгук. До последнего вздоха. Который теперь — мой. Но он всё равно твой. Всё, что моё — твоё. Всегда.