Dirty little secret

Человек, который сошёл с ума

Знает меня наизусть, видит меня насквозь

Даже при свете дня.

Я шепчу: как тебе удалось?

Как тебе удалось, дождаться меня...

(Раскалённые — Ночные Снайперы)

Женя поздно понимает, что это начинает переходить какие-то границы и выходить за выстроенные ими рамки, в которые когда-то давно они оба нырнули. До начала всего этого, Женя не мог себе вообразить, что ненависть может нести за собой какие-то действия, кроме взаимных саркастичных плевков друг в друга. Он и представить себе не мог, что взаимная неприязнь может перетечь в горизонтальную плоскость. Трахаться из-за неприязни друг к другу? Ну и бред. Но Женя как-то вписался в это. Если бы у него спросили «а зачем?», он бы, наверное, вряд ли ответил — никто не должен знать, чем они занимаются за закрытыми дверьми номера. Для всех они — соперники, борющиеся за первенство на пьедестале. Не нужно остальным знать, что они занимаются этим же в постели. Самому себе Женя отвечал на этот вопрос легко и уверенно — очищает голову. Да, поначалу ему приходилось долго осознавать произошедшее, душа себя в ненависти к происходящему, но, в конце концов, желание ощутить себя снова свободным от гнетущих мыслей, давления и усталости, приводило его обратно в чужую постель. Или Петю в его. И всё бы ничего, с этой реальностью он давно смирился, научился в ней жить, воспринимая постсоревновательный секс, как часть своей рутины. Только последние месяцы, кажется, что-то начало ломаться. В нем, в них, в их истории. Женя осознал это не сразу, он вообще старался не особо вспоминать свои грязные похождения по чужому номеру, отдаваясь ощущениям в моменте и оставляя всё пережитое за закрытой дверью. Быстрый перепихон со своим самым главным соперником — не то, чем он хотел бы гордиться. Особенно, когда в обычной жизни все вокруг уверены, что ещё немного и вы перегрызёте друг другу глотки за несколько сотых — а в их ситуации даже одна сотая, как показывает практика, может стать решающей. Явно никто, а Женя искренне надеется, что совсем никто и не предполагает, что на досуге они действительно вгрызаются друг в друга, желая оставить как можно больше следов на телах. Чтоб не повадно было. Чтоб не забывал. И всё-таки, их потрясающе выстроенная годами система начинает трещать по швам, потому что в Пете, на взгляд Жени, что-то меняется. Женя не хотел бы это видеть, замечать и тем более рефлексировать, но в какой-то момент это становится просто невозможно игнорировать. Женя улавливает тонкости его изменений почти сразу и, сгорая от раздражения, пытается всеми силами напомнить ради чего они здесь. Ради ненависти. Ради ярости, выпускаемой через грубый, жесткий секс. Секс, в котором от Пети с каждым разом начинает проскальзывать всё больше чего-то вроде мягкости. Женю это злит до сжимающихся желвак, до потряхивающих от гнева рук. Злит, что Петя не слушает его ярость, не ведётся на нее, не выражает взаимного сопротивления. Жене нужно снова чувствовать, что его ненавидят также сильно, как он Петю. Нужно ощущать, что его агрессия встречает нечто подобное в ответ, чтобы балансировать в этом комке негативных эмоций, держащем их на плаву. Нужно чтобы он снова грубо вжимал его лицом в подушку, снова двигался резче и жестче и прижимал к стене так, чтоб в ушах начинало звенеть от столкновения со стеной. Но Петя больше так не делал, он мягко давил ему на спину, заставляя прогнуться навстречу, он оглаживал его тело в своих руках так, словно для него это правда значило больше, чем просто способ выпустить спортивную злость. Словно для него это в принципе что-то значило. И Женю это не просто сводило с ума, загорающейся где-то в глубине души яростью — его это выбивало, ломая что-то внутри, заставляя чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег. Так не должно быть, они так не договаривались. Он пытался контролировать это, вернуть всё в норму, от которой они стартовали — сильнее кусал его за губу, когда поцелуй становился почти нежным, пинал его ногой по бедру, когда Петя увлекался выцеловыванием его тела — эти секунды, что он это делал, Женя снова думал, слишком много думал, что ему тотально не нравилось. Один раз он едва не сбежал прямо посреди секса, когда Петя, наклонившись к его уху, прошептал что-то вроде «вот умница». Женя тогда долго возмущался, шипя ему в лицо, что так нельзя, лишь бы не признаваться ни ему, ни тем более себе, что эти слова вогнали его в краску, отдавая болезненной тяжестью внизу живота и перехватывая дыхание сильнее любых сказанных ему пошлостей или самых откровенных поз. Нет, он не должен говорить с ним так, трогать его так и целовать так, будто ему не всё равно. Будто ему есть дело до того, что Женя чувствует и ощущает. После кубка первого канала в их традициях ничего не меняется, они едут до отеля, зачем-то выделенного им в Питере. Женя не возмущается, трахаться в собственных квартирах — такое себе удовольствие, а вот в отеле — самое то. Нейтральная территория, никаких тебе выборов, чью квартиру они поедут терроризировать, потому что решать на «камень-ножницы-бумага», у кого в кровати они будут показывать свою ненависть друг к другу, всё ещё если не странно, то весьма комично. Они проиграли, оба. Их команда феерично проебала. А Женя проебал ещё и дважды, потому что баллы, которые он получил за свою пятиквадку — тотальный проеб, разочарование и настоящее отчаяние. Бездарность. Обида, томящаяся в груди где-то с момента объявления баллов, растекается вязкой материей по телу, трансформируясь во что-то похожее на злость. Женя знает, куда он денет эту злость — быстрый секс в номере одного из них — лучшее лекарство. Главное, чтоб без всей этой около нежной хуйни, заставляющей его судорожно думать о природе их взаимодействий. Петин номер оказывается ближе, поэтому зажимаются они в нём же и, едва дверь захлопывается, Женя оказывается прижатым к ней требовательным поцелуем. Он охотно отвечает, тянет ближе, ощущая как мысли уже начинают плыть от редких укусов на своих губах. Минус на минус даёт плюс, да? Ненависть плюс ненависть дает на выходе... тишину? В голове уж точно. Женя хочет быстро, хочет резко, хочет, чтобы все мысли вылетели из головы, оставляя за собой зияющую пустоту, которой ему так не хватает весь этот чертов сезон. Олимпийский сезон даже без Олимпиады трахает ему голову похлеще Гуменника, хотя казалось бы, куда уж там. Однако Петя, кажется, хочет исследовать каждый уголок его тела своими губами, раздевая его медленно, со вкусом, окидывая внимательным взглядом каждый открывающийся участок его тела так, будто видит впервые. Будто он за эти годы не увидел Женю со всех сторон во всех возможных позах. Женю это снова злит неимоверно, иррационально заставляя отводить взгляд от чужих, будоражащих внутренности глаз. Это неправильно, это слишком медленно и тягуче, нужно быстрее, грубее, резче. Нужно, чтобы в каждом их движении чувствовалась злость и ярость, чтобы каждый поцелуй отдавал шлейфом ненависти друг к другу. Женя раздражённо выпутывается из его рук, сам стягивает остатки одежды сначала с себя, а потом и с Пети, толкает его к кровати, падая следом. Выдыхает почти облегченно, довольствуясь тем, как Петя переворачивает его на кровати, вжимая лицом в матрас — это также уничижительно, как его сегодняшние баллы за прокат. То, что нужно. Он ждет, что Петя сейчас поставит его в коленно-локтевую, они как следует потрахаются и Женя уйдет смывать с себя горечь сегодняшнего дня, начатого спортивными неудачами и закончившего зализыванием ран в чужой постели. Но Петя не торопится, он гладит его бока, заставляя Женю сильнее сжиматься от ощущений чего-то вроде слишком слащавой прелюдии, целует его спину, цепляет зубами кожу на загривке — почти нежно, почти игриво. Женю корёжит. Вместе с тянущим ощущением внизу живота, которое он старается игнорировать всеми силами — его предательское тело ведёт от каждого аккуратного касания, пока теплые пальцы пересчитывают его ребра. Вместе с этим, в груди что-то болезненно стягивает, будто каждый беспорядочный поцелуй по телу втыкает в его сердце по иголке, отдающей тупой болью при каждом ударе сердца. Это нечто, близкое к нежности, так похоже на жалость, а он не должен его жалеть, он должен злиться на него, должен хотеть засадить ему поглубже. На соревнованиях они соперники, выходящие на равных, в постели они тоже соперники, тоже на равных и он не должен вести себя с ним так, будто он слабый. Беспомощный. Будто его надо жалеть — какой бред! — Ты разучился трахаться за пару месяцев? — шипит Женя сквозь зубы, передергивая плечами, по которым Петя скользит поцелуем. Он не должен, не должен вызывать в нем таких давящих эмоций, лишь злость и сексуальное удовлетворение после. Никак не ком в горле. Не желание свернуться клубком и позорно расплакаться, признавая свою собственную ничтожность — учитывая все сегодняшние реалии, Женя заслужил только грубый секс, никакой жалости. — Я соскучился, — просто говорит Петя, оглаживая его бедра и это звучит так легко и до одури правдиво, что Женю воротит. От того, что это, кажется, не вранье. От того, что это втыкает еще одну иголку куда-то ему в грудь, самую большую и самую болезненную. Такую огромную, которой в детстве родители пугали своих детей. — Ну, а я нет, давай быстрее, — недовольно рычит он, привставая на локтях, сглатывая тяжесть в горле, от слетевших с его губ слов. Его потряхивает — от злости, от предвкушения, от холода — кажется, уходя, Петя оставил окно открытым, и Женя, привыкший укутываться в десять кофт, дрожит. Хотя, возможно он дрожит от того, как Петя целует его куда-то в районе лопаток. На секунду ему кажется, что он слышит Петин вздох — какой-то тяжёлый и рваный, но следом тот лишь лезет за смазкой и презервативом и Женя, ощущая, как Петя тянет его за бедра к себе, заставляя привстать, оставляет эту мысль. Ещё он не размышлял, о чем там думает Гуменник. Ему всё равно. Слышишь, в-с-е р-а-в-н-о. Так и запомни. Петя, наверное, поэтому и предпочитает коленно-локтевую, думается ему, пока он, опять-таки слишком медленно и осторожно, растягивает его — в таком положении Женя имеет меньше власти. Даже чтобы пнуть его с требованием ускориться, Жене надо приложить уйму усилий и вывернуться так, как он, скорее всего, не сможет, даже учитывая свои спортивные реалии. Всё что ему остается — раздраженно пыхтеть, периодически словестно подгоняя его. Потому что Петя слишком трясется над ним, не убирая второй руки с его спины. Как будто Женя хрустальный, бог ты мой. Была бы Петина воля, он бы, наверное, связал его и выцеловывал бы каждый участок его тела ближайшие пару часов, довольствуясь тем, что Женя не пытается вывернуться. Не означало бы это доверить себя целиком и полностью ему — Женя бы может быть даже и согласился, наверняка это ещё лучше избавляет от мыслей. После третьего возмущения, Петя, наконец, плавно и медленно входит, заставляя Женю громко выдохнуть. Он ждет, что вот, наконец, сейчас, но Петя снова медлит, сжимая его талию, целуя его куда-то в спину, пуская очередной табун непрошенных мурашек — да закрой же ты окно! Женя, стиснув зубы, подается назад, тут же шипя от боли. — Не торопись, Жень, — ловя его за бедра, негромко просит он. — Я состарюсь, пока ты начнёшь что-то делать, — язвит он, снова пытаясь толкнуться, но Петя держит крепко, плавно двигаясь сам, заставляя Женю судорожно втянуть носом воздух, утыкаясь лбом в свои руки. Что-что, но трахаться он умеет хорошо, отлично зная, что нужно делать, чтобы довести Женю до белого каления, заставляя скулить в подушку, сжимая простынь под пальцами. Заставляя, наконец, чувствовать долгожданную пустоту. Потрясающе, ради этой тишины в голове он бы занимался сексом всегда. Но Петя в очередной раз медлит, снова тормозит, будто Женя хрустальный. Женя открывает рот, чтобы возмутиться, потребовать его сделать хоть что-то, пока он показательно не собрал вещи и не ушёл, громко хлопая дверью, но не успевает произнести и звука — Петя, обхватив его рукой поперек тела, делает мягкий глубокий толчок, выдыхая ему в шею. Женя оказывается не готов — изо рта вместо возмущений вырывается что-то похожее на всхлип — такой жалкий и отчаянный, что он задыхается, затыкая себе рот подушкой. Это не похоже ни на злость, ни на возмущение, это почти мольба, от которой сжимаются все внутренности — потому что слишком. Слишком для них. Он надеется, что Петя упустит это, проигнорирует, но в тишине номера, нарушаемой лишь спертым дыханием, его стон звучит так громко и протяжно, что Женя чувствует, как жар от стыда поднимается по телу. Он привык не так, он привык к быстрому сексу, когда удается лишь хрипло дышать, периодически сбиваясь, но Петины новые практики выводят его на какие-то другие эмоции, заставляющие его краснеть, душа себя в стыде и ненависти, кусая губы до крови, лишь бы не издавать таких звуков. Но Петя не делает лучше, точнее, только лучше он и делает, но это опять-таки слишком для них. Будто Петя не пришел потрахаться, чтобы отпустить себя, а пришёл, чтобы довести его... Женя старается дышать глубже, лишь бы не стонать так откровенно, так громко, так... желанно. Он не знает, в чем секрет, но вот так у него бывает только с Петей. Может, это результат их взаимной неприязни, которая схлопывается, в моменте оставляя в голове зияющее ничего, или спортивное напряжение, оставляющее после себя эйфорию. Черт его знает. Но отрицать того, что это ахуенно, Женя не может — тогда и не возвращался бы. — Быстрее, — загнанно шепчет он, когда Петя, держа его крепче поперёк тела, ускоряется, окончательно отключая Женю от реальности. Остаётся только он, чужие руки на его теле, сжимающий бедра едва ли не до красных пятен, звуки ударов тела о тело и тихие хриплые стоны, наверняка слышные через тонкие стены отеля. Жене плевать, сейчас это не его забота. Петя наклоняется ближе, вжимаясь своей теплой грудью в его продрогшую спину, шепчет ему на ухо слишком громко в тишине отеля. Слишком близко. Просто снова слишком. Чертов Гуменник! — Ты справился, — хрипло проговаривает он, заставляя Женю задохнуться своими вздохами, — Твой сегодняшний прокат был хороший. Так нельзя, нельзя, нельзя, совсем нельзя, потому что это неправильно. Всё это неправильно! — Заткнись, — срываясь на протяжный стон, бормочет он, вжимаясь лицом в подушку, отчаянно пытаясь скрыть, как сильно это бьёт под дых, как сильно сворачивает внутренности в какую-то мешанину — куда сильнее, чем чужая рука на собственном члене. Откуда он знает? Почему он это знает? Неужели это настолько очевидно? Усталость, копившаяся в теле на протяжении всего дня, наконец, догоняет его и он кончает первый, ощущая, как ноги разъезжаются, удерживаемые лишь Петиными ладонями. Петя делает несколько финальных толчков, кончая следом и, едва отпускает его бедра, падает сверху на него. Тяжело дыша, плывущим сознанием, Женя едва слышно охает, когда Петя валится сверху, ощущает, как он сдавленно дышит ему в шею, пуская очередные невольные мурашки (чертово окно!). Чувствует его губы где-то там же на шее, искренне стараясь не обращать на это внимания. У него нет сил брыкаться и требовать его прекратить, а думать об этом много ему нельзя — станет опять нехорошо. Лежать, прижатым чужим теплым телом к кровати, всё-таки, приятно, Женя не может этого отрицать — как минимум это тепло, — но задерживаться тоже не стоит. Чтобы это тоже не стало слишком. Чтобы их ненависть ни в коем случае не переросла в совместные объятия после секса. На сегодня странностей уже достаточно, пора бежать отсюда куда глаза глядят. Он ведет плечом, намекая слезть с него и Петя, не говоря ни слова, скатывается, ложась рядом, едва ощутимо касаясь своим плечом его. И, на ужас Жени, он продолжает ощущать теплую ладонью на своей пояснице, которую хочется откусить и, парадоксально с этим, потребовать вжать сильнее. Наверное, у него просто ноют мышцы от неудобной позы. Будь они настоящей парой, он бы обязательно потребовал что-то вроде массажа, но они всё ещё ненавидят друг друга, забота всё ещё им чужда. Секс ради секса, куда уж там. Он садится на кровати, чувствуя, как чужая ладонь соскальзывает со спины, напоследок, будто специально задевая подушечками пальцев косые мышцы пресса. Его передергивает — в комнате всё ещё холодно. Надо одеться и бежать. Как можно скорее. Подальше. Сползая с кровати, Женя, на негнущихся ногах, тянется за своей одеждой, разбросанной вокруг, наспех натягивая на себя кофту в попытке согреться. Слыша шуршание на кровати, он, застегивая джинсы, чувствует прямой внимательный взгляд на затылке, следящий за каждым его микродвижением. Стараясь ускориться, желая сбежать отсюда как можно быстрее, он практически каждой клеточкой тела ощущает повисшие в воздухе напряжение и недосказанность. — Может, останешься? — слова догоняют его, едва Женя, собрав по крупицам себя и свои вещи, касается пальцами ручки двери и, блять, лучше бы он послал его нахуй вслед, потому что это снова слишком. Женя знает, что надо уйти, надо сбежать, сверкая пятками, и всё равно замирает на месте. Замирает, потому что не знает, чего он хочет. Потому что всё это, блять, окончательно рушится с каждой ебаной секундочкой в этом номере. Хочет ли он остаться? Да. Хочет ли он сбежать? Тем более, блять, да! Он слышит шуршание простыни на кровати и тихие шаги позади, сильнее вцепляясь в ручку двери. Он ее сейчас откроет и сбежит. Сбежит! И не вернётся к нему ближайшую неделю. Нет, все две. Но мозг не слушается, ручка не двигается, в отличие от Пети, встающего позади и, коснувшегося его руки, отцепляет его пальцы от двери. Один за другим, так аккуратно и бережно, что Жене хочется вымыть руку с мылом, а потом отпилить её себе для достоверности. Петя разворачивает его за плечи, пытаясь заглянуть в глаза, которые Женя отчаянно отводит в сторону, и едва слышно, шепчет. – Останься. И, возможно, если бы не шепот, он бы обязательно понял интонацию, с которой это было сказано. Это не звучало, как просьба или тем более мольба, как предложение или констатация факта. Просто... слова вслух. Мысли. Желание? Женя знает, что это неправильно, что им нельзя делать никакие шаги навстречу друг другу. Знает, что завтра обязательно будет ненавидеть себя чуточку сильнее, выкручивая душ на кипяток, обжигающий кожу до красных пятен. Знает всё это, но всё-таки поддаётся, всё равно делает этот маленький, едва заметный шаг вглубь номера, стараясь не обращать внимания на то, как Петя робко улыбается, пряча улыбку. Потому что его улыбка может означать, что для него это что-то значит. Но это ничего. Для них это — ничего. Снова скидывая одежду и залезая в ту же кровать, но уже без сексуального подтекста, Женя думает, что лучше бы он его всё-таки связал и выебал, чем заботливо передавал часть своего одеяла, предлагая лечь рядом, пока Женя продолжал подрагивать от холода. Окно ведь так никто и не закрыл. Утром он наверняка задастся вопросом «блять, зачем я это сделал?» или, чтобы уменьшить свои страдания, сразу придушится подушкой, на которую сейчас кладет голову. Но пока он может лишь чувствовать его взгляд, натягивая себе одеяло по самую шею и, поворачиваясь к нему спиной, жалеет что не может натянуть его и на голову. Хотя даже это не спрячет его от проницательного взгляда. Они не обнимаются, нет, об этом не может идти и речи, не касаются друг друга, даже не желают спокойной ночи, но Женя чувствует его слишком сильно. Слышит его выравнивающееся дыхание рядом и запрещает себе думать, что это уже намного больше, чем он когда-либо позволял себе. Намного ближе, чем они когда-либо были.