Перья и звезды

В приступе раздражения Бадени отшвыривает перо куда-то в угол сарая, понимая, что пожалеет об этом, но все равно испытывал мрачное чувство удовлетворения от издевательства над писчим предметом. Сегодня все шло наперекосяк. Сначала в церкви люди выводили его из себя своей глупостью, потом в городе какой-то нищий привязался, требуя подаяний, и хватал его за подол скапулярия, а теперь работа о гелиоцентризме совершенно не шла. Вычисления, которые всегда давались ему довольно легко, пестрели ошибками, выводы казались убогими, решения теорем недостоверными. Последней каплей стало то, что разболелись все шрамы. Так бывало перед дождями. Грубые рубцы на лице и руках стягивало, они начинали зудеть, ныть, не давая сосредоточиться. Бадени выдохнул сквозь крепко сжатые зубы. Ну уж нет, он так легко не сдается из-за такой ерунды, как боль. День божий уже клонится к закату, а его зрение и так неважное для полутемного сарая, освещенного пламенем свечи. Неохотно он отодвинул стул и подошел по земляному полу к куче свежей соломы, которую Очи еще не разбросал по ледяному полу. Сев на колени, он закатал рукава и начал разгребать ее в поисках пера. Солома лезла в лицо, нос, колола руки, доводя его до точки кипения. С рыком Бадени принялся расчесывать руки, оставляя на бледной коже красные полосы, которые отвлекали его от другой боли, пожирающей его нутро все эти месяцы. Страх разъедал его внутренности как яд: страх быть пойманным инквизицией, страх не успеть закончить гелиоцентрическую теорию, страх не суметь доказать вращение Земли, страх не справиться с ношей, которую он сам взвалил на свои плечи. Бадени всегда был слишком тщеславен и алчен для божьего сына, он жаждал славы, признания, хотел доказать всем силу своего ума. — Господин Бадени? — растерянный голос Очи вывел его из оцепенения. Этот огромный дурень с огромный сердцем поставил на пол ведро с ледяной колодезной водой, чтобы умыться после работы в тоннеле. — Что вы делаете? Что-то случилось? Бадени чуть не расхохотался вслух. Выглядел он, конечно, мягко говоря странно. Стоял в углу сарая на коленях, расчесывая руки до крови с маниакальным видом безумца. Этот дурень еще подумает, что в Бадени вселились бесы и сбежит. — Я искал перо, — как можно спокойнее отозвался Бадени, но голос его хрипел. Он попытался натянуть рукава на запястья, но понял, что это глупо. Очи давно пялился на его шрамы во все свои черные глазища. Ну точно преданный пес, переживающий за хозяина. — Давайте я помогу, — он плюхнулся рядом и принялся аккуратно разгребать солому. — Не надо, иди копай тоннель. Времени нет на эти глупости, — попытался возразить Бадени. — Какие же это глупости? Как же вы закончите теорию о вращении Земли без записей? — Ты оглох? Мне не нужна помощь! — разъярился Бадени, хватая Очи за локоть, но рефлексы мечника оказались быстрее. Очи перехватил руки Бадени одной огромной ладонью, разворачивая израненные запястья к свету угасающего дня, и нахмурился, задумчиво изучая. Бадени чуть не задохнулся от его бестактной наглости. Очи свободной рукой подтянул к себе ведро с водой, достал из кармана тряпицу: не такую уж чистую, как успел заметить Бадени, намочил ее и стал бережно оттирать кровавые полосы. Бадени замер, смирившись с поражением, и завороженный нежностью, с которой Очи обращался с его шрамами. Сам Очи — мечник, дуэлянт — тоже покрыт шрамами, о которых он как-то сказал, что это следы его греха. Он убийца, который попадет в ад. Бадени тогда проворчал, указывая на свое лицо и глаз, что его шрамы тоже не от праведной жизни. Это следы его гордыни и еретической жажды знаний. И как всегда Очи сказал такое, от чего Бадени, всегда такой красноречивый Бадени не смог найти слов: “Тогда мы с вами окажемся в аду вместе. Не самая плохая компания”. Тряпица нежно продолжала скользить по его коже, и Бадени понял, что задержал дыхание, чтобы невольно не всхлипнуть, не выдохнуть, не выдать ни единой своей греховной мысли, ни горячего чувства, разлившегося в груди. Брови Очи сосредоточено нахмурены, длинные черные ресницы трепещут, черные глаза полны сожаления. Не жалости, нет, Очи прекрасно понимает, что Бадени никому не позволит себя жалеть. Это сожаление, что такой умный человек как господин Бадени вынужден страдать из-за знаний. Очи наклоняется все ниже и ниже, чтобы не упустить ни единой царапины. Бадени чувствует, как покрывается гусиной кожей из-за его тяжелого горячего дыхания, которое касалось его израненной кожи. Наконец, Очи склонился так, что коснулся запястий Бадени губами. Сладостная дрожь пронзила его от пальцев ног и ударила в голову. Губы были сухими, горячими и мягкими, намного мягче, чем он мог себе представить. И задержались на его руке гораздо дольше, чем предполагали приличия. Он списал все это на свое воспаленное воображение, втайне, в самых потаенных уголках своей еретической души желая, чтобы это было не так. — Ну вот и все, — Очи хрипло откашлялся, отпуская руки монаха, и Бадени со своим плохим зрением и в плохом освещении показалось, что щеки его покраснели. — У нас в гильдии всегда говорили, что раны надо промывать, чтобы от заразы не умереть. Извините, господин Бадени, что нечем перевязать. У меня только одна рубаха и то грязная… Если хотите… — Не надо, — Бадени не знал, чего ужаснулся больше: перспективы перевязывания цапарин грязной рубахой или того, что Очи собирался раздеваться. — С-спасибо. Он просиял. Бадени поднялся с ноющих колен. — Что ты нам копаешься? — буркнул он, потому что Очи не собирался вставать. — Так перо же! Бадени чуть не выругался вслух, но тут Очи торжественно выудил из соломы перо и протянул на своей огромной ладони. — Вы как ангел, господин Бадени, теряете перья, витаете в звездах, — он был невероятно доволен собой, снова напоминая лохматого пса. — Не богохульствуй, — проворчал он. — Уж кто, а я точно не похож на ангела, — он ухмыльнулся уголком раненого рта. — А-ах, извините, что я таким глупым родился, но я считаю вас прекра… — зачастил он, заламывая руки от ужаса. Бадени подцепил пальцем его за подбородок, заставляя посмотреть снизу вверх, не давая Очи закончить предложение и тот кошмар, который он имел ввиду. Он успокоился и смущенно замолчал. — Очи. Тоннель, — мягко напомнил Бадени, стараясь сдержать дрожь. Кончики пальцев покалывало от желания продлить прикосновение и провести по челюсти, заправить черную прядь волос за ухо. — Да, тоннель! — подхватил он, пряча глаза, и ринулся в глубь сарая со всем своим энтузиазмом, потом вернулся и сконсуженно всучил ему перо. — Не теряйте их больше, господин Бадени. И не вредите себе. Пожалуйста. Бадени рвано выдохнул. Надо было возвращаться к работе. Он медленно сел за стол, повертел перо в пальцах, обмакнул его в чернила, зачеркнул последнее решение и начал заново. Звезды пульсировали в такт биению его сердца и изливались на бумагу строгой красотой математических символов. Бадени улыбался, тихо поскрипывая пером. Очи негромко копал в тоннеле. Шрамы больше не зудели. Они превратились в линии созвездий.