Tear me apart just to...

Сквозь бинты мир казался тюрьмой. Огненным заточением в жерле вулкана. Стекал раскалённой лавой по внешней и внутренней поверхности век, казалось, что глазные яблоки окунули в расплавленную карамель и хорошенько проварили до готовности. Таким и чувствовался мир: стеклянным, липким и помутневшим. Лекарства циркулировали по венам как пилы. И всё никак не удавалось отличить реальность от боли, вцепившейся в кожу зубами. Жующей. Гниющей. Едва тлеющей на остывших костях. Тьма накрывала пеленой отчаянья и в бреду он зажег спичку, чтобы оценить потери. Чиркнул о коробок серной головкой. С шипением боль отступила в угол сознания. Притаилась, скребя когтями по каменному полу черепной коробки. И бросилась, круша виски кувалдами кулаков, когда мир внезапно стал резким и ярким. Повязки сняли. От отвечал что-то людям в белых халатах. Что-то про боль, пока она пинала его череп босыми шипастыми лапами. Считал количество пальцев усталого азиата в белом халате. О чем-то просил его. Не вспомнить — о чём. Кажется, просил не пугать Валерию… Она бы не перенесла этого вида. Он сам рассматривал с онемевшим, как затёкшая рука, ужасом своё тело. Бывало и хуже… бывало ли? Каждый шрам горел, словно синяк, оставленный памятью. Вот Валерия уходит. Исчезает. Кажется — навсегда. Вот — возвращается. Запускает протоколы эвакуации персонала. Код “черный”. Опасность подрыва здания. Где-то на этаже — бомба. Так мало времени на объяснения. Говорят, исцеление приходит, когда боль отпускает. Тело болит, как одна большая живая отбивная. Но он привык. Он больше не обращает внимание на боль. Она может творить все, что душе угодно. Жечь, топить, ломать, лишить лёгкие кислорода. Когда его отправляют домой, Брюс не сопротивляется, хотя не сказать, чтоб рад. Дом: пустая коробка огромных размеров, где не найти угла, чтобы в него забиться и согреться. Его знобит от одной мысли о возвращении в пустующий особняк. Есть еще квартира в центре города. Но центр города это то, что ему сейчас нужно меньше всего. Так что домой, мистер Уэйн, в мэнор. Он представляет, сидя на заднем сидении дорогого авто, как рухнет лицом на половичок, едва переступив порог поместья. И плевать на то, что там врачи колдовали над его уродством. Пусть отпечатается на лице каждый шаг, каждый микроб и ворс. Это то, что ему нужно, чтобы наконец обрести покой в раскаленном от боли лице. Вот только планам не суждено сбыться. В окнах горит свет. Из кухни пахнет домашней готовкой. У порога — женская обувь со следами недавней грязи. Пахнет весной и прохладным ветром. А в звуках посуды слышится злое раздражение; Брюс пока не может понять — на что. Она злится, что он вернулся домой? Плевать. Она дома. И, если вам нужно, чтобы его боль погасла, плевать. Он уже скучает по этому пламени. Потому что покой звучит как тишина, а тишина оглушает. Глушит цвета. Съедает оттенки. Лишает картинку звука. Валерия не приходит, не говорит с ним. И Брюс даже рад по началу. Он нашёл своих призраков для разговоров. Сейчас они лучшие друзья и собеседники для калеки. Он все ещё не смотрел в зеркало, зная, что то не солжет. Не солжет, — это Брюс знает как дважды два. Но и правды не скажет, глядя в глаза. Он чувствует себя подвешенно. Дом не пуст. Но его настоящий хозяин сейчас — одиночество. Как заевшая плёнка, поставленная на паузу. Сплошная неопределённость. Ошибка. Error. Файл поврежден и завис. Завис между ним и ею. И Уэйн не знает, куда нажать, чтобы двигаться дальше. Он только помнит, как всё случилось. Как он летел по этажам, перескакивая ступени, за ней. Как хватал за локоть. «Куда ты?! Сейчас тут всё взлетит на воздух!» Она говорит, говорит что-то быстро и полувнятно. Что-то про важные файлы, про месть, «плацебо». Он помнит этот препарат, сваренный из человеческой крови. Почему его так назвали? Скорее подошла бы «панацея». Но думать об этом сейчас не время. Валерию забирает Кэш. А он остается искать «важно, Брюс, ты не понимаешь!!!». Её визг стоит в ушах, когда пол уходит из-под ног, и откуда-то сбоку вырывается пламя… Сейчас это всё не важно. Важно, что он вытащил нужную папку из “S-отдела”; важно, что Лера не пострадала. Жива, здорова. Только отчего-то очень зла. И, возможно, сильно напугана. Брюс не выходит из спальни, чтобы не досаждать ей видом увечий ещё больше. Он, в общем, сильно не пострадал. Легко отделался. Пара разрывов, ушибов, порезы. Сильнее всего досталось лицу. Что ж, больше “красавчик” он от нее не услышит. Если только та не решит поиздеваться. Но для этого нужно сначала его увидеть… А, кажется, это именно то, чего они оба с усердием избегают. Что ж, думает он перед сном, прокручивая в голове события того жуткого дня, если этой ночью от Брюса Уэйна останется только пепел, никто не скажет, что он сгорел зря. У Брюса больничный, и, разумеется, светские встречи он больше не посещает. Костюм от кутюр заменил теплый домашний халат. Но это не мешает ему носить осколки своего сердца как колкую крошку высокой моды. Сшитое из боли, оно пока еще живое и горячее, скроено со всей возможной страстью к жизни. Приколотое английской булавкой по живому. А жизнь для него — Валерия. Такая родная, любимая. И недосягаемая. Причина его страшной боли. Причина, по которой он еще жив и дышит. Говорят, его сердце пыталось остановиться несколько раз. Говорят, она не покидала стены больницы, пока он не пришёл в себя. Говорят, первый вдох обожжеными легкими подобен глотку стекловаты вместо воздуха. Но ради нее, чтобы она не плакала, Брюс научился топить шум внутри себя и дышать там, куда уходят умирать монстры. Он носит в себе оружие против них — собственное сердце, способное любить так сильно и страстно, что он сам об этом не подозревал. Красивая гравировка из настоящих жил. Искусство внутри организма. Смертоносное для любой боли и тьмы. Курок выточен специально под тонкие женские пальцы. Брюс проверял. Уже не раз оно было разорвано на мелкие части, словно патрон. Вплавленное шрапнелью в кости груди. Болело по ночам в унисон со штормом. Но Брюс всегда был упрямцем. И ему всегда было плевать на правила. Идеалы. Он не ждал исцеления. Не жаждал красоты. Если цена подлинных чувств — это разрушение, тогда, детка, он желал никогда не найти лекарства. Может быть только быть сожженым до конца. Сожженым красиво, чувствуя жизнь в раздробленном чувствами теле. Разорванным на части, лишь для того, чтобы суметь доказать, что способен выжить. Каждый крик — это всего лишь маска молитвы, которую он читал в кошмарах, лишь бы отогнать их от Вэл. Каждая слеза, которую он никогда не обронит, — правда, которую невозможно скрыть даже под обожженой повязкой. И если он упадет — пусть это будет ярко. Пусть Смерть придет и со щедростью, незнакомой Жизни, сыпнет звезды в его глаза. Пусть жгут, жгут красиво — он не боится падать! Огонь — церковь, способная принять любого. И атеиста, и святого: не грех исповедаться ему во всём. Даже в любви к той, для которой она слишком горяча и огромна. Как взрыв, сдирающий кожу с лица саммумом. Пусть приходит этот огонь. Садится на край постели и читает колыбельную сказку. Когда дым рассеется, Брюс знает, что всё равно останется ничего не значащим для истории о любви героем. Но, Боже, он всё-таки был хоть чем-то.