Тихий вечер

Осенний дождь рисовал на стекле мутные дорожки, превращая мир за окном в размытый акварельный этюд. В комнате пахло мятным чаем, старым деревом и — едва уловимо — дымом. Эндрю сидел на широком подоконнике, привалившись плечом к холодному стеклу. Сигарета в его пальцах давно превратилась в пепел, но он не сделал ни одной затяжки — просто смотрел, как тонкая струйка дыма растворяется в сумерках. Дверь открылась без стука. Нил вошёл так, как умел только он — бесшумно, но при этом заполняя собой всё пространство. Только что из душа, он на ходу вытирал полотенцем волосы, и они падали на лоб рыжими, ещё влажными прядями, горящими в тусклом свете торшера. На нём была старая футболка Эндрю — большая, с растянутым воротом, сползающая с плеча. На этом плече всё ещё бледнел старый шрам, похожий на росчерк молнии. — Ты опять на подоконнике, — сказал Нил вместо приветствия. Эндрю даже не повернул головы. Только чуть сощурил карие глаза, глядя на дождь. — А ты опять забыл, что такое стучать. Нил усмехнулся — тем краем губ, который делал его похожим на мальчишку, замышляющего шалость. Он бросил полотенце на спинку стула и подошёл ближе, ступая босиком по старому ковру. В воздухе потянуло гелем для душа — чем-то нейтральным, чистым, с горьковатой ноткой грейпфрута. — У тебя сигарета потухла, — заметил Нил, останавливаясь напротив. — Я в курсе. — Тогда зачем ты её держишь? Эндрю наконец поднял на него взгляд. Медленно, словно нехотя, как кот, которого потревожили на солнце. И ничего не ответил. Нил и не ждал ответа. Он просто шагнул в пространство между колен Эндрю — легко, будто всегда там был, — и опустился на подоконник, устроившись спиной к его груди. Откинул голову назад, на чужое плечо, и закрыл глаза. Эндрю мог бы его оттолкнуть. Мог бы сказать что-то острое, ледяное, привычное. Вместо этого он молча забрал из рук Нила потухшую сигарету и бросил её в пепельницу на подоконнике. Нил вздохнул — глубоко, удовлетворённо — и чуть повернул голову, утыкаясь носом в шею Эндрю. — Ты пахнешь дождём, — тихо сказал он. — И дымом. И ещё чем-то сладким. — Это был твой пончик, — голос Эндрю прозвучал ровно, но Нил почувствовал, как под его щекой напряглась мышца. — Ты оставил его на моей книге. — И ты его съел? — Я его выбросил. — Врёшь. Эндрю не ответил. Его пальцы медленно, словно против собственной воли, начали перебирать влажные рыжие пряди на затылке Нила. Движения были почти невесомыми — Эндрю проводил от макушки к шее и обратно, и в этом ритме было что-то гипнотическое, успокаивающее. Нил прикрыл глаза и выдохнул, расслабляясь, тая, как тот самый пончик на тёплой тарелке. Снаружи всё ещё шёл дождь. Комнату наполняли сумерки, мягкие и синие, как чернила на промокашке. Где-то за стеной тихо играло радио — чужая музыка, чужая жизнь. — Эндрю, — прошептал Нил спустя долгое молчание. — Что. — Ничего. Просто хотел сказать. Эндрю дёрнул его за волосы — достаточно сильно, чтобы Нил тихо охнул, но не настолько, чтобы это было больно. Скорее так: «я здесь, я слышу, не испытывай моё терпение». Нил усмехнулся и, не открывая глаз, нашарил руку Эндрю. Переплёл их пальцы — свои, узкие, с вечно обкусанными ногтями, с чужими, в тонких серебряных кольцах. Прижал ладонь Эндрю к своей груди, туда, где сердце билось спокойно и ровно. — Холодные у тебя руки, — заметил Нил. — Это ты горячий, как печка. Идиот. Но руку Эндрю не убрал. Наоборот — чуть сжал пальцы, крепче, надёжнее, словно боялся, что Нил растворится в этих сумерках, как дым, как рыжее пламя на ветру. Нил открыл глаза и посмотрел в окно. Дождь кончался. Сквозь разрывы в тучах пробивался последний свет — золотистый. — Знаешь, — сказал Нил тихо, — иногда я думаю, что мы могли бы… — Не договаривай. — Почему? — Потому что тогда это станет правдой. А я не верю в правду. Нил замолчал. Но улыбка не сошла с его лица — та самая, которую никто не видел, кроме Эндрю. Тёплая, немного грустная, совершенно нелепая для человека, который так много раз убегал и так тяжело научился оставаться. — Ладно, — прошептал он. — Тогда ничего не говори. Просто сиди здесь. Эндрю сидел. И не думал уходить. В комнате стало совсем темно, и только рыжая голова у его плеча горела в этом мраке последним огнём. Эндрю опустил подбородок на макушку Нила, вдохнул запах грейпфрута и мокрых волос — и закрыл глаза. «Идиот», — подумал он в последний раз, прежде чем провалиться в сон, которого не ждал и не хотел, но который пришёл всё равно — тихий, тёплый, рыжий.