Кровавая баня

      В подвале было удушливо-сыро и холодно, как в склепе. Вернее, это и был склеп: низкие своды, потемневшие от времени каменные пилоны с барельефами оскаленных клыкастых тварей, десятки факелов вдоль стен. Их неверный дрожащий свет играл на стенках массивной медной ванны, стоявшей в центре комнаты. От неё исходило тепло, и лёгкий пар стелился над поверхностью, подобно утреннему туману над болотом. Астарион чувствовал запах железа — того, что недавно текло по жилам. — Ты пришёл, — раздался голос из полумрака. Касадор вышел из тени. Босой, в длинной белой рубашке, едва прикрывавшей тощие бёдра. Волосы распущены: чуть влажные, блестящие, цвета воронова крыла. Лицо — как у святого на древней фреске. Только глаза — чёрные, маслянистые, смотрят так, будто уже раздели тебя взглядом. — Ты звал, хозяин, — ответил Астарион. Голос не дрогнул. Руки — да. Они задрожали мелкой дрожью, и эльф вынужден был прижать их плотнее к телу, чтобы унять этот противный тремор. Но голос, тренированный десятилетиями, не подвёл — ответил ровно и чётко. Касадор улыбнулся — загадочно и властно. Шагнул к ванне, провёл рукой по краю. — Я приготовил для нас кое-что особенное. Астарион осмелился бросить взгляд на содержимое медного чана. Внутри до краёв было налито что-то алое, густое, тёплое. Кровь. Не человеческая — он уже умел отличать. Но чья-то. Много. Слишком большая цена для одного омовения. И это тепло, отнятое у нескольких десятков жизней, сейчас медленно уходило в окружающее пространство: тонкий пар расползался над гладью кровавого озера, колыхаясь в неверном свете факелов. — Зачем? — машинально спросил Астарион, хотя ответ его не интересовал. Касадор усмехнулся — беззвучно, обнажив белоснежные клыки. Выражение его лица стало снисходительно-покровительственным, отчего Астариону захотелось вцепиться ему в глотку и рвать зубами на части, но он сдержал свой порыв: не сейчас, не здесь, не так. — Ты всё ещё пытаешься искать разумные объяснения? Брось, — язвительно произнёс Касадор. - Ты слишком много думаешь. Слишком много сомневаешься. Он подошёл ближе. Положил руку на плечо Астариона. Пальцы ледяные — холоднее, чем у мёртвого. — Я видел, как ты спишь, — сказал Касадор. — Беспокойно. Чутко. Всё время ждёшь удара. Даже во сне рука тянется к клинку. Даже в забытьи — ты не расслабляешься. Сражаешься. С кем? Со мной? Или с самим собой? Астарион молчал. Потому что он не мог сказать правду. — Ты думаешь, что я не вижу? — Касадор взял его за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты мечтаешь о свободе. О побеге. О том, чтобы однажды вонзить свой клинок мне в горло. — Нет, — солгал Астарион. Касадор нахмурился, его пальцы чуть больнее впились в подбородок раба. — Не пытайся превзойти во лжи того, кто соткан из неё, как ткань соткана из нитей. Впрочем, — он холодно рассмеялся, — мне всё равно, о чём ты мечтаешь. Этим мечтам не суждено сбыться. Никогда. Касадор отпустил его, подошёл к ванне, скинул рубашку — она белым пятном упала на холодный, запятнанный кровью пол. Астарион увидел бледную спину хозяина, на которой позвонки выступали стройным рядом, как чётки, нанизанные на нить. И шрамы. Много. Старые. Астарион не решился спросить, откуда они. Но он догадался. Касадор шагнул в ванну. Кровь плеснула через край, потекла тонкими ручейками по полу, впитываясь в трещины между каменными плитами. — Иди ко мне, - прозвучал приказ. Астарион не двинулся. — Я сказал — иди, — повысил голос Касадор, вырвав его из оцепенения. Ноги пошли сами. Он не контролировал их. Касадор улыбнулся — той улыбкой, от которой эльфу хотелось содрать с себя кожу. — Послушный раб, — произнёс Касадор. — Теперь освободи себя от всей этой шелухи. Астарион беспрекословно стянул камзол. Рубашку. Брюки. Он стоял нагим перед ванной, и ему казалось, что он уже в крови — просто от того, что Касадор смотрит. — Заходи. Он ступил ногами в тёплую вязкую жижу. Она пахла железом, солью и чем-то сладковато-гнилым — тем, что уже начинало разлагаться. Астарион почувствовал, как желудок сжался от спазма. — Сядь, — приказал властный голос. Он сел. Кровь подступила к его ключицам. Тёплая субстанция приняла его в себя, оставив на поверхности только голову и плечи. Касадор придвинулся ближе. Коснулся его лица — мокрыми, алыми пальцами. — Ты боишься. — Нет. — Я только что объяснил тебе, почему так опасно мне лгать, — с угрозой произнёс Касадор. — Ты не усвоил урок? Он прикоснулся рукой к щеке Астариона, оставляя алые разводы. — Ты тоскуешь, — сказал он. — По теплу. По ласке. По кому-то, кто не будет смотреть на тебя, как на чудовище. Но ты не получишь этого ни от кого, кроме меня. — Ты не даёшь мне тепла, — осмелился возразить Астарион. Касадор замолчал на секунду. Потом глухо рассмеялся и прижал ладонь к его груди — туда, где сердце, давно уже не живое, билось скорее по привычке. — И никто не даст, — произнёс он, как приговор. — Живые не захотят делиться с тобой своим теплом — тебе придётся отнимать его силой. Для них ты монстр, чуждый их природе. И только со мной ты можешь хотя бы не притворяться. Астарион молчал. Кровь липла к коже. Тепло проникало внутрь, и он ненавидел себя за то, что это тепло ему нравилось. Касадор провёл пальцем по нижней губе Астариона, оставляя кровавый след. — Поцелуй меня, — произнёс он. Не попросил. Приказал. Астарион закрыл глаза. — Да, хозяин. Он коснулся его губ — они были солёными, с металлическим привкусом. А язык — настойчивым и жадным. Астарион чувствовал, как кровь затекает в рот, смешивается со слюной, стекает по подбородку. Это было мерзко. И в то же время — сладко до умопомрачения. Он хотел отстраниться — и не мог. Касадор не торопился. Он целовал его долго, со вкусом, наслаждаясь каждым мгновением чужой покорности. Потом резко прервал поцелуй, и его губы припали к тому месту на шее эльфа, где под тонкой кожей пульсировали сосуды, наполненные холодной кровью. Астарион покорно замер. Он знал, что будет дальше. Острые клыки коснулись кожи — сначала легонько, почти невесомо, словно пробуя. Затем — короткий, точный укус. Астарион почувствовал, как зубы прокололи кожу, а потом из раны брызнула кровь — черная, неживая — и Касадор принялся жадно пить её короткими частыми глотками, приглушенно постанывая - наслаждаясь не вкусом, а самим актом обладания. Астарион почувствовал, как его тело слабеет. Как давно остышее сердце в груди снова начинает бешено стучать, как часто и поверхностно он дышит, заглатывая воздух, которого стало не хватать. Касадор не стал доводить его до грани. Зализав рану, он отстранился и снова посмотрел в глаза раба, ожидая увидеть в них ужас и благоговение перед собой. — Теперь ты мой, — сказал Касадор, и его глаза в свете тусклых огней были черны, как бездны преисподней. В уголке губ древнего вампира темнела капля крови. — Ещё больше, чем раньше. — Я всегда был твоим, хозяин, — прошептал Астарион беззвучно, одними губами, продолжая смотреть ему в глаза. И это было правдой. Самой горькой правдой, которую он когда-либо произносил. Касадор улыбнулся. Довольный. Сытый. Умиротворённый. — Ты проиграл ещё до того, как начал сражение, — произнёс он. — Прими это. Касадор поднялся на ноги, вышел из ванны и, не оглядываясь, покинул помещение — бледный, нагой, истекающий чужой кровью. А Астарион продолжал сидеть в остывающей ванне, содержимое которой уже начало отдавать псиной, ощущая привкус соли и гнили на губах. Он думал о том, что когда-нибудь вырежет этому ублюдку сердце. Жаль, что не сегодня.