Белые ночи, теплые ночи

      Белые ночи стояли над Питером душные, пыльные и абсолютно свободные. Первая ночь долгожданного отпуска после тяжелого во всех понятиях сезона. Никаких тебе «Петя, расписание на завтра», «Влад, хватит жрать сладкое перед сном», «Ребята, контрольное взвешивание через неделю, имейте совесть». Теперь они услышат это только через месяц, и от этого было невероятно хорошо.       Сейчас только липкий асфальт, мокрый от дождя, пробежавшего по городу быстрой волной, снимающей удушающую жару еще днем. Но ночью было холоднее, температура опускалась до совершенно комфортной.       Размытый свет фонарей, который в белую ночь выглядит откровенно беспомощным, и одуряющий запах тополиного пуха, оседающего на чугунных решётках каналов. Все это было таким привычным, за годы в Петербурге, но сейчас все равно было по-особенному приятно.       Влад нарезал круги по пустой парковке у какого-то торгового центра на районе, на видавшем виды скейте. Колеса гремели по трещинам, разгоняя все большую и большую скорость, поднимая легкую пыль, а из кармана его чересчур широких, по мнению Пети, шорт торчал телефон, бесполезно разряженный.       Петя сидел поодаль на низком гранитном парапете, методично перешнуровывая и без того идеально затянутые кроссовки. Тополиный пух лез в нос, в глаза, в волосы, и тот уже трижды чихнул, пока завязывал бантик.       — Влад, если ты сейчас ебнешься и сломаешь что-нибудь — Петя осекся и усмехнулся собственному извечному рефлексу. — А блять, мы в отпуске. Теперь можно.       И правда можно было, хоть обе руки. Но конечно, Петя все равно переживал, просто не выходил из типичного оберегающего всех, кроме себя, состояния. Сейчас было слишком лень думать о чем-то, кроме Влада, делающего лихие виражи на потертом скейте.       Влад подъехал ближе, картинно затормозив с характерным скрежетом, и взъерошил себе волосы, делая их ещё более дикими, чем раньше. Немного пыли и пуха, поднятых вверх резкой остановкой колес, осели на джинсах Пети, с прорезями на коленях.       — Что ты выберешь, всегда делать одинарный аксель, вместо трикселя, или есть целый месяц одни бананы? — Влад опустился рядом, сходя со скейта слишком резко, так, что тот отъехал на несколько метров.       — Еще одна шутка про ебучие бананы, и тогда уже ты сможешь делать только одинарные аксели, — с напускным спокойствием говорил Петя, хотя подобные подколки уже осточертели, и он уже сам жалел, что заикнулся про бананы.       — Плакал мой четверной, — смеясь сказал Влад и пихнул Петю в плечо, и пытаясь унять слишком широкую улыбку.       На часах уже за полночь, но на улице только подобие на закат, с темновато-розовым небом, вместо привычной темноты в это время. Влад продолжал что-то щебетать, но Петя слушал в пол уха, просто наслаждаясь тем, что завтра никуда не надо. И послезавтра. И ближайший месяц.       — Что выберешь, сожрать шаверму на Садовой или хот-дог на набережной? — расслаблено кидает Петя популярный в последнее время формат вкида.       — Есть хочешь? — Влад тянет слова, задумавшись всерьез, что вызывает у Пети, почти незаметно кивнувшего, улыбку. — Шаву на Садовой. Но сначала хочу найти идеальный двор.       — Нахера?       — Для атмосферы, Петручо, — Влад одной лишь фразой обрубает все последующие вопросы.       Потому что Петя знал, что его иногда заносит на эту пресловутую атмосферу, особый вайб, видимый даже в привычных вещах. Таких, как дворы, скейтборды, шавермы и белые ночи. Но своя прелесть в них была уж точно. И в том, что Влад был неизменно рядом.       Они двинулись все равно в сторону набережной, просто потому что Влад вел Петю дворами, избегая главных проспектов и скоплений туристов, понаехавших посмотреть на полностью светлые сутки.       Пальцы Влада сжимали чужие уже типично, потому что они были где-то между понятиями «дружба» и «не дружба», как несмело окрещивал это Петя. Вешать ярлык не хотелось, да и какая разница, если ничего для них по сути-то и не изменится.       — У тебя ладонь липкая, — вздыхая сказал Петя, но все равно держал крепко, следуя за Владом по безлюдным дворам, в поисках того самого.       — Но тебе все равно нравится, — парировал тот, улыбаясь так обезоруживающе, и продолжая рассказывать о новом фильме в прокате, на который они хотели идти завтра.       Пете и правда нравилось. Не потому что были какие-то особые физические ощущения, а потому что это Влад. Этим все и сказано.       Влад тащил скейт под мышкой, зажав все той же рукой, периодически задевая им и Петю, получая за это осуждающий взгляд. Кофта, накинутая на Дикиджи сверху футболки, тоже была Петина, та, которую он оставил у Влада дома несколько месяцев назад, автоматически подстрекая того присвоить вещь себе. А Петя и не против, даже за.       Он нес в руке банку холодного лимонада, купленного в круглосуточном ларьке меж домов. От неё тянуло химическим апельсином и летней сладостью, свободой. Хоть и вкус был мразотный, чересчур сладкий.       — Дай глотнуть, — Влад потянулся к банке, вновь задевая Петю пыльным скейтом.       — Ты же говорил, что это отрава, — Петя отвел руку в сторону, натягивая на лицо дразнящую улыбку, видя, как Влад раздражено вздыхает.       — Отрава. Но твоя ведь. Давай сюда.       Петя все же протягивает банку, соприкасаясь пальцами чуть больше, чем нужно. Влад сделал глоток, поморщился от сахара, скрипящего на зубах, и вернул обратно.       — Спасибо, что не высосал все, — хмыкнул Петя, допивая и выкидывая в ближайшую мусорку.       — Все для тебя, — Влад подмигивает, и выводит их к набережной, удачно миновав все скопления туристов.       Они вышли к Неве напротив «Авроры». Крейсер стоял сонный, монументальный, подсвеченный снизу прожекторами так, что ржавчина на бортах казалась частью, изначально бывшей на месте. Вода была гладкой, как жидкое зеркало, и отражала светлое, перламутровое небо. Где-то вдалеке, на Дворцовом, разводили мосты, но звук сюда не долетал.       Влад облокотился на парапет и уставился на воду, а Петя встал рядом, касаясь плечом, просто потому что так было привычнее, чем одному.       — Прикинь, в последний раз мы так спокойно гуляли только перед твоим олимпийским отбором, — зачем-то говорит Влад, не отводя взгляд от воды, что разбивалась о крейсер.       — Знаю, жаль чаще не получалось.       — Я скучал. Мне не хватало «такого» тебя, — неопределенно пожимая плечами, продолжал он, следя взглядом за чайками, что всем семейством облюбовали один из соседних парапетов.       — Какого «такого»? — Петя заинтересованно поворачивается на него, но видит лишь непривычно гладкое лицо, без тени усмешки.       — Не знаю. Расслабленного, не обремененного ничем. Моего, что ли, — Влад наконец-то поворачивает голову в ответ, смотря на слегка удивленное выражение Пети.       Он не привык к такой открытости, и сейчас было странно. Не неловко, нет. Не страшно. Даже не по-новому. Просто будто Влад сказал то, что было понятно заведомо раньше, и без того, чтобы говорить вслух.       — Я всегда, — выдохнул Петя, а на лицо упала небольшая улыбка.       Договаривать было не нужно. Влад понял и без слова. Я всегда твой. Понятно как день, как белая ночь.       — Ты пугаешь меня своей серьезностью, улыбнись хоть, — Петя смотрит почти пытливо, все еще удивляясь редким приливам вдумчивости.       — Могу позволить раз в год, не привыкай, — наконец-то улыбается тот, отталкиваясь от парапета. — Догонишь?       Влад, не дожидаясь ответа, кидает скейт на асфальт, и запрыгивает на него, отталкиваясь ногой и стремительно отдаляясь.       Петя закатывает глаза, но уголок губ дергается вверх. Бежать он конечно не будет, Влад все равно приедет обратно. Он всегда возвращался.       Они свернули с набережной в лабиринт старых дворов Петроградского. Белая ночь делала тени глубокими, мягкими, даже интимными. Здесь было тихо, только их шаги по брусчатке и отдаленный гул города. Пахло мокрой штукатуркой, пылью и чем-то сладким, то ли липой, то ли выпечкой из приоткрытой форточки на втором этаже.       — Петь, за сколько в фонтан прыгнешь? — Влад все продолжает сыпать глупыми вопросами из серии «сдохни или умри».       — Думаю, за секунд пятнадцать управлюсь, — отвечает Петя, понимая, что речь шла о денежном эквиваленте, но такой ответ тоже принимается, и встречается смехом, отражавшимся о стены двора-колодца, в который они забрели только что.       — Вот оно. Смотри, арка, стены в граффити, фонарь желтый, и даже скамейка есть. Идеальный двор, — Влад восторженно говорит, вновь хватая Петю за руку, отводя в сторону лавки.       Тот огляделся, понимая, что имел в виду Влад, говоря про атмосферу. Двор действительно был хорош, старый, с высокими стенами, уходящими в светлое небо, с чугунной скамьей у стены и одиноким фонарем, который горел, хотя это было совершенно не нужно.       — И что дальше по твоему сценарию? — спросил Петя, опускаясь на холодную лавку, вытягивая ноги.       — Какой еще сценарий?       — Ну тот, где мы полтора часа ищем двор, ради мифической цели, — слегка поддразнивает Петя, вытягивая руку по спинке скамьи, ненавязчиво задевая чужое плечо.       Они замолчали. Тишина в колодце двора была густой, почти осязаемой, обволакивающей. Где-то далеко залаяла собака, и эхо разнесло этот лай по стенам. Влад тихо прижался ближе, слегка ежась от ночной прохлады       Петя ничего не сказал, лишь опустил руку на его плечо и откинулся на спинку скамейки, смотря на светлое небо. Тополиный пух медленно кружился в воздухе, оседая на брусчатку. В такие моменты Петербург казался нереальным, будто декорация к какому-то фильму о легкости лета и наслаждении моментом.       — Знаешь, что мне нравится в белых ночах? — вдруг спросил Влад, и голос у него был без обычной дурашливости. — Вроде ночь, а светло, и не надо думать, что через час бежать на тренировку, а через неделю новый старт, а у тебя флип валится.       — Это называется «отпуск», Влад.       — Ясень пень. Но есть что-то особенное сейчас. Может в ночах, а может и в нас, — Влад как-то слишком задумчиво вздохнул, подняв глаза к небу.       — Красиво сказал. Сам придумал или из паблика ВКонтакте спер? — Петя не мог удержаться от очередной подъебки, исключительно шутливой.       — Блять, Петь. Я тоже иногда могу быть серьезным.       — Раз в год, не чаще. Я запомню этот день.       — Ты невыносим, — заключает Влад, почти обреченно, но с улыбкой, потому что это было настолько привычно, что даже хорошо.       Закатив глаза, Дикиджи пихнул его локтем, попадая куда-то в районе ребер, вызывая резкий вдох у Пети, и ответный толчок. Они посидели ещё немного, просто молча, слушая тихое щебетание птиц и глядя, как светлеет небо над колодцем двора.       А потом Петя, как делал это сотни раз, на льду после проката, в микст-зоне, в раздевалке, как и пару минут назад, закинул руку Владу на плечо. Ладонь легла на основание шеи, привычно нащупав мышцу, которая у того вечно была зажата, и надавливая, расслабляя. Жест простой, родной и будничный.       Но в этот раз, Влад не стал ждать. Не стал искать подходящий момент или подбирать слова. Он просто чуть повернул голову и поцеловал Петю. Сначала куда-то в линию челюсти, проверяя чужую реакцию.       Через секунду, осмелившись, приникает к губам, не слишком сминая. Спокойно, как будто делал это каждый день, на самом деле, лишь хотел сделать. Как будто это было самым естественным продолжением их ночи, прогулки и многих лет дружбы.       Губы у Влада были сухие, чуть обветренные, и от них пахло тем самым химозным апельсиновым лимонадом, распитым на двоих ранее. Петя даже не вздрогнул, вовсе не удивляясь, только прикрыл глаза и чуть сильнее сжал пальцы на его шее, притягивая ближе. И ответил так, будто бы делал тысячу раз.       Спустя мгновения, все было так же, только теперь на своих губах ощущается вкус чужих. Приятный, долгожданный и сладкий. Все так же горел желтый фонарь, всё так же шумел далекий город, все так же висело над головой светлое, бессонное небо.       — Долго ты собирался, — сказал Петя хрипловато. Он не убрал руку с плеча Влада. — Я уж думал, до талого тянуть будешь.       — Я выбирал идеальный двор, — Влад выдохнул и уткнулся лбом в плечо Пети.       — Весь вечер искал двор, чтобы просто поцеловаться?       — Зато атмосферно. Нет разве?       Петя просто кивнул, не найдя слов для ответа. Влад был бесспорно прав, место было приятное, будто бы огражденное от городского шума, не утихающего даже ночью.       Они посидели еще немного, как и всегда прижавшись друг к другу, болтая о чем-то отвлеченном. Петя чувствовал, как сердце Влада колотится где-то под его ладонью, быстро, неровно. Вечно веселый, казалось бы не умеющий переживать Влад на самом деле волновался. И от этого было почему-то очень тепло, по-домашнему уютно.       — Пойдем, одними поцелуями сыт не будешь. Хочу шаверму и сидеть на поребрике у берега Невы, — Петя встает и тянет Влада за руку, поднимая его за собой.       — Молодец, Петручо. Собрал все стереотипы о Питере в одном предложении, — улыбается подбору слов Влад, видя, как Петя усмехается рядом.       Они вышли из двора, и белая ночь приняла их обратно, в свои пыльные улицы, в запах липы и тополиного пуха, в бессонный свет над Невой. Влад снова тащил свой скейт под мышкой.       У ларька с шавермой горела одинокая лампа, вокруг которой вились ночные бабочки. Мясо на вертеле шипело, источая пряный аромат. Они взяли две в тонком лаваше, с красным соусом и хрустящим огурцом, и отошли к гранитному спуску к воде.       — Как думаешь, что с нами будет? — в этот раз Влад предпочитает адекватный вопрос, а не типичное «спасти десять детей, необязательно черных, или пачка чипсов Лейс»       — Не думаю, что международные откроют в следующем сезоне. Будем работать дальше, — отвечает Петя, откусывая кусок, и протягивая Владу, уже измаравшемуся в соусе, салфетку.       — Не, я про нас, а не про фигурку, — уточняет тот, вытирая пятна с пальцев.       — Я не знаю, что с нами будет. Пустим это на самотек, — предлагает Петя, под удовлетворенный кивок Влада.       Тот улыбался, глядя на светлеющее небо, и придвинулся ближе. Впереди был целый отпуск, полный таких вот ночей и рассветов. И впервые за долгое время ему было абсолютно всё равно, что будет дальше. Потому что прямо сейчас, в этом моменте, всё было правильно.