Это волшебное слово "учитель"

Профессор Мо никогда не опаздывал на лекции, входя в аудиторию ровно в назначенный час. Можно было подумать, что не он является со звонком, а что звонок решается прозвенеть не раньше, чем профессор переступит порог лекционного зала. Мо Хэ был молодым профессором и, хотя никто точно не знал, сколько ему лет, он привлекал много внимания юных студенток своей прекрасной и загадочной внешностью, выделявшей его среди коллег, сухих стариков с дурным характером. Впрочем, характер профессора Мо тоже не отличался покладистостью, но студенты прощали ему любые обиды за его глубокий ласкающий слух голос и всегда невозмутимое прекрасное лицо, будто вышедшее из исторической дорамы. Предметом профессора была история восточной философии, тема интересная не всем, однако на каждой лекции, какой бы занудной она ни была, аудитория была забита до отказа. Сам Мо, конечно, списывал это на свой талант рассказчика и на чрезвычайную увлекательность древних трактатов, в которых он души не чаял. По большей части лекции посещали юные впечатлительные девушки, не устоявшие перед его холодной недоступной красотой, несколько искренних любителей предмета, которым, впрочем, никогда не удавалось занять первые парты, и те равнодушные студенты, которым любые лекции казались одинаково непонятными и которые забивали свое расписание всеми предметами наугад. Мо Хэ не слишком обращал внимание на эту пеструю толпу, его больше интересовало содержание курса, а не личности его слушателей. Однако кое-что все же невольно притягивало к себе внимание Мо. Заднюю парту всегда занимал один и тот же ученик, броско одетый и вызывающе-красивый. Он никогда не шумел и не пытался сорвать лекций, но всем своим видом будто нарочно демонстрировал презрение к предмету и к самому учителю. Студент любил сидеть, сложив ноги на парту, а руки обычно занимал чем угодно, кроме ведения записей. Тем не менее во всех сданных им работах был полный порядок, будто он неплохо знал предмет. Даже строгий учитель Мо находил на удивление мало мест, к которым он мог придраться. Ученик был похож на типичного ребенка из богатой семьи, избалованного и взбалмошного, так что профессор даже подозревал, что, вероятно, все задания за него делал кто-то другой, но не мог это доказать. И в этот раз, войдя в аудиторию и окинув ее равнодушным взглядом, профессор Мо на миг зацепился глазами за того же юношу в кричащих красных одеждах, заранее занявшего свое привычное место в заднем ряду и нагло глядящего на профессора, будто это Мо пришел на аудиенцию к его императорскому величеству, а тот еще подумает, стоит ли принять просителя или приказать избить его батогами на потеху ехидным чиновникам и усталым евнухам. Профессор отвел взгляд. Еще не хватало переживать из-за одного нерадивого студента. За годы его работы через лекции профессора Мо прошло немало учеников, но все они сливались у него в памяти в одну большую бесконечную толпу, и никто не сумел оставить следа в душе у строгого учителя, если не считать одной маленькой аспирантки, взятой им под крыло, отчасти из жалости, отчасти из уважения к ее природному любопытству. Многие завидовали юной девушке, считая, что она сумела соблазнить неприступного красавчика-профессора, но она не понимала таких намеков, ведь их с учителем отношения нельзя было описать иначе, чем отношения наставника и наставницы, а может даже отца и дочери. Но это мельтешащее на фоне красное пятно все же не давало профессору покоя. Хотя оно и было так далеко, оно выбивалось из пестрой толпы и врезалось в память, будто бы само об этом не подозревая. Читая теперь лекцию о Лао-цзы, Хуан-ди и основах учения даосизма – темах, дарящих покой его собственному сердцу, он то и дело невольно оглядывался на того самого студента. Поначалу юноша только вальяжно расселся за партой, еще не выражая признаков скуки, но стоило пройти пяти минутам от лекции, как он уткнулся в телефон – Мо даже казалось, что студент принялся забавы ради снимать его, накладывая смешные фильтры, однако этот ученик уделял учителю так мало внимания, что было бы смело предполагать, что он вообще помнит, что профессор все еще находится в аудитории. К середине лекции парень в красном наконец отложил телефон и, положив голову на парту, принялся что-то рисовать в тетрадке. К концу он заткнул уши наушниками и, откинувшись на стуле, будто бы задремал. Учитель ощутил укол обиды. В его карьере было много ленивых, непокорных, невнимательных учеников, но отчего-то именно поведение одного этого юноши по-настоящему задевало самолюбие. Когда прозвенел звонок и толпа слушателей, гремя стульями и шурша сумками, постепенно поднялась с мест и потекла за двери – кто-то на следующую лекцию, кто-то на долгожданный обед – студент в красном все еще посапывал, развалившись на стуле, из-за наушников не слыша даже звонка. Профессор протирал доску, повернувшись спиной ко всем, а когда наконец посмотрел на затихшую аудиторию, обнаружил последнего «слушателя», так и не разбуженного шумом вокруг. Но, кажется, пристальный взгляд профессора Мо каким-то сверхъестественным образом сумел пробиться сквозь пелену сновидений юноши и достигнуть его сознания. Студент пошевелился и, оглядевшись по сторонам и вспомнив где находится, быстро сгреб вещи с парты в руки и, подхватив сумку, поплелся к выходу, игнорируя то, как учитель сверлит его глазами. – Постой, – окликнул его Мо, решив, что раз уж представилась возможность поговорить с этим учеником с глазу на глаз, не стоит ее упускать. – Извините, учитель, вы что-то сказали? – весело и все так же бесцеремонно спросил ученик, вытаскивая из уха один наушник и делая несколько шагов обратно, по направлению к преподавательской кафедре. – Думаю, нам есть, что обсудить, – серьезно ответил Мо. – Я весь внимание, учитель, – улыбнулся студент в красном. Было что-то любопытное в том, как он произносил это «учитель». Мо слышал это слово столько раз, что оно перестало иметь для него какой-либо особый смысл, как бывает, если повторять одно и то же без остановки – сакральное сочетание иероглифов превращается в простой набор звуков. Кто-то говорил ему «учитель» с уважением, кто-то даже с благоговением. Иногда очаровательные молодые студентки с большими чувственными глазами называли его учителем так, что любой другой на его месте покраснел бы и потерял дар речи, однако он оставался все так же непоколебим. В устах же этого ученика слово звучало с насмешкой и с легкостью, но Мо отчего-то казалось, что именно в его исполнении оно шло от души. Юноша даже не выделял его интонацией как-нибудь специально, но, возможно, дело было во взгляде, которым это слово сопровождалось, цепляющем и сложном взгляде. – Этот ученик уже давно посещает мои занятия, – начал Мо, пытаясь не слишком вдумываться в то, какие смыслы студент мог вкладывать в брошенные мимоходом слова. – Однако я ни разу не видел, чтобы он выражал хоть какой-то интерес к лекциям. Ваши оценки за выполненные работы едва ли ни лучшие в классе, однако я ни разу не видел, чтобы вы по-настоящему слушали меня. Могу ли я узнать, почему? – Надо же, как учитель заботится и следит за успехами этого скромного ученика, я польщен. В этой фразе уж точно не могло быть ничего, кроме насмешки. Взгляд Мо посуровел, но студента это нисколько не смутило. – Если вы подозреваете, что я не сам пишу свои работы, можете проверить меня, – сказал он, догадываясь о сомнениях учителя. – Я ни в чем вас не обвиняю, – твердо ответил Мо. – Что вы, учитель, я и не говорил, что обвиняете. – Что ж, – Мо решил все же воспользоваться предложением и провести быстрый опрос, показав ученику, как важно бывает сосредотачиваться на лекциях. – Знаете ли вы, например, что Конфуций говорил о сверхъестественных существах и магии? – Вопрос с подвохом, – обрадовался студент. – Конфуций ничего не писал на эту тему, сосредоточив свое учение на иных аспектах бытия. Спросите уж что-нибудь посложнее, учитель. – Верно, – коротко кивнул Мо, – в таком случае вы сможете ответить мне, в чем состоит сущность понятия «жэнь», данное Конфуцием? – В человеколюбии, – студент улыбнулся, подняв уголок губ, будто показывая, что таким понятиям он смеется в лицо. – Принято, – Мо слегка вздохнул. – По мнению какого философа целью обучения является достижение уровня «идеального человека»? – Проще простого. Об этом писал философ Кун-цзы. Вопросы Мо усложнялись, а ответы оставались краткими, лаконичными и, к его искреннему удивлению учителя, верными. Незаметно для него самого, бровь профессора медленно поползла вверх. – Вы и правда знакомы с основами предмета, – признал он, еле заметно кивнув головой. Студент не знал этого, но подобной похвалы от Мо удостаивались сущие единицы, и все эти люди, в отличие от него, были самыми прилежными и скромными на своем курсе. – Позвольте узнать ваше имя? Мо никогда не запоминал имен студентов. Даже свою аспирантку он называл просто ученицей, потому что так было проще и потому что он не желал забивать голову подобными приземленными мелочами. Студенты приходят и уходят. Но теперь что-то породило в нем это внезапное любопытство. Будто имя этого юноши послужило бы ответом на какую-то хитроумную загадку. – Мое имя Се Юньци, – с надменной усмешкой представился он. – Но учитель может, как и прежде, звать меня просто учеником. – Юньци… ученик, – профессор Мо невольно запнулся, чего с ним при студентах еще не случалось, но тут же оправился, – позволь узнать, для чего в таком случае ты посещаешь мои лекции? Предмет ты знаешь и без моих наставлений, и несложно догадаться, глядя на тебя, что просиживать часы в этой аудитории тебе просто-напросто скучно. – Так учитель глядит на меня, – будто бы кротко улыбнулся Се. – Не паясничай, – оборвал его Мо. В действительности Се Юньци и сам не понимал, для чего ему эти нудные лекции. Впервые он пришел к профессору Мо, просто чтобы поглядеть, что за симпатичный преподаватель привлекает столько внимания и с кем ему, Се Юньци, приходится конкурировать за звание самого прекрасного мужчины университета. Реальность его разочаровала. Безусловно, профессор был недурен собой, но его речь оказалась такой монотонной, его характер таким сухим, а его чувство стиля таким плачевным, что Се не готов был признать этого своеобразного ученого мужа за своего реального конкурента. Но студентки и даже некоторые студенты его любили, поддавшись на бледное прекрасное лицо, ауру неприступности и глубокие познания в своей области. Се мог только фыркнуть, когда размышлял об этом после первого занятия. Но настало время следующей лекции у профессора Мо, и ноги сами принесли его в аудиторию и усадили за парту, откуда было так удобно разглядывать учителя, самому не слишком попадаясь на глаза. Лекции вгоняли его в сон, а учителю он про себя придумывал всевозможные обидные прозвища. За весь семестр он ни разу не сделал ни одной записи по теме, но также и не пропустил ни одного занятия. Кажется, это время он считал аналогом медитации, когда можно было отключить мысли и отдохнуть от прочей университетской суеты, к тому же очень скоро он нашел голос профессора действительно успокаивающим. Сегодня, когда он надел наушники, он сделал это не для того, чтобы не слушать лекцию Мо, напротив, он отыскал в интернете запись другой его лекции, потому что хотел спокойно сосредоточиться на уже привычном убаюкивающем тоне голоса, а не на гомоне других учеников, занявших задние парты. Как оказалось, воздействие голоса учителя было таким гипнотическим, что этот студент даже уснул. – Почему бы мне не ходить на ваши лекции? – наконец он решил ответить вопросом на вопрос, не найдя в себе внятного объяснения своему прилежному присутствию. – Может быть, мне больше негде выспаться. – И вы так просто говорите мне это прямо в лицо, – голос Мо не звучал обижено или возмущенно, скорее в нем крылось разочарование. – Учитель, если вам неприятно мое присутствие, могли бы так и сказать, – фыркнул Се, взмахивая руками и уже почти не в шутку нетерпеливо топая ногой в яркой обуви, какой Мо не видел даже на самых вызывающе одетых студентках. – Вы неверно поняли меня, я… – начал объяснять Мо, но тут увидел, что, когда Се принялся жестикулировать, из его тетради, которую он все еще сжимал в руке, вывалилось несколько листков. Он нагнулся, чтобы поднять их из вежливости, но тут же отпрянул. Конечно, он не ожидал увидеть на бумажках из тетради Се усердно записанных конспектов или даже простых непринужденных пометок по теме занятий, но то, что он увидел, заставило его замереть. Все листы были изрисованы небольшими и небрежными, но весьма талантливо сделанными скетчами, и на каждом был изображен сам учитель Мо. Начинались рисунки с вполне невинных набросков с его благородным профилем или эскизов, где он стоял в полный рост у доски, когда выводил на ней аккуратные иероглифы. Однако затем картинки становились все развязнее, концентрируясь уже не на лице, а на прочих частях тела – Мо с содроганием подумал о каждом разе, когда поворачивался к аудитории спиной, давая ученику рисовать подобное буквально с натуры – и заканчивались уже взятыми из головы сюжетными зарисовками, где учитель медленно стягивал с себя одежду или же с него ее стягивал некто другой. Лицо Мо сделалось горячим впервые за многие годы, и он не решился коснуться бумаги, будто боясь обжечься еще сильнее. Ученик же сперва продолжил все так же вызывающе улыбаться, надеясь, вероятно, списать это на скуку и собираясь сказать, что он и на других лекциях балуется тем, что делает наброски. Но, когда и его взгляд упал на лист с самым непристойным содержанием, даже бесстыдному Се стало понятно, что это сложно будет оправдать. – Это просто… – начал он, судорожно думая, что бы ответить, но, как назло, именно теперь ничего связного не приходило в голову. Он с ужасом осознал, что учитель теперь может чего доброго решить, будто он, Се Юньци, к нему неравнодушен. Такое предположение было бы слишком уж возмутительным. Все это ведь было всего лишь глупой шуткой, над которой тайком смеялся он сам, и не предназначалось для чужих глаз. Меньше всего для глаз профессора Мо. Все еще не в силах придумать, что сказать этому ученику, Мо не подавал признаков жизни. Видя его замешательство, Се только сильнее разозлился. И что это этот высокомерный профессор возомнил о себе? Уже надумал себе невесть чего! – Это всего лишь шутка! – выкрикнул наконец Юньци. – Вы что, учитель, шуток не понимаете?! – он быстро сгреб с пола рассыпавшиеся листы со своим творчеством и, высоко подняв голову и шагая, словно участница конкурса Мисс Вселенная, вышел из аудитории с намерением больше никогда не переступать ее порог. Мо наконец вышел из состояния заморозки, как будто с него сняли удерживающую магическую печать. Он глубоко вздохнул, сокрушаясь тому, какими бесцеремонными сделались нынешние студенты, и тут же заметил еще одну бумагу, залетевшую под парту и забытую Се. Он неторопливо поднял ее и вгляделся. Всю страницу занимал большой и детально проработанный рисунок, сделанный гелевой ручкой. Мо был изображен на нем, стоящим рядом с самим Се Юньци. Ученик нарисовал учителя не таким красавчиком, каким тот был в жизни, к тому же на изображении Се казался выше профессора, в то время как в реальности, Мо был уверен, студент уступал ему в росте, даже когда надевал свои невозможные сапоги с каблуками. Но, несмотря на некоторые отступления от реальности, от портрета исходило потаенное, едва заметное, тепло. Было сложно поверить, что его нарисовал тот же самый взбалмошный юноша, что так усердно игнорировал его лекции и который только что так возмутительно вылетел из класса. Возможно, он и сам никогда не признал бы своего авторства за этой картинкой. Слишком уж она была приличная, милая, даже будто бы семейная. Вероятно, Се рисовал это, не слишком вдумываясь, а затем не избавился от рисунка только по чистой случайности. Мо разглядел на картинке каждую черточку, раздумывая, что теперь делать с ней, но затем, словно выходя из-под таинственных чар, сложил листок в карман и принялся готовиться к следующей лекции. Сбежав от учителя, Се не пожелал идти на следующую лекцию, и вместо этого сбежал домой раньше времени. Такая, казалось бы, мелочь, сбила его с толку и расстроила гораздо сильнее, чем он мог предположить. Кто вообще такой этот учитель Мо, чтобы занимать его мысли дольше, чем на пару минут? Дома ученик перебрал все свои любимые занятия – принял теплую ванну с пеной, съел сытный обед, повышагивал по гардеробной, примеряя свои лучшие роскошные образы, почитал сплетни о самом себе на неофициальном университетском портале. Но ничего не могло избавить его от странной тяжести в груди. Как будто с ним случилось что-то плохое, хотя он не способен был разгадать, что именно. Наконец он улегся на свою неприлично огромную королевскую кровать, чтобы немного покопаться в себе, что было совершенно для него не характерно. Пусть другие думают о своих поступках и словах, ему это делать незачем, он и так безупречен. А те, кто не согласны, могут подавиться завистью. И все же на этот раз что-то в его душе было совершенно точно не так, какого-то кусочка идеального паззла не доставало, и совершенное непонимание, что делать с этим, ужасно раздражало. Как-то это все должно было быть связано с учителем Мо, ему хватало смекалки, понимания и честности с самим собой, чтобы это признать, и все же сути проблемы он не улавливал. Остатки первоначальной зависти к популярности учителя испарились в нем в тот момент, когда он увидел его на первой лекции, в поношенных одеждах, с на первый взгляд не таким уж и выразительным лицом, куда уж ему сравниться с самим Се! Это не было и беспокойством за то, что учитель может пожаловаться на него. У его семьи достаточно связей, чтобы его не выгнали из университета, даже если он станцует голышом прямо в кабинете декана, не говоря уже о паре глупых рисунков. Ни его самолюбие, ни гнев – два столпа его личности – были тут совершенно не причем. Выходит, в душе его поселилось что-то еще, что-то новое, что-то доселе неизведанное. Вот, выходит, какой он сложный и незаурядный человек. И все же сейчас он не мог порадоваться даже этому, его вообще ничего не радовало в этот вечер, так что, немного поиграв в приставку, в бесплодной попытке хоть как-то себя развеселить, он наконец сдался и решил лечь спать пораньше, рассчитывая, что сон разрешит любые проблемы и наутро он проснется уже самим собой, таким же дерзким и уверенным Се. Сон не шел – какой сюрприз… Прежде Се никогда не страдал от бессонницы, так что, если бы он верил в сверхъестественные явления, о которых не говорил Конфуций, теперь решил бы, что его кто-то проклял. Он уже собирался включить свет и попытаться, хоть и без особого энтузиазма, снова занять себя играми, когда телефон, лежащий рядом на подушке, издал звух входящего сообщения. Забывая, что он рано лег спать, Се уже мысленно обругал того, кто осмелился беспокоить его в ночной час. Писал незнакомый номер. Озадаченно сведя брови и подозревая, что это всего лишь очередной спам, Се открыл сообщение. Однако личность писавшего стала ясна ему очень скоро. Ко входящему сообщению было прикреплено фото листа бумаги с его давним глупым рисунком, изображавшим их с учителем Мо. Были даже видны пальцы, держащие этот лист – тонкие длинные и бледные. Се почувствовал, как сердце заколотилось. Дорогой ученик, я пишу, чтобы сказать, что любые отношения между студентами и преподавателями, кроме профессиональных, неприемлемы. Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь это. Очень скоро я закончу читать свой курс на вашем потоке, а ты выпустишься из университета. В день после вашего выпускного, когда ты перестанешь быть студентом, жди меня в полдень в маленькой кофейне на краю кампуса, с вывеской в виде большого серо-рыжего кота. Если, конечно, захочешь. Се не ожидал, что немногословный профессор способен на такие длинные сообщение. Читая, он пережил настоящие эмоциональные качели, притом не отдавая себе отчета в том, что это были за эмоции. Проглядев письмо несколько раз, и впитав в себя его значение, ученик наконец рассмеялся. «Ну надо же, кто бы мог подумать? – подумал он, не переставая звонко хохотать. – Глупый учитель решил, что я в него влюбился! Да к тому же, похоже, сам положил на меня глаз. Ай-ай-ай, и где же ваша хваленая добродетель?» Ученик долго думал, что ответить и стоит ли вообще отвечать. Первой мыслью было просто сделать вид, что он ничего не видел, но что-то внутри подначивало его открыть чат и начать писать. Он долго выбирал глупые картинки, которые могли бы показать учителю, насколько Се смешны его предположения о существовании каких-либо чувств, кроме, разве что, жалости. Когда он понял, что перебирает подходящие к случаю мемы уже пол часа, он отложил телефон и закопался лицом в подушку. К его удивлению, та пустота в душе, преследовавшая его весь вечер, немного затянулась, а интерес к жизни потихоньку возвращался. Сама эта мысль возмущала и раздражала его. Поэтому он решил не думать. Перевернувшись на кровати, Се, измученный бессонницей и избытком чувств, снова открыл переписку с учителем. Он отбросил все, что крутил в голове в последние пол часа, набирая ответ почти с закрытыми глазами, и только изредко поглядывая на прикрепленную к сообщению картинку. Вероятно, та часть его, что когда-то нарисовала этот их общий портрет, и теперь написала это сообщение, всего два слова: Я приду А какая-то другая его часть, игривая и дерзкая, добавила: Учитель Се нажал «Отправить», не глядя, будто в трансе, отложил телефон, накрылся одеялом и наконец уснул глубоким блаженным сном. Ему еще только предстояло осознать причины собственного ответа, но сомнений в том, что он поступил правильно, он не испытывал. Можно сколько угодно считать себя невозмутимым, сильным и равнодушным к любым нежностям, можно целыми днями нагло улыбаться и строить из себя принца. Но когда темной тихой ночью остаешься один на один с собой, этот фасад, пусть и намертво сросшийся с мягкой плотью сердца, дает трещину, позволяя пробиться наружу таким маловероятным и чудесным пышным весенним цветам.