Благодать

      Последний урок закончился, и Виктория Сафронова ещё какое-то время сидела за партой, делая вид, что переписывает расписание в дневник. На самом деле она просто тянула время.       За окном — пасмурное небо, и совсем неуютный ветер. Совсем неподходящая погода для конца апреля, и начала мая. И совсем грустная для того, чтобы возвращаться домой в одиночку.       Лена трудилась за честь школы (снова) на соревнованиях по волейболу, поэтому её не было с самого утра, и в коридорах без её громкого смеха, глупых шуточек и боевых подколов было непривычно тихо. А Анж…       Анж вчера упомянула что-то про дополнительные по литературе. Кажется, у неё был спор с учительницей насчёт какой-то трактовки, или задания, но Вика не очень поняла сути — Анж тогда говорила быстро, раздражённо. Переспрашивать было неловко. Виктория вообще часто нерешалась задавать вопросы. Боялась показаться глупой.       Точнее, показаться глупее, чем обычно.       Сегодня на большой перемене, Анж снова казалась какой-то дёрганой. Отвечала односложно, смотрела в телефон и постоянно хмурилась. Сафронова, разумеется, по своим разумениям решила, что это из-за неё. Просто надоела. Конечно, надоела. Кому интересно каждый день тащиться пешком рядом с одной и той же глупой физиономией?       Как вообще такая личность, как Ангелина Белова, вызвавшая ажиотаж при первом своём появлении, могла захотеть проводить время с местной тихоней, у которой, явно, что-то было не в порядке.       Виктория, правда, сама до сих пор не понимала, что и где именно с ней «не в порядке», однако... ощущение было до омерзения ужасным. И, если уж она сама прекрасно понимала свою дефектность, то, странно, что такая яркая, харизматичная и воистину выдающаяся личность, как Белова, не видела в ней ничего подобного.       Иногда Сафронова думала. Очень много думала. Возможно, ей были присущи некоторые синдромы, по типу «синдрома самозванца», «плюшевого мишки» и ещё Бог знает чего.       Она, конечно, здраво оценивала себя (или очень на это надеялась), и понимала, что некоторые мысли навязаны разными факторами, в том числе, и эмоциями. Но пока ничего поделать не могла.       Как и с сегодняшним отвратительным настроением и ощущением брошенки. Хотя, ни одно, ни другое не было обосновано. Наверное.       Вика запихнула учебники в рюкзак и вышла из класса, стараясь не смотреть по сторонам. В раздевалке её встретила пустота. Только чьи-то забытые кроссовки сиротливо валялись под лавкой, да старая шапка в пыльном углу, заросшем паутиной.       Эта шапка там, по ощущениям, несколько лет лежала, и, скорее всего, успела зарасти и мхом, и плесенью, и инопланетной жизнью. Не понятно почему, но даже уборщица обходила эту шапку стороной.       М-да. Волшебная шапка.       Немного простояв в прострации и, наверняка, не отводя расфокусированного взгляда от злосчастной шапки минут пять-десять, Виктория тряхнула головой, и натянула свой светло-бежевый тренч — тонкий, совсем не по погоде, но мама сказала, что весна уже, пора «выглядеть как приличная девушка, а не как огородное пугало».       Предугадать настроение Софии Дмитриевны, вообще, представлялось весьма сложной задачей — в один день благоухала и словно светились радостью, а в другой — с трудом сдерживалась, чтобы не посадить собственную дочь на кол.       То наряжала дочурку в капусту с причитаниями о простуде. То раздевала, чтобы дочь выглядела как «приличные люди». Ни то, ни другое выглядеть как «приличная ячейка общества» не помогало, но Виктория здраво рассудила помалкивать и не портить матери настроение.       Девушка вздрогнула: вспомнились картинки месячной давности. Сейчас мама, всё же, была милее. Возможно, сказывались витамин Д и приближающееся лето?       Ткань пальто пахла кондиционером для белья. Мама вчера была в приподнятом состоянии духа — даже обняла дочь, когда та показала пробник по русскому на девяноста четыре балла.       «Умница моя, — сказала она, приглаживая Викины волосы. — Господь видит твои старания».       Вика тогда чуть не расплакалась от облегчения. Но, через мгновение внутренне сжалась. Болезненное «дьявольское отродье» звучало в памяти слишком хорошо и отчётливо, и Вика каждый раз вздрагивала, вспоминая эти слова, сказанные в один из плохих дней.       Зато, она выучила один важный урок: как бы плохо тебе не было, не смей падать в обморок в церкви. Лучше не иди — даже при таком раскладе последствия будут менее болезненными.       На улице было пасмурно, но пока сухо. Конец апреля в этом году выдался капризным: то солнце жарило так, что хотелось скинуть с себя всю одежду вместе с кожей, то небо затягивало серой ватой и начинал моросить противный, холодный дождь.       То оба состояния совмещались, и тогда... тогда хотелось сбежать не то, что из своей куртки, а из города в целом. Интересно, в деревнях воздух был свежее? Точно, свежее...       Сейчас же небо висело низко, тяжелело, будто набухло водой. Пахло мокрой землёй и почему-то черёмухой, которая как раз начинала цвести во дворах.       Вика шла быстро, поскорее желая оказаться дома. Не сказать, что она прямо сильно хотела возвращаться, но перспектива находиться на улице, одной, да ещё и в такую погоду тоже мало прельщала. А мысли продолжали крутиться по привычному кругу.       Опять всё испортила. Стоило подойти к Анж на перемене, спросить о делах, самочувствии. А Вика просто сидела и ждала, что подруга сама подойдёт. Как всегда. Ждала, что кто-то решит её проблемы.       Грех уныния, Вика. А ещё гордыни. Решила, что такая важная, что к тебе сами должны подходить? Какое же жалкое зрелище.       Вика считала, что целиком состояла из греха. Не уныние, так гордыня. Не гордыня, так жадность. Всего ей мало — должно бы радоваться прекратившейся травле и спокойным школьным денькам, так нет! Снова погрязла в своих мыслях, словно в болоте и страдает.       Казалось бы, смешно, если бы не было настолько грустно. Рациональная и эмоциональная части категорически не желали приходить к перемирию, а бушующие в подростковом теле гормоны ситуацию не улучшали.       К слову, о школьных проблемах. Как бы Виктория себя не упрекала (решения не падают на руки просто так с неба), вопросы действительно разрешились проще некуда. Точнее, их решили за неё.       Вика до сих пор не знала, что именно произошло несколько месяцев назад. Помнила только, что однажды утром пришла в школу, в ожидании казни, но мучителей, виновных в многомесячной травле, в школе не оказалось. А потом, Надя и Дарья при виде неё буквально шарахались в сторону, будто от прокажённой. Они больше не подходили. Даже не смотрели. А стоило Анж появиться в коридоре, как всю их компашку словно ветром сдувало.       Нет, не сказать, что Виктория грустила как-то из-за этого, но... это по меньшей мере было странно. Анж и Лена упрямо молчали, лишь плечами пожимая. А в классе, оказалось, никто в курсе не был.       «Ничего особенного. Просто объяснила, что трогать моих людей — плохая идея» — как-то случайно оборонила Анж, а Вика, вместо того, чтобы задуматься о смысле сказанного, почему-то обрадовалась.       Разум твердил, что происходило явно что-то не совсем хорошее, однако душу грела чужая забота. О причинах и последствиях думать не хотелось.       Инфантильно? Ну, и пусть. В жизни, где каждый шаг грозил ей то пропастью, то пыткой, она же имела право хотя бы иногда не задумываться? Хотя бы иногда не отдавать, а принимать?       Вика дошла до торгового центра — того самого места, где их дороги с Анж обычно расходились: Вике налево, во дворы панельных девятиэтажек, а Анж направо, в панелек поменьше.       Сегодня развилка выглядела особенно уныло. Серый асфальт, серые лужи, серое небо. Много-много серого.       Раньше ей нравился дождь. Хотя, почему раньше? Она и сейчас его любила. Просто сегодня было как-то... одиноко? Верно, так и есть.       Вика на секунду остановилась, глядя в ту сторону, куда обычно уходила Анж, и болезненно усмехнулась.       Одиночество не плохое чувство. По крайней мере, до того момента, пока его не осознаешь.       «Интересно, Анж ещё в школе?»       И тут по крыше автобусной остановки, мимо которой как раз проходила Вика, забарабанили первые тяжёлые капли.       Ни о каком романтичном весеннем дождике и речи не шло — с неба рухнула самая настоящая стена воды. Холодной, пробирающей до костей, с резкими порывами ветра.       Вика едва успела юркнуть под козырёк остановки, как её тренч намок на плечах и спине. Ткань сразу отяжелела и противно липла к телу.       Она практичесуи вжалась спиной в прозрачную стенку остановки. «Практически» — потому, что прислоняться к таким поверхностям не следовало. В сухую погоду грязь, а в дождливую... легче под сам дождь выйти.       С крыши козырька потоком лилась вода, разбиваясь об асфальт и забрызгивая чёрные ботиночки. Вика обхватила себя руками. Зубы начали постукивать почти сразу. Остановка не спасала от холода, и даже от влаги не особо спасала — благодаря козырьку основной поток небесной воды, конечно, миновал её крохотное, в масштабах планеты, тело, однако дождевые капли, отскакивая от луж и асфальта, так-и достигали до самых коленок.       А зонт она, конечно, взять не догадалась. Зачем нужны прогнозы погоды, если увиденное забывается спустя час после просмотра? Действительно.       Сейчас Сафронова только и могла, что беспомощно смотреть на сплошную стену дождя, и гадать, сколько ещё придётся простоять под хлипкой пластмассой, до того, как:       а) Дождь хотя бы немного не утихнет;       б) Её не промочит насквозь;       Был ещё вариант "в)", где пластмассу над головой сносило к деревенской бане, а также "г)", где дождь и вовсе заканчивался в скором времени, но Вика не была ни пессимисткой, ни оптимисткой, поэтому остановилась лишь на трёх вариантах.       Телефон в кармане пальто завибрировал. Мама.       «Где ты?»       Отвечать не хотелось. Ни моральных и физических сил, ни настроения. Но прекрасно понимая, какой разнос будет ждать её дома при неблаготворительном исходе, Виктория набрала короткое сообщение.       «Скоро буду, мам. Пережидаю дождь».       На этом, телефон поместился обратно в карман, а его хозяйка вновь уставилась в бесцветную пелену дождя.       Несколько лет назад она бы не задумываясь, со смехом выбежала под дождь, и радостно шлёпая по дождевым лужам, побежала домой.       Дождливые дни были её любимыми. Какими-то спокойными, отрешенными от всего мира. В такую погоду и мысли получались монохромными, с неким оттенком светлой задумчивой грусти. Словно послевкусие хорошей книги.       Но то было раньше. Не сказать, что любовь к пасмурному небу и тяжёлым тучам иссякла совсем, однако теперь к этой любви примешались мысли.       Дурные мысли. Мысли о реальности.       Ей нельзя было болеть. А кто напишет пробные по профильным предметам? Кто пройдёт новую тему? Кто будет за неё работать, учиться? Нельзя вложить знания чужому в голову — ради этого нужно стараться самому.       Этим работа и отличалась от учёбы — на работе могут часть дел сделать за тебя. Или ты за других. Знания же пополам не поделишь — всё непременно должно войти в одну голову.       Поэтому сейчас, вместо того, чтобы выбежать под дождь, рискуя на следующий день и вовсе не встать с кровати, девушка стояла под хлипким козырьком, с силой сжимая сумку в руках. Кончики светлых прямых волос намокли, а кончик носа замёрз. Как, впрочем, и конечности.       Виктория всегда была мерзлячкой: в любое время года ледяные конечности, как у хладнокровной. С поправочкой, разве что — летом она тоже умудрялась мёрзнуть.       Вокруг не было ни души. Только шум воды, грохочущий по крыше, и запах мокрого асфальта.       «Надо было, всё же, взять этот дурацкий зонт».       Она прижалась лбом к холодному пластику и закрыла глаза. Вот так и будешь стоять несколько часов, пока до костей не промёрзнешь. И завтра всё равно с лихорадкой сляжешь. И поделом, не стоило быть такой рассеянной. Не стоило тормозить, задерживаться в классе, надеясь на не пойми что. Не стоило... много чего не стоило.       — Вик!       Знакомый голос прорвался через шум дождя. Вика вздрогнула и распахнула глаза, обернувшись, и сквозь пелену воды заметила фигуру, бегущую к остановке. Высокая, в чёрном длинном плаще, с чёрными волосами, намокшими и прилипшими к лицу. Анж.       Подруга влетела под козырёк, тяжело дыша, и тут же встряхнула головой, разбрызгивая капли во все стороны. Несколько ледяных капель попали Вике на щёку. Словно поджарая гончая. От столь нелепого сравнения, Виктория неловко улыбнулась.       — Ну, дорогая, — выпалила Анж, хватая ртом воздух. Её глаза — тёмные, почти чёрные, с рубиновым отблеском, — лихорадочно бегали по Викиному лицу. — Ты чего тут стоишь одна? Я тебя по всей дороге ищу!       Вика уставилась на неё, чувствуя, как сердце пропустило удар. И снова «дорогая». Анж иногда называла её так, и каждый раз это было как маленький укол тепла под рёбрами. Странно и нежно.       И только к ней, ведь, так обращалась. То ехидное «дорогуша», то ласковое «дорогая».       — Ты... ты же на дополнительные осталась, — пробормотала Вика. — Я думала...       — Что ты думала? — Анж резко выдохнула. Капли стекали по её бледным щекам. — Что я тебя брошу одну под таким ливнем? Совсем уже?       «Я тебе, что, беспомощный ребёнок, чтобы меня «одну» под дождём бросать?» — обидно мысль, за которой последовали другие, более мягкие, тревожные.       Почему она не осталась переждать дождь в школе? Почему пошла за ней? Столько вопросов, хотя ответ, казалось бы, очевиден.       — Я не хотела тебя беспокоить, — тихо сказала Вика, опуская взгляд. — Ты была занята. А ливень... ну, дошла бы как-нибудь. Лучше о себе побеспокойся, ты насквозь промокла.       — Занята? — Анж фыркнула, но в голосе не было злости. Только какая-то усталая нежность. — Я с училкой за пять минут разругалась и ушла. А тебя уже в школе не было. Лена написала, что ты одна пошла. Я чуть с ума не сошла, пока бежала.       Вторую часть вопроса темновласка проигнорировала. Впрочем, как и утверждение о том, что Вика-то, как раз почти сухая, в то время, как одежду «спасительницы» можно отжимать.       Вика подняла глаза. Анж смотрела на неё в упор. В её взгляде было что-то такое, от чего становилось жарко, несмотря на ледяной ветер. Странное чувство.       И взгляд был… странный. И ощущения от него тоже были странные. Рядом с Анж всегда было очень много странного. Хотелось одновременно сбежать, и... быть рядом? Сложно. Виктория словно столкнулась с задачей, которая ей, увы, была не по зубам.       Легче задания из второй части профильной математики решить, нежели разгадать, что творилось в голове первой красавицы их параллели. А то и всей школы.       Ангелина Белова, которая в первый день своего появления произвела настоящий фурор, за день до этого, случайно спасла Вике жизнь, а потом привязалась к той, как банный лист, и просила называть её не иначе, как «Анж». Первая красавица, которой было начхать на признания противоположного пола, но которая пеклась о благополучии одной робкой девчушки, которую, кажется, видела насквозь.       — Почему? — вырвалось у Вики. — Почему ты... за мной побежала? Почему волновалась? Зачем тебе это?       Анж на секунду замерла. Потом отрывисто, как-то неловко дёрнула плечом. Во второй раз услышала. Ну, конечно: настолько прямой вопрос сложно проигнорировать.       — Потому что ты — единственный человек, с которым мне не хочется ругаться. — сказала она и тут же отвернулась, будто испугавшись собственных слов. — Ладно, хватит тут стоять. Судя по небу, дождик останавливаться не собирается. Побежали.       — Куда это ещё? — Вика посмотрела на сплошную стену дождя. А потом перевела ошалелый взгляд на подругу. — Тут до моего дома минут семь бежать. Мы промокнем насквозь. А потом простынем. И заболеем. Лихорадка — не самое приятное времяпрепровождение, знаешь ли.       Анж вдруг усмехнулась — той самой своей усмешкой, от которой у Вики всегда ёкало в груди. В ней было что-то заговорщицкое, опасное и до дрожи харизматичное.       И опять же, она не понимала, почему тело так реагировало. Логика списывала на то, что из-за того, что Анж сильная и яркая, словно небесное светило (или опасная, как чёрная дыра), находиться рядом с ней было сродни тому, чтобы стоять у края пропасти: страшно, но почему-то хочется.       Выдающаяся личность, в общем и целом. Психология, должно быть, объясняла подобные моменты лучше, но, увы, до подходящих специализированных талмудов, написанных понятным языком нужно ещё добраться.       — Молодость одна! Значит, промокнем вместе. — Анж одним движением стянула с плеч свой чёрный плащ — тяжёлый, из плотной ткани, — и встала перед Викой.       — Иди сюда, — скомандовала она, поднимая плащ над головой. — Под него. Живо.       Вика застыла, непонимающе моргнув.       — А ты?       — Вик, я тебя умоляю! На мне заживает всё, как на бродячей псине. Могу в середине декабря без куртки прогуляться — и ничего со мной не станется! А ты дрожишь, как осиновый лист. Так что, давай-давай. Будешь упрямиться, я тебя на руках понесу.       «И понесёт, ведь»       Вика нервно рассмеялась: не верила, что всё происходит на самом деле. Но встретившись с тёмным взглядом подруги, смех прервался. Та была как никогда серьёзна.       — Хорошо, — через некоторое время Виктория шагнула вперёд. Анж тут же накрыла их обеих плащом. Ткань упала сверху, отсекая шум дождя и создавая маленький мирок на двоих, в котором пахло мокрой шерстью, чем-то сладким — наверное, духами или блеском для губ, — и совсем чуть-чуть табаком.       Вика знала, что Анж иногда курит за школой. И, что странно, не испытывала каких-то отрицательных эмоций на этот счёт, хотя курение, как и алкоголь на дух не переносила. Особенно, когда ими злоупотребляли дети и подростки.       Сафронова понимала, что у неё, как и у остальных школьников из её Alma mater, несмотря на все «крутые» и высокопарные заявление, «молоко на губах ещё не обсохло». И, если уж они уже сейчас начинают предаваться пагубным привычкам, то что будет потом?       «Господь сказал беречь тело своё. Наше тело, как и душа, должны быть чисты и непорочны. Запомни это, дочь»       «Курение и алкоголь — грехи, сокращающие жизнь и прокладывающие ступеньки ближе к аду. Не смотри на своих свертников, дочь, ты ведь умная? Не хочешь гореть в аду?»       От слов матушки, так красочно промелькнувших в воспоминаниях, Викторию перекосило.       «Не хочешь гореть в аду?»       А кто её, собственно, спрашивал? И раз уж сама набожная мать иногда говорит дочери, что та одержима, не очевиден ли исход сей истории?       Поэтому... не сказать, что Сафронова младшая испытывала неприязнь к тем, кто выпивал, или к курящим. Даже к тем, кто баловался веществами. Скорее, ей это просто не нравилось. Чисто визуально и кинестетически (так ведь говорят?).       Она не имела права злиться, презирать или осуждать. Ведь каждый отвечает за свои грехи сам.       Но несмотря на свою жизненную позицию, Виктория считала, что Анж сигареты подходят. Сам по себе образ подруги с тонкой сигареткой в изящных пальцах был до того гармоничным, что она всякий раз боролась с желанием его зарисовать.       — Бежим, — шепнула Анж прямо ей в ухо, и Вика почувствовала горячее дыхание на своей коже. По спине побежали мурашки, а из омута мыслей пришлось спешно выныривать.       Они сорвались с места одновременно. О, это было чудесно.       Никогда в своей жизни, даже несколько лет назад, и даже в детстве — Вика никогда раньше так не бегала. Они неслись по лужам, поднимая фонтаны брызг аж до живота. Не тратили время на то, чтобы обходить злосчастные участки, проходясь по самым их серединам, вжавшись друг в друга плечами под импровизированной крышей.       Плащ постоянно сползал, и Анж то и дело его поправляла, задевая Вику то локтем, то пальцами. Один раз её рука случайно мазнула по чужой щеке — пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло. Сафронова дёрнулась от неожиданности, но Анж уже убрала руку, снова хватая край плаща.       — Не отставай!       — Я стараюсь! — крикнула в ответ Сафронова и вдруг поняла, что улыбается. Так широко, что аж щёки болели. Дождь хлестал по лицу, вода затекала за шиворот, классические ботинки давно промокли и хлюпали при каждом шаге.       Но ей было всё равно. Впервые за много лет.       Рядом чужое плечо, дыхание — сбивчивое, но такое живое.       Внутри разливалось что-то горячее, почти невыносимое. Это было похоже на благодать. На то чувство, которое она иногда испытывала в церкви, когда хор пел особенно красиво, а солнечный свет падал сквозь витражи. Только сейчас это было ярче, сильнее, земнее.       Анж вдруг засмеялась. Не наигранно, не сдержанно, а заливисто и звонко, запрокинув голову. Вика никогда не слышала, чтобы Анж так свободно смеялась. Словно глоток свежего воздуха после долгого удушья, этот смех пробирал до мурашек.       — Ты чего?       — Не знаю! — сквозь шум ветра и дождя крикнула Анж, и в голосе было столько счастья, что Вика тоже невольно прыснула. — Просто... весело! С тобой так весело, дорогая!       «С тобой весело»       Вика не понимала, почему от этих слов хочется плакать и смеяться одновременно. Она просто бежала, чувствуя, как холодные капли смешиваются на щеках с чем-то горячим, а в душе поднимается тепло, контрастирующее с внешней погодой и обстоятельствами.       Анж — сама по себе была человеком, состоящим из одних контрастов. Колючая и язвительная с другими, но мягкая и неловкая рядом с Викой. Не интересующаяся предметами, но любящая их совместные занятия. Популярная, но не гордая этим. С виду поверхностная и опасная, а на деле — пушистый котёнок. Пусть чёрного окраса и с острыми коготками.       Они влетели в подъезд, будучи мокрыми задыхающимися, дверь отсекла шум ливня.       Тишина ударила по ушам, густая, ватная. Слух остро улавливал каждый звук: капли, срывающиеся с одежды на бетон, их дыхание — сбивчивое, горячее. Перемешанное.       Пахло мокрой шерстью, сырой штукатуркой и чем-то сладким, кажется вишнёвым, что пробивалось сквозь всё остальное и заставляло сердце биться чаще, сильнее.       Вика подняла глаза и замерла.       Жар чужого тела чувствовался даже сквозь слои мокрой одежды. Касался щёк, скользил по шее, сворачивался где-то в животе тугим, непонятным узлом. Мокрые чёрные пряди облепили бледное лицо, с острых ресниц срывались капли, и в полумраке подъезда глаза Анж казались совсем чёрными, почти бездонными, странно пристальными.       Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кровь пульсировала под кожей — горячо, быстро, пугающе странно.       Взгляд у Анж тяжёлый, осязаемый. Он скользнул по Викиному лицу — медленно, изучающе, будто бы хотел зафиксировать, запомнить каждую чёрточку. По лбу, с которого свисали мокрые каштановые пряди. По вискам, где волосы прилипли к коже, потемневшие от влаги. По щекам, которые, Вика была уверена, сейчас горели предательским румянцем.       Потом взгляд Анж остановился. Где-то в районе её губ. Или ей показалось? В полутьме было не разобрать.       Виктория не могла пошевелиться. Не смела.       Воздух между ними загустел так, что мысли вязли, а дышать становилось труднее.       От Анж пахло дождём, вишней и чем-то ещё. Этот запах проникал в лёгкие, растекался по венам, кружил голову.       «Почему она так близко? Почему я не могу отойти?»       — Спасибо, — собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. Он разбил тишину, как камень разбивает озёрную зеркальную гладь, и Вика увидела, как Анж вздрогнула. Её ресницы дрогнули, глаза на секунду расширились — и тут же что-то в них погасло. Будто захлопнулась невидимая дверь.       — Что добежала со мной. — закончила Вика, чувствуя, как слова царапают горло.       Что-то неправильное здесь было. Сердце трепетало, душа билась в теле, словно в клетке. Но Виктория не понимала. Ничего не понимала.       Анж резко отшатнулась, делая шаг назад. Плащ, который всё это время каким-то чудом держался на её плечах, соскользнул и упал на грязный бетонный пол с влажным шлепком, но она этого даже не заметила. Так и стояла, выпрямившись, и часто моргала, будто пыталаясь проснуться. Её грудь всё ещё вздымалась от быстрого дыхания, и Вика невольно проследила взглядом за этим движением. Верх-вниз, вверх и вниз. Пока с явным трудом не одёрнула себя.       — Так, — голос Анж прозвучал сдавленно. — Ты дома. Заходи, сушись. Завтра увидимся.       Вика смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается странная пустота. Словно что-то важное только что ускользнуло, растворилось в воздухе, как пар от дыхания на холоде. А она и не поняла, что именно.       Виктория хотела спросить, нет закричать.       «Почему ты так на меня смотрела?»       «Почему отшатнулась? Почему ты уходишь?»       «Что это было?»       Но слова застряли в горле, придавленные грузом привычной неуверенности. Она лишь закусила губу, отведя взгляд. Вновь робея.       — Анж, ты сама-то как? — лишь спросила тихо. — Ты насквозь вымокла. Может, зайдёшь? Чай попьём. Мама сегодня добрая, не будет ругаться. Пожалуйста.       Она сама не знала, зачем добавила это «пожалуйста». Слово вырвалось само — тонкое, жалобное, почти детское. Как будто от того, согласится Анж или нет, зависело что-то очень, очень важное.       Подруга на секунду замерла. Сафронова увидела, как дрогнул уголок чужих губ, как по лицу пробежала тень — быстрая, почти неуловимая. И исчезла.       — Нет, птенчик. Я пойду. — Анж наклонилась и подняла плащ. Её движения были резкими, дёргаными, будто она злилась. Но не на Вику. На кого-то другого. Попыталась усмехнуться. Вышло ломано.       — До завтра, Виктория.       Дверь распахнулась, впуская холод. Вика смотрела, как чёрный силуэт Анж тает в дождевой пелене. А душу будто терзали невидимые когти. Она так и не поняла, что это было. Но сердце всё ещё колотилось, а на губах остался призрачный вкус вишни и дождя.