Воровка одеял

Третью ночь подряд Саша просыпается от холода. Открывать глаза не обязательно – она и так знает, что увидит. Профиль Алёны в темноте, ее сосредоточенное лицо и одеяло, которое больше не лежит на Саше. Саша молча наблюдает. Алёна не проснулась. Она вообще редко просыпается, когда делает это. Саша давно поняла: это какая-то глубинная потребность, встроенная в Алёну на уровне инстинктов. Ей нужно посторить гнездо. Сначала Алёна подтягивает одеяло к себе. Не резко, не рывком – медленно, сантиметр за сантиметром. Саша чувствует, как ткань уползает с её плеча, с бедра, со ступней. Холодно становится сразу, но она не двигается. Ей интересно. Дальше начинается самое завораживающее. Алёна садится в кровати с закрытыми глазами. Она делает это так уверенно, словно видит в темноте. Одеяло уже всё у неё, скомкано в руках. Алёна начинает его мять. Кулачки у неё маленькие, но хватка железная. Она сжимает ткань, перебирает, взбивает, будто тесто месит. Потом резко встряхивает и снова комкает. Саша смотрит на этот процесс с каким-то научным интересом. Она в жизни не видела, чтобы человек с таким упорством добивался от одеяла каких-то особых свойств. – Не так, – бормочет Алёна во сне. Голос сонный, невнятный. Она недовольна. Она снова встряхивает одеяло, на этот раз с каким-то отчаянием. Комкает его в ногах, пинает немного, потом опять тянет на себя. Саша тихо вздыхает. Холод пробирается под футболку, пальцы на ногах леденеют. Но она лежит и смотрит, потому что оторваться невозможно. Алёна переходит к следующей фазе. Она начинает искать позу. Это выглядит как борьба с невидимым противником. Она ложится на бок, резко переворачивается на спину, потом на живот. Одеяло при этом путается у неё между ног, наматывается на руку, часть свисает на пол. Алёна дёргает его обратно с каким-то утробным звуком, похожим на ворчание. Ей неудобно. Ей всё не так. Она крутится, вертится, пинает матрас пятками, снова садится, поправляет одеяло, ложится – и через секунду опять переворачивается. Саша наблюдает за этим балетом молча. Её лицо не выражает ничего, но внутри она чувствует что-то тёплое, щекотное, похожее на нежность, которую Саша никогда не признает вслух. Наконец Алёна затихает. Саша думает – всё, финал. Сейчас она успокоится, и можно будет аккуратно вернуть себе хотя бы край одеяла. Но нет. Алёна вдруг резко натягивает одеяло на голову. Полностью. С головой. Только светлые пряди маллета торчат сверху, как антенны. Саша моргает. В комнате тишина. На кровати лежит кокон. Не просто кокон – крепость. Бастион из одеяла, внутри которого уютно устроилась Алёна. Оттуда доносится приглушённое, довольное сопение. Она нашла позу. Она построила гнездо. Она замоталась так, что теперь ни рук, ни ног не видно. Саша лежит на своей половине кровати. Голая. Холодная. Без одеяла вообще. Она смотрит на этот холмик и понимает, что вариантов у неё немного. Можно пойти за вторым одеялом, но Алёна утром расстроится – она всегда расстраивается, когда видит, что Саша спала отдельно, даже если под отдельным одеялом. Можно попытаться размотать кокон, но это всё равно что пытаться отобрать кость у собаки – Алёна во сне становится невероятно сильной и упрямой. Саша выбирает третий вариант. Тот же, что и в прошлые ночи. Она пододвигается ближе. Кокон тёплый. От него исходит жар, как от печки. Саша прижимается к нему всем телом, кладёт руку поверх одеяла, туда, где примерно находится спина Алёны, и закрывает глаза. Холодно. Но уже не так. Тепло от кокона просачивается сквозь ткань, греет живот и грудь. Саша утыкается носом в одеяло и чувствует, как Алёна внутри своего укрытия шевелится, подстраиваясь под Сашино присутствие. Она не просыпается, и придвигается ближе. – Спи, – шепчет Саша одними губами. Алёна затихает. Утром Саша просыпается от того, что что-то изменилось. Она открывает глаза и видит картину. Алёна сидит на кровати, уже проснувшаяся, и смотрит на Сашу огромными виноватыми глазами. Кокон распутан. Одеяло лежит бесформенной кучей в ногах. Алёна держит в руках один его край и медленно, осторожно натягивает на Сашу. – Я опять, да? – спрашивает она шёпотом. Саша смотрит на неё. У Алёны волосы торчат во все стороны после ночи в коконе. Каштановые прядки перепутались со светлыми, на щеке след от складки одеяла. – Да, – говорит Саша ровно. Алёна вздыхает тяжело, как человек, несущий бремя великой вины. Она заканчивает укрывать Сашу, подтыкает одеяло со всех сторон, как ребёнка пеленает. Потом наклоняется и целует её в макушку. Губы тёплые, мягкие, пахнут сном. – Прости. Я не специально. Оно само, – бормочет Алёна Саше в волосы. – Знаю. – Ты меня не разбудила? – Алёна отстраняется и заглядывает в лицо. – Ты же не спала из-за меня? Ты замёрзла? Саша думает секунду. Можно сказать правду: «Я не спала, потому что смотрел, как ты строишь гнездо, и это было самое увлекательное зрелище за последний месяц». Но вместо этого она говорит: – Нет. Я просто легла рядом. Алёна смотрит на неё недоверчиво. Потом её взгляд падает на Сашины плечи, на мурашки, которые ещё не прошли, на то, как Саша кутается в возвращённое одеяло. Алёна вздыхает ещё раз, но теперь мягче, теплее. – Я попробую сегодня спать без одеяла, – говорит она решительно. – Тогда я не смогу его украсть. – Ты замёрзнешь. – Ничего. Я найду что-нибудь другое. Саша представляет, как Алёна без одеяла начнёт искать, во что бы замотаться. Плед с кресла. Её собственную футболку. Сашину подушку. Шторы в конце концов. Это бесполезно. Алёна всегда найдёт, из чего строить гнездо. Это сильнее её. – Не надо, – говорит Саша. – Воруй. Я не против. Алёна замирает. Смотрит долго, внимательно, и в её карих глазах что-то пляшет – нежность пополам с удивлением. Она наклоняется и целует Сашу в лоб, потом в переносицу, потом быстро и смазанно в губы. – Я тебя люблю, – говорит Алёна просто, как будто это что-то обычное, как погода за окном. Саша не отвечает. Ей трудно говорить такие вещи вслух. Но она поднимает руку и заправляет Алёне за ухо непослушную каштановую прядь. И Алёна понимает. – Завтрак? – спрашивает Алёна, уже сползая с кровати. – Угу. – Каша или омлет? – Всё равно. – Значит омлет. С сыром. Алёна уходит на кухню, напевая что-то себе под нос. Саша остаётся в кровати, завёрнутая в одеяло, которое Алёна ей торжественно вернула. Ей всё ещё немного холодно, но это приятный холод – как напоминание о том, ради чего она готова мёрзнуть каждую ночь. Ради кокона. Ради гнезда. Ради этой маленькой, светлой, тактильной Алёны, которая во сне строит крепости из одеял, а утром целует в макушку и варит омлет. Саша закрывает глаза и думает, что сегодня ночью всё повторится. Алёна снова стащит одеяло, снова скомкает его, снова будет ворочаться и искать позу, снова замотается с головой. И Саша снова будет лежать и смотреть. И пододвинется ближе, чтобы замёрзнуть. Потому что иначе она не умеет. Потому что иначе – зачем вообще нужны эти ночи. С кухни доносится звон сковородки и тихое Алёнино «ой». Саша открывает глаза и садится в кровати. Одеяло сползает с плеч, в комнате всё ещё утренний полумрак. Надо вставать. Надо идти помогать с омлетом, потому что Алёна, конечно, справится сама, но лучше подстраховаться – в прошлый раз она чуть не спалила полотенце. Саша спускает ноги на пол. Холодный. Она морщится, но не произносит ни звука. Идёт на кухню, кутаясь в одеяло, которое Алёна ей вернула. В дверях останавливается и смотрит. Алёна стоит у плиты спиной к ней. Она что-то помешивает в сковородке и тихо, себе под нос, поёт дурацкую песенку про лето. Саша прислоняется плечом к косяку и просто стоит. Смотрит. На худые Алёнины лодыжки, на то, как она переступает с ноги на ногу, на родинку под левым ухом. Алёна чувствует взгляд. Оборачивается. Улыбается – широко, светло, так, что в груди у Саши что-то сжимается и отпускает одновременно. – Ты чего стоишь? Садись, сейчас будет готово. Я сыра много положила, как ты любишь. Саша садится за стол. Одеяло сползает с плеч, но она не поправляет. Алёна ставит перед ней тарелку, потом свою, садится напротив. Берёт вилку и тут же начинает рассказывать, что ей приснилось. Что-то про море, про чаек и про то, что Саша во сне почему-то был капитаном корабля. Саша ест омлет и молча слушает. Омлет вкусный. Сыра действительно много. – А тебе что-нибудь снилось? – Алёна заглядывает ей в лицо. Саша жуёт. Думает. Ей ничего не снилось, она вообще редко видит сны. Но врать не хочется. – Ничего, – говорит она честно. – Я не спала. – Почему? – Алёна хмурится, и вилка замирает на полпути ко рту. Саша смотрит в тарелку, потом на Алёну. На её встревоженное лицо, на каштановую прядь, которая снова выбилась и лезет в глаза. – Смотрела, как ты гнездо строишь, – говорит Саша ровно. Пауза. Алёна моргает раз, другой. Потом её щёки медленно розовеют. – Я разве строю по ночам гнездо? – переспрашивает она почти шёпотом. — Угу. Сначала комкала одеяло минут пять. Потом вертелась. Потом с головой замоталась. Алёна закрывает лицо ладонями. Уши у неё теперь совсем красные. – Это так стыдно, – глухо говорит она из-за ладоней. – Ты смотрела на это и молчала. – Мне нравится, – говорит Саша. Алёна раздвигает пальцы и выглядывает одним глазом. Алёна опускает руки. Смотрит на Сашу долго, внимательно. Потом встаёт, обходит стол и садится к ней на колени. Обхватывает за шею, прижимается щекой к макушке. – Я у тебя стащила одеяло, а ты... ты... – она не договаривает. Саша обнимает её в ответ. Молча. Крепко. За окном окончательно светает. Омлет стынет на столе. Алёна сопит Саше в волосы и больше ничего не говорит. Саша гладит её по спине и думает, что вечером, когда они лягут спать, Алёна снова стащит одеяло. Снова будет комкать, вертеться, заматываться с головой. И Саша снова не разбудит её. Просто пододвинется ближе. И утром Алёна снова поцелует её в макушку, виновато и нежно. И это будет четвёртая ночь. А потом пятая. Десятая. Сотая. И Саша ни разу не пожалеет ни об одной замёрзшей части тела.