Там, где рушится стена

Ан Конхо никогда не умел стоять на месте. Даже когда его жизнь превратилась в одну сплошную прямую линию — школа, дом, тренировки, молчаливый ужин с матерью, которая смотрит сквозь него, — он всё равно находил способ двигаться. Трясти ногой под партой. Барабанить пальцами по крышке стола. Разгоняться на скейте до состояния, когда ветер начинает свистеть в ушах и можно притвориться, что ничего не болит. Не болит здесь. В груди. Проблема в том, что болит. И эта боль имеет имя, фамилию и лицо, которое Конхо знает лучше, чем собственное отражение в зеркале. Ом Сонхён. Они не должны даже смотреть друг на друга. Это правило — негласное, но от того не менее железное — было вбито в их головы задолго до того, как они научились складывать слова в предложения. Семьи Ан и Ом. История стара как мир: два бизнеса, которые когда-то были одним, партнёрство, превратившееся в ненависть, годы судов, скандалов, интервью, где каждая сторона поливает другую грязью. Конхо никогда не вникал в детали. Ему было плевать на акции, контракты и чью-то обиду двадцатилетней давности. В пятнадцать он сказал матери: «Мне всё равно, кто там кому должен. Это не моя война». Мать тогда посмотрела на него так, будто он плюнул в фамильный портрет. Не ударила. Просто сказала: «Ты носишь фамилию Ан. Твоя война — по умолчанию». Сонхёну повезло меньше. Или больше — с какой стороны посмотреть. Его отец не разговаривал с ним вообще. Просто однажды поставил перед фактом: «Ты не общаешься с этим мальчиком. Вопрос закрыт». Сонхён тогда попытался спросить «почему» — и наткнулся на стену. Буквально: отец развернулся и ушёл в кабинет, закрыв дверь с такой силой, что с полки упала ваза. Ваза разбилась. Сонхён собрал осколки молча. Порезал палец — кровь капала на белый ковёр, и это была единственная краска в той комнате. Он не плакал. Он вообще редко плакал. Потому что плакать — значит признать, что тебе больно. А признавать боль — это первый шаг к тому, чтобы попросить о помощи. А просить о помощи Сонхён не умел. И не хотел учиться. --- Сейчас — конец ноября. В школе готовятся к какому-то дурацкому мероприятию, Конхо даже не запомнил к какому. Ему плевать. Он сидит на подоконнике на третьем этаже, в крыле, где почти никогда никого нет, и смотрит в окно. На улице серо и мерзко. Моросит дождь. Идеальная погода, чтобы ненавидеть всё вокруг. Он слышит шаги за секунду до того, как скрипит дверь. Не оборачивается. Не потому, что не хочет. А потому что знает — если обернётся, будет только хуже. Он уже проверял. Сто раз проверял. Каждый раз, когда их взгляды встречались в коридоре, в столовой, на спортивной площадке, внутри у Конхо что-то переворачивалось. Не приятно. Не сладко. Тяжело. Как будто рёбра сжимают, и воздух выходит не туда. — Тут занято? — голос ровный, без интонации. Как у диктора в лифте. Конхо криво усмехается, всё ещё глядя на мокрое стекло. — А если и занято, ты уйдёшь? Пауза. Сонхён не уходит. Конхо слышит, как он стоит в дверях — тихо, почти не дыша. Это бесит. Это всегда бесило. Сонхён умеет быть невидимым, когда хочет, но сейчас он почему-то не хочет. Или хочет, но специально остаётся, чтобы позлить. — Мне нужен был этот подоконник, — наконец говорит Сонхён. Безлико. Будто читает список покупок. Конхо наконец поворачивается. Смотрит на него в упор. Сонхён стоит, прислонившись к косяку, руки в карманах пиджака. Идеально выглаженная форма, чистые кеды, волосы уложены так, будто он только что из салона, хотя на улице ливень. Конхо ненавидит эту его безупречность. Она как стекло — с виду крепкое, а нажми — рассыплется. — Серьёзно? — переспрашивает Конхо. — Ты пришёл сюда ради подоконника? В крыло, где никто не ходит? Ом, иди ты. — Грубо. — А ты вежливый. — Конхо спрыгивает с подоконника. Нога при приземлении даёт о себе знать — тупая боль в суставе, отголосок той травмы, которая перечеркнула плавание. Он не морщится. Никогда при Сонхёне. — Чего тебе надо? Сонхён молчит. Смотрит куда-то мимо — на стену, на дверь, на дождь за окном. Конхо знает этот взгляд. Избегающий. Всё, что угодно, только не прямой контакт. — Я не хочу ссориться, — наконец говорит Сонхён. — А я хочу, — выдыхает Конхо и сам удивляется тому, как это звучит. Не бравада. Не злость. Усталость. Двухлетняя, вымораживающая усталость. — Ты первый пришёл. Ты первый заговорил. Теперь говори, зачем. Или уходи. Сонхён сжимает челюсть. Едва заметно — только тот, кто знает его годами, заметил бы. Конхо замечает. И это почему-то злит ещё сильнее. — Я хочу, чтобы ты перестал. — Перестал что? — Перестал смотреть на меня. На переменах. На уроках. В столовой. — Сонхён говорит быстро, почти проглатывая слова. — Перестал оказываться там же, где я. Перестал… дышать мне в затылок. Конхо не двигается. Стоит, смотрит. Внутри что-то закипает — не сразу, медленно, как вода на плите. Он чувствует, как поднимается температура, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — То есть, — говорит он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — ты пришёл сюда, чтобы сказать мне, что моё присутствие тебя бесит? — Я не сказал «бесит». — А что сказал? Сонхён молчит. Долго. Так долго, что Конхо уже готов сорваться — разбить что-нибудь, швырнуть рюкзак в стену, просто заорать, потому что тишина хуже любого удара. — Я сказал, что хочу, чтобы ты перестал, — наконец отвечает Сонхён. И в его голосе — ни капли эмоции. Как будто он обсуждает погоду или результаты контрольной. Конхо делает шаг вперёд. Потом ещё один. Сонхён не отступает — только смотрит теперь уже не мимо, а прямо. В глаза. И это ещё хуже. Потому что в этих глазах — чёрт знает что. Сонхён никогда не умел показывать чувства, и это сводило Конхо с ума с тех пор, как они впервые заговорили. Три года назад. В другом мире. До того, как всё запретили. — Ты, — Конхо останавливается в полуметре, — серьёзно? Мы два года делаем вид, что не знаем друг друга. Я сдохнуть успел за это время. А ты пришёл и просишь меня «перестать»? Перестать что? Существовать? — Не драматизируй. — Не драматизирую, блять! — Конхо не кричит. Говорит тихо, но так, что у Сонхёна, кажется, меняется лицо. На секунду. Моргнул — и уже снова маска. — Ты знаешь, каково это? Проходить мимо человека, с которым ты… — Он замолкает. Слова застревают в горле. — С которым ты был… Неважно. — Вот именно, — Сонхён кивает. Медленно, почти устало. — Неважно. Конхо смотрит на него и не узнаёт. Или узнаёт слишком хорошо. Этот Сонхён — тот, кто закрывается в себе при малейшей опасности, кто не умеет говорить о том, что болит, кто молчит, когда нужно кричать. Конхо всегда знал эту его сторону. Но сейчас она не просто бесит. Она убивает. — Знаешь что, — говорит Конхо и отступает на шаг. — Пошёл ты, Ом. Вали. Сонхён не двигается. Стоит, смотрит. В его глазах — ничего. Пустота. Или не пустота, а то, что Конхо не умеет читать. Он никогда не умел читать Сонхёна. Думал, что умеет — ошибался. — Ты прав, — вдруг говорит Сонхён. Тихо. Почему-то это звучит страшнее, чем если бы он закричал. — Неважно. Всё, что было — неважно. Забудь. И он разворачивается. Медленно. Аккуратно. Идёт к двери. Конхо смотрит ему в спину. Прямую, напряжённую. Руки в карманах, плечи расправлены — даже когда уходит, выглядит так, будто идёт в атаку. И это последняя капля. — Сонхён. Тот останавливается. Не оборачивается. — Если ты сейчас уйдёшь, — Конхо не узнаёт свой голос, — не смей больше ко мне подходить. Вообще. Никогда. Ты меня понял? Пауза. Секунда. Две. Сонхён поворачивает голову. Половина профиля — острый подбородок, тёмная прядь у виска, край губы, который чуть прикушен. — Договорились, — говорит он. И уходит. Дверь закрывается без звука. Конхо стоит один в пустом крыле, смотрит на дверь, и чувствует, как внутри что-то ломается. Не громко. Не эффектно. Просто — раз, и нет чего-то, что держалось последние два года. Или дольше. Он садится обратно на подоконник. Достаёт телефон. Смотрит на чёрный экран. Потом закрывает лицо рукой и сидит так, пока дождь за окном не превращается в снег. А снег в ноябре — это плохая примета. --- После того разговора Конхо делает то, что обещал. Перестаёт. Не смотрит. Не поворачивает голову, когда слышит знакомые шаги. Не замирает, когда в столовой за соседним столом садится кто-то с идеально прямой спиной и знакомым запахом парфюма. Это трудно. Это очень трудно. Конхо привык жить эмоциями — быстро, громко, вразнос. Привык, что если ему что-то нужно, он это берёт. А тут нельзя. Не потому, что мать запретила. Не потому, что фамилия обязывает. А потому, что Сонхён сам сказал: «Забудь». Конхо пытается забыть. Переключается на скейт, на баскетбол во дворе, на долгие прогулки по городу без цели. Иногда берёт наушники, включает музыку на полную громкость и ходит так часами, пока ноги не начинают гудеть. Это помогает. Немного. Ненадолго. В школе о них всё ещё шепчутся. Не потому, что кто-то знает правду — никто не знает правды. Просто две самые известные фамилии, два парня, которые никогда не разговаривают друг с другом, хотя учатся в одном классе. Это странно. Это вызывает слухи. Конхо на них плевать. Сонхён, кажется, тоже. Но однажды — через две недели после того разговора — Конхо задерживается в школе. Тренировка по баскетболу закончилась поздно, он идёт в раздевалку, слышит голоса. Останавливается за углом. — Ты вообще с кем-нибудь разговариваешь, Ом? — Это Ким Джихун, один из тех, кто любит лезть не в своё дело. Голос громкий, насмешливый. — Или ты думаешь, что раз ты Ом, то можно всех игнорировать? Конхо не видит Сонхёна, но слышит его молчание. И это молчание говорит больше, чем любые слова. — Слышишь, я к тебе обращаюсь, — продолжает Джихун. — Ты чё, немой? Или просто дефективный? Конхо сжимает челюсть. Он знает, что не должен вмешиваться. Знает, что после их разговора у него нет права. Но ноги сами несут его за угол. Сонхён стоит у стены, прислонившись спиной к шкафчикам. Лицо спокойное, даже скучающее. Джихун и двое его приятелей — Чхве Минсок и Ю Джихо — окружили его, но не плотно, так, для устрашения. — Джихун, отвали, — говорит Конхо, выходя из-за угла. Голос звучит устало, без обычной его резкости. Джихун оборачивается. Видит Конхо, усмехается. — О, Ан. Ты за своего дружка пришёл? А я думал, вы не общаетесь. — Мы не общаемся, — Конхо подходит ближе. — Но это не значит, что я буду смотреть, как ты достаёшь человека. — Да я его не достаю. Я просто спросил. — Ты спросил, дефективный ли он. — Конхо смотрит на Джихуна. Тяжело, в упор. Тот на полголовы ниже и это знает, поэтому отступает. — Вали, пока я не вспомнил, как ты в прошлом году ныл, когда я тебе на футболе мячом прилетел. Джихун кривится, но спорить не решается. Уходит вместе со своими, бросив напоследок что-то неразборчивое. Конхо остаётся стоять. Сонхён — всё так же у стены, не двигаясь. Не смотрит на Конхо. Смотрит в пол. — Я мог справиться, — говорит Сонхён тихо. — Знаю. — Тогда зачем? Конхо пожимает плечами. Он и сам не знает. Просто не смог стоять и слушать. — Забудь, — говорит он, разворачивается и уходит. Сонхён не говорит спасибо. Конхо и не ждёт. --- Но после этого случая что-то меняется. Не между ними — они по-прежнему не разговаривают, не смотрят друг на друга. Меняется внутри Конхо. Он теперь замечает Сонхёна ещё острее, чем раньше. Видит, как тот ест в столовой один, как сидит на последней парте, как выходит из школы последним, когда уже никого нет. Раньше Конхо думал, что Сонхён просто любит одиночество. Теперь он понимает: нет. Сонхён не любит. Он просто привык. Потому что думает, что никому не нужен. И это знание жжёт изнутри. Однажды — это случилось в конце третьей недели ноября — Конхо остаётся после уроков не потому, что тренировка. А потому, что видит, как Сонхён сворачивает в ту часть школы, где никто не ходит. Там старый спортивный зал, который давно закрыли на ремонт, но ключ от него можно стащить у физрука, если знать, где лежит. Конхо знает. И подозревает, что Сонхён тоже. Он идёт следом. Не потому, что хочет. Потому что не может не пойти. Сонхён сидит на полу в пустом зале. Окна заклеены газетами, свет — только через щели. Он сидит, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Не плачет. Не дышит даже. Просто — застыл. Конхо останавливается в дверях. Долго смотрит. Потом садится рядом. На расстоянии. Не близко, но и не далеко. Сонхён не поворачивается. Не говорит «уйди». Не говорит ничего. Они сидят так, наверное, минут двадцать. Молча. В тишине, которая пахнет пылью и старым деревом. Конхо чувствует, как Сонхён рядом — тепло, едва уловимое, почти нереальное. Он не двигается. Боится спугнуть. — Почему ты здесь? — наконец спрашивает Сонхён. Голос безжизненный. — Не знаю, — честно отвечает Конхо. — Ты обещал не подходить. — Я соврал. Сонхён наконец поворачивает голову. Смотрит. В полумраке его глаза кажутся чёрными, бездонными. Конхо видит в них то, чего раньше не замечал — или не хотел замечать. Усталость. Боль. И ещё что-то, что похоже на… отчаяние. — Ты не должен здесь быть, — говорит Сонхён. — А где я должен быть? — Не здесь. Конхо усмехается. Криво, грустно. — Ты всегда говоришь загадками? Не можешь сказать прямо? — А ты всегда лезешь, куда не просят? — Только когда вижу, что кому-то плохо. — Мне не плохо. — Врёшь. Сонхён отворачивается. Снова смотрит в пустоту. Конхо видит, как напряжены его плечи — так, будто он готов сорваться и убежать, но не может. Или не хочет. — Зачем ты пришёл? — повторяет Сонхён. Тихо, почти шёпотом. — Я сказал. Не знаю. — Врёшь. — Может быть. — Конхо откидывается назад, опирается на руки. Смотрит в потолок, где трещины похожи на карту неизвестной страны. — Может быть, я просто устал притворяться, что тебя не существует. Может быть, ты меня достал своим молчанием. Может быть, я хочу тебя ударить. Или… — Он замолкает. — Неважно. — Вот именно, — снова говорит Сонхён. — Неважно. Конхо резко садится, поворачивается к нему. Смотрит в лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которых раньше не было. — Ты вечно говоришь «неважно». А мне важно, понял? Мне, блять, важно. И я не знаю, что с этим делать. И это бесит. Ты бесишь. Твоя маска бесит. Твоё «я справлюсь сам» бесит. Твоё… — Он сглатывает, потому что голос срывается. — Всё бесит. Сонхён молчит. Смотрит на него. В его глазах — ни страха, ни злости. Только то самое, неуловимое, что Конхо не умеет называть. — Тогда уйди, — тихо говорит Сонхён. — Если я тебя бешу — уйди. — Не могу. — Почему? — Потому что, блять, — Конхо чувствует, как внутри всё закипает, как воздух становится плотным, почти осязаемым, — потому что когда тебя нет, я не могу дышать. Ты понял? Я не могу. И это хуже всего. Потому что я не должен этого чувствовать. Потому что мне нельзя. Потому что нам нельзя. Но я всё равно чувствую это. Сонхён замирает. Конхо видит, как его зрачки расширяются — это единственное движение, единственная трещина в броне. — Не надо, — выдыхает Сонхён. — Что не надо? — Не надо этого говорить. — Почему? Боишься? — Да, — вдруг говорит Сонхён. Громко, резко, почти выкрикивает. — Да, боюсь. Я всего боюсь. Я боюсь, что если мы начнём, то не сможем остановиться. Я боюсь, что отец вышвырнет меня из дома. Я боюсь, что твоя мать сделает твою жизнь ещё хуже, чем она уже есть. Я боюсь, что мы разрушим всё. И я боюсь, что мне… — Он замолкает. Закрывает глаза. Дышит часто, прерывисто. Конхо никогда не видел его таким. Никогда. Сонхён всегда был скалой. А сейчас он рассыпается на глазах. — Чего ты боишься? — тихо спрашивает Конхо. Сонхён не отвечает. Сидит, закрыв лицо руками. Плечи трясутся — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Конхо хочет коснуться. Хочет обнять, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Но он не может. Потому что это будет ложь. И потому что он сам уже не знает, что такое «хорошо». — Сонхён, — зовёт он. — Уйди, — глухо, из-под ладоней. — Нет. — Пожалуйста. Это слово — «пожалуйста» — звучит так, будто Сонхён отдаёт последнее, что у него есть. Конхо слышит в нём не просьбу. Умоляние. И это ломает что-то внутри. — Нет, — повторяет Конхо. Садится ближе. Берёт Сонхёна за запястье — то самое, где бьётся пульс. Часто, испуганно. — Нет. Я не уйду. Хочешь — бей. Хочешь — кричи. Но я не уйду. Сонхён поднимает голову. Глаза красные — не от слёз, он не плакал, просто от напряжения. Смотрит на Конхо с ненавистью. Или с чем-то, что очень похоже на ненависть. — Ты думаешь, что всё знаешь? — шипит он. — Думаешь, что если ты такой сильный, такой громкий, такой… всё время такой, то можешь решать за меня? — Я не решаю за тебя. — Решаешь. Ты пришёл сюда. Ты сел рядом. Ты не уходишь. Ты не слушаешь, что я говорю. — Потому что ты говоришь не то, что думаешь. — Откуда ты знаешь, что я думаю? — Потому что я тебя знаю, — Конхо сжимает его запястье чуть сильнее. — Я знаю тебя, Сонхён. Ты думаешь, что никому не нужен. Думаешь, что если ты покажешь слабость — тебя раздавят. Думаешь, что лучше молчать, потому что всё равно никто не поймёт. Я прав? Сонхён смотрит на него. Долго. Потом дёргает руку, вырывается. — Ты ничего не знаешь, — говорит он. Встаёт, отходит на несколько шагов. Спиной к Конхо, руки сжаты в кулаки. — Ты живёшь эмоциями, ты не думаешь о последствиях. Тебе всё равно на запреты, на семьи, на то, что будет завтра. А мне не всё равно. Я не могу позволить себе быть таким, как ты. — А каким? — Безрассудным. Конхо встаёт. Медленно. Чувствует, как поднимается что-то тяжёлое, тёмное, что он сдерживал всё это время. — Безрассудным, — повторяет он. — Значит, я безрассудный, потому что не хочу притворяться, что ты мне никто? Потому что не могу смотреть, как ты сам себя уничтожаешь своим молчанием? Потому что я, блять, чувствую? Да, я безрассудный. А ты — трус. Сонхён резко оборачивается. В его глазах — вспышка. Первая настоящая эмоция за всё время. — Трус? — Да, трус. Ты боишься. Боишься отца, боишься фамилии, боишься того, что подумают люди. Ты готов всю жизнь просидеть в своей тишине, лишь бы не рискнуть. А я не готов. — И что ты предлагаешь? — Сонхён делает шаг вперёд. Голос дрожит — от злости, от отчаяния, от чего-то ещё. — Что? Плюнуть на всё? Убежать? Ты думаешь, это что-то решит? — А что решит твоё молчание? — Конхо тоже делает шаг. Теперь они снова близко. Очень близко. — Что изменится от того, что ты будешь делать вид, что меня не существует? Ничего. Ты просто сдохнешь внутри. А я буду стоять рядом и смотреть, как ты гниешь заживо. — Тогда не смотри! — почти кричит Сонхён. — Отвернись! Забудь! Сделай вид, что я умер, если тебе так легче! — Не могу. — Можешь! — Не могу, Сонхён! — Конхо хватает Сонхёна за плечи. Сильно, почти больно. — Ты слышишь? Не могу. Я пробовал. Два года пробовал. И ничего не вышло. Ты везде. В моей голове, в моём теле, в каждой чёртовой, секунде. Ты — это я, понял? И я не могу от себя отказаться. Сонхён замирает. Смотрит на руки Конхо у себя на плечах. Потом медленно поднимает взгляд. — Ты… — начинает он. И замолкает. Конхо видит, как в его глазах что-то ломается. Та самая плотина, которую Сонхён строил годами. Она трещит. — Сонхён, — выдыхает Конхо. И уже не знает, что хочет сказать. Слова кончились. Осталось только это — напряжение, воздух между ними, тишина, которая стала слишком громкой. Он не планировал этого. Не думал. Не решал. Просто — наклоняется вперёд. Поцелуй получается не нежным. Не романтичным. Не тем, что показывают в кино. Конхо целует Сонхёна так, будто хочет ударить. Губы сталкиваются грубо, неловко — он промахивается уголком рта, задевает щёку, потом снова находит, вжимается слишком сильно. Слышит, как Сонхён издаёт приглушённый звук — то ли удивление, то ли протест, то ли что-то ещё. Сонхён не отвечает. Стоит как каменный. Конхо чувствует под пальцами его напряжённые плечи, чувствует, как Сонхён задерживает дыхание — не дышит вообще, будто боится, что любой выдох разрушит реальность. Это длится секунду. Или вечность. Конхо не знает. Он только понимает, что совершил ошибку — потому что поцелуй ничего не решает. Не становится легче. Сонхён не тает, не прижимается в ответ, не шепчет «наконец-то». Он просто стоит и не дышит. И Конхо уже хочет отстраниться — убрать руки, развернуться, убежать — когда чувствует, как Сонхён вдруг отвечает. Не сразу. Не плавно. Сонхён вцепляется в его куртку — резко, почти агрессивно — и притягивает ближе. Сам. Отвечает на поцелуй — так же грубо, так же отчаянно. Зубы, язык, неловкость, прикушенная губа — Конхо чувствует вкус крови, но не понимает, чьей. Сонхён дрожит. Весь. Конхо прижимает его к стене — или они падают, или стена сама находит их — неважно. Сонхён целует так, будто это последнее, что он сделает в жизни. Будто если остановится — умрёт. В его пальцах, вцепившихся в ткань, — ярость. В его дыхании, сбивчивом и горячем, — всё, что он молчал два года. Все «нельзя», все «забудь», вся боль, которую он переплавил в тишину. Конхо не думает. Не анализирует. Он просто чувствует — губы, руки, запах дождя и запах Сонхёна, и то, как сердце его бьётся где-то под его ладонью, часто-часто, как у пойманной птицы. Это длится. Несколько секунд. Минуту. Может быть, пять. А потом Сонхён его отталкивает. Не сильно. Руки на груди — не толчок, а скорее просьба. Конхо отрывается первым. Смотрит в лицо напротив. Сонхён тяжело дышит. Губы припухшие, на нижней — капелька крови. Глаза блестят — то ли от слёз, то ли от того, что Конхо не знает. В них нет нежности. Нет «теперь мы вместе». Есть страх. Есть злость. Есть что-то огромное, невыносимое, что не помещается в груди. — Ты… — начинает Сонхён. Голос хриплый, чужой. — Ты… ненавижу тебя. Конхо не двигается. Смотрит. И видит, как Сонхён сжимает кулаки, как дрожит его нижняя губа, как он пытается взять себя в руки и не может. — Знаю, — тихо говорит Конхо. Сонхён закрывает глаза. Отворачивается. Прижимается лбом к холодной стене и стоит так — спиной к Конхо, сжавшись, как пружина. Конхо не трогает его. Не говорит ничего. Просто стоит рядом. Смотрит на тёмную макушку, на дрожащие плечи, на руки, которые больше не скрывают ничего. Дождь за окном всё идёт. И никто из них не знает, что будет дальше. Но сейчас — в этой пыльной комнате, в тишине, которая больше не давит — есть только они. И этот поцелуй, который ничего не решает. И который уже невозможно забыть.