Острова и падение

Жизнь — война. Поле битвы не земля и не небо, а ты

Поле битвы — ты.

—

Это происходит совершенно случайно. Женя даже не успевает заметить. Просто в один момент он оказывается на льду, а не над ним, так странно и резко, и из лёгких выбивает весь воздух. На секунду всё замирает, слышится какой-то щелчок, после которого звуки в миг становятся инородными, совсем низкими и неразличимыми, и ему остаётся только пытаться наконец снова вздохнуть. В следующую секунду это, конечно, получается. С трудом и с сипом, но воздух проталкивается, наполняет тело кислородом, и это, наверное, и является ошибкой – с кислородом начинает включаться мозг. Мозг понимает волнами: первая – длинная, мерная, плывущая по всему телу только для того, чтобы обманчиво мягко окутать ногу целиком в попытках нащупать то самое нечто; вторая – спустя секунды расплывается бойкой пульсацией, похожей ритмом на отдалённо знакомый сигнал о бедствии, и она сжимается в районе колена, с которым что-то… не так, и пока оно не болит, но ощущается так инородно, что Жене хочется заорать. Но он, конечно, сдерживается. И правильно делает – желание на самом деле секундное, первичное, базовая реакция на неожиданный отголосок боли. Не так уж и страшно. Просто что-то тянет прямо там, ниже, куда он пока не решается посмотреть, сильно так тянет, противно, но это, конечно, не повод. Поводом это становится чуть позже. Процесс метаморфоз тягучий, по ощущениям до бесконечности долгий – сначала ему приходится привстать на локтях, окинуть взглядом каток, который в миг становится слишком тихим, таким, каким не был даже тогда, когда он трясся, барахтался на льду рыбой, выброшенной на берег, и никак не мог встать. После он поочерёдно встречается взглядом со всеми хорошо знакомыми лицами, размазанными по периметру катка, что логично и правильно, они же в одной разминке, однако чувство инородности не отпускает – смотрят они как-то гротескно, изумлённо, и особенно его обжигает взглядом Пети, который стоит так близко, что мог бы дотянуться до него рукой.  Это он, собственно, и делает, как-то по странному притягиваясь, в замедленном движении, только для того, чтобы тут же и резко отпрянуть в каком-то нелепом страхе, параллельно мотая ладонью в совсем странном жесте – ну зачем же Жене сидеть на месте? Женя, конечно, его не слушает. Женя что-то хрипит, наверняка раздражённое, и приподнимается на локтях выше, чтобы вытянуться в нелепую позу и наконец подняться на ноги. Он осознаёт себя через пару секунд – вновь распластанным по льду и прокусившим губу вместо выпуска всхлипа. В ноге, теперь без всяких волн, абсолютно чётко, нечто горит огнём, практически праведным, и это нечто оставляет его лежащим на животе, с вскинутыми руками посреди катка. Унизительно. Стыдно. Стыд подкрепляется чужими руками, хватающими куда-то за плечи, но после отстраняющимися вновь, так быстро, словно что-то в действительности случилось и хозяин совершенно не знает, что с этим делать. Женя успевает лишь криво поймать чужой взгляд, обернувшись в сторону приближающихся гулом голосов, и взгляд этот взволнованный, острый, жалящий больнее, чем чтобы то ни было с его ногой. Со льда его выводят под руки, и он инстинктивно подгибает одну из ног, нелепо прыгая на другой, не позволяя слишком откровенно нести себя одетому в серое медику со знакомым лицом, в которое Жене первым делом хочется зашипеть, или впиться, или плюнуть, потому что это совершенно не то, чего он заслуживает. Реальности, судя по всему, лучше знать, но он привык с ней не смиряться. Он борется с ней на протяжении всего пути: пока выискивает в толпе Алексея Николаевича, чтобы уловить на нём то самое выражение лица, которое означает, что всё нормально; пока натыкается на лица других, чужих, тренеров, окидывающих его внимательным, цепким взглядом, резко отрывающимся от него при столкновении с его лицом, также, как отрывались чужие руки на катке; пока сам резко отворачивается от смотрящих с подозрительным прищуром журналистов, смотрящих, словно акулы на свежую кровь; пока пытается игнорировать крики с трибун, лица, из которых они вылетают, лица, расплывающиеся в своей волнительно-возбуждённой гримасе в одну, абсолютно тошнотворную.  Коридоры арены кажутся спасением, он осоловело промаргивается, отходя от стоящих перед лицом вспышек, от контрастной яркости софитов и от привкуса тревоги в каждом встреченном им взгляде, и только сейчас чувствует, как щиплет подбородок, как тяжела хватка на его плече, как кожа под ней сминается и прогибается, образую воронку, образуя ложе для синяка. Женя как-то запоздало шипит, дёргает плечом, словно трясина вакуума неаккуратно и резко его из себя выбрасывает, но обезличенный парень рядом лишь сжимает руку крепче и говорит что-то совсем глупое. Потерпи. Реальности он, кажется, в итоге проигрывает, но он лишь списывает это в учёт битв в их маленькой бесконечной войне, и в этом учёте счётом сегодняшнего дня красуется 1:1. Женя уже не уверен точно, в чём, но знает, что как минимум раз уже её победил. Значит, он сможет отыграться сейчас, пока поддаётся на провокацию, пока действует согласно глухой, утомительной просьбе. Он терпит, пока его ощупывают и осматривают в местном медицинском отсеке, затерянным среди безликих комнат. Он терпит, пока его колено исследуют со всех сторон, и ему нужно сказать много, слишком много слов о том, как, где и когда болит. Он терпит, намного яростнее и тяжелее, чем всё остальное, пока думает о своей программе. Он спотыкается мыслью об мысль, он словно вспоминает, а не знает, о том, что она существует, о том, что она наполнена энергией и яркостью, которой хватило бы, чтобы заменить собой все чёртовы лампы арены, режущие по сетчатке. Он невольно жмурится, когда тело решает вдобавок предать его уколом фантомной боли где-то в правом глазу, но даже перед чистейшей мглой воображение дорисовывает то, что он мог бы показывать прямо сейчас: пять четверных, сглаженные выезды, силу, которой может обладать лишь программа победителя на этом финале. Где-то к середине осмотра его начинает тошнить, и он понимает, что теперь надо перетерпеть и это. Алексей Николаевич появляется неожиданно поздно. Он смотрит озадаченно, с каплей привычной, отеческой нежности, но эта капля тонет в тревоге, в отголосках злобы и вины. Алексей Николаевич встаёт рядом, кладёт руку на плечо и покорно ждёт вердикта вместе с ним, и касание от неприкрытого в нём повиновения становится до того раскалённым, что Жене приходится сдерживаться, чтобы позорно не стряхнуть его руку с себя. Он заставляет себя смотреть по сторонам – белизна кушетки, грязная голубоватость стен, кудри, мельтешащие где-то в самом низу, расплывающиеся в расфокусе взгляда. Женя сжимает кулаки, надеясь, что прямо сейчас выйдет отсюда с парой повязок, с чем-то для охлаждения, и побежит обратно на лёд, делать то, к чему готовился, кажется, всю свою жизнь. Это практически происходит. Женя, слыша тихую просьбу привстать и опереться на измученную чужими прикосновениями ногу, готовится к тому, чтобы повиноваться и тут же на ней убежать. Перед глазами мелькают цифры: возможные баллы в протоколах, неподъёмно ценные минуты его задержки в этом странном месте, счётчик, являющий собой перевес в его сторону на очередной балл. Женя концентрируется на них, лишь бы не чувствовать подрагивающие в липкости тревоги ладони, преломляет себя, преломляет воздвигнутый за считаные минуты и спрятавшийся где-то глубоко внутри барьер из страха, чтобы наконец подняться.  Он выстаивает даже под тяжестью чужой руки на плече. В горле стоит звук, напоминающий усмешку или оскал, который стремится вырваться наружу, и Женя перестаёт осторожничать, перенося вес на подрагивающую в предвкушении ногу. Женя тут же проваливается. Из горла вырывается лишь жалобный смешок, похожий на всхлип.  Алексей Николаевич меняет хватку на более мягкую, придерживая, коротко поглаживая, словно обозначивает своё присутствие, полное поддержки. Женю начинает трясти. Женя не хочет чувствовать и понимать это изменение так чутко и трепетно. Над его ногой вновь склоняются, прикладывают что-то, что запоздало обжигает холодом, пока цифры в его голове смазываются в одно полотно, где единица граничит с бесконечностью. Ему, на потеху реальности, приходится понять всё раньше, чем люди напротив начинают говорить. Кудри медленно вырастают в его глазах, обретают чёткие очертания, и после – он видит чужие глаза. Свои хочется тут же закрыть. Потому что он знает этот взгляд, он сам такой тренировал, пока ходил на учёбу, и он значит, что случилось что-то плохое. Это он и слышит. Предварительный диагноз горчит по корню языка и вызывает вспышки воспоминаний, примерно из начала прошлого сезона. Колено, которое дало о себе знать практически год назад, которое он так упорно лечил и восстанавливал. Женя поджимает губы, посматривает краем глаз на Алексея Николаевича, но тот настолько спокоен в своём выражении лица, что не успокаивает ни на грамм. Тошнить начинает ещё сильнее. Им, конечно, не выносят вердикт. Лишь говорят, что нужно ехать в больницу, и поскорее, и конкретизировать. Женя не хочет никуда ехать. Женя хочет выступить, пусть через боль, и пот, и кровь, и слёзы, и получить хоть какое-то место, и он практически готов тянуть Алексея Николаевича за рукав, как глупый ребёнок, и просить об этом, когда тот мягко подхватывает его под плечо параллельно с мед братом. Ему предлагают коляску. И костыль, но эти слова идут друг за другом в коротком предложении, и Женя хочет сказать что-то совершенно грубое, что-то о том, что он не инвалид, и он полноценный, и он переживал это и раньше, и… Он договаривается сам с собой, ища успокоение где-то в тихой пульсации подбородка и губы, которую кусает вновь и вновь, лишь бы не думать о том, что ниже, и его хватает только на чёткий отказ. Так, коллегия из четырёх рук практически несёт его куда-то на выход. Он осознаёт себя уже в машине, неловко развалившийся на задних сидениях и пристёгнутый чужими руками. Мельтешения по дороге сюда расплываются в памяти сразу же, и он успевает лишь уловить наседающий запах от ёлочки, когда машина начинает движение. Алексей Николаевич, сидящий спереди, говорит что-то слишком обыденное, обнадёживающее, и Женя, ловящий уголок его взгляда, когда тот поворачивается в его сторону, уступая неудобной позе, смотрит совершенно глупо, глазами, похожими на мутное стекло. Женя может думать только о том, как другие докатывают свои программы. Как для них не меняется ничего, кроме, может, общего настроения, но это и не так важно, они все взрослые и смогут с этим справиться, забыть об этом до того, как закончится награждение.  Женя заставляет себя кивнуть, прежде чем уставиться в окно, на стремительно меняющийся пейзаж. Он не запоминает его, как и все мелкие передвижения до и после, он запирается в своей голове, ищущий, надеющийся, лелеющий все свои возможности, которые пролетают сквозь извилины мозга как самый нежный песок. Песок останавливает движение лишь тогда, когда он чувствует жёсткость очередной кушетки под своим телом. Тело кажется тяжелее, чем должно быть, одна из ног ноет, но, по его смутным догадкам, из-за того, что ей пришлось нести всю его новообретённую тяжесть по дороге сюда. Вторая подозрительно молчит. Вторую снова начинает лапать осмотром врач с нечитаемым выражением лица.  Врач задаёт те же вопросы, которыми его мучали минуты назад. Женя сдерживает шипение, сдерживает некрасивые фразы, лезущие из искривлённого гримасой раздражения рта, и отвечает также, как и до этого, словно весь этот процесс – заучен, втёрт в подкорку памяти. Словно он попал в какой-то совершенно ужасный день сурка, и в груди совершенно по-отчаянному тянет, когда он представляет, что ему придётся пережить это вновь. Ответы смазываются, становятся отрывистыми и быстрыми, будто это действительно может кого-то поторопить или вовсе изменить ход событий. Ход, в каком-то смысле, изменяется. Ему всё же вручают костыль, не давя коляской, и ведут по призрачным коридорам куда-то вглубь. Женя не вслушивается в бормотание между врачом и тренером, отчаянно ища что-то в бледном круговороте стен вокруг. Он цепляется взглядами с парочкой бегущих медсестёр, которые награждают его выученными, скованными улыбками, хватается за отблески цвета в одежде разрозненных посетителей, которых на его вкус слишком много для такого места в такое время, но так, хотя бы, он может забыть о тошноте, сидящей слишком большим комком прямо посередине глотки. Дверь кабинета перед ним раскрывается резко, и он даже не успевает рассмотреть его номер. Алексей Николаевич пропускает его вперёд, поддерживая отеческой теплотой взгляда, но Женя лишь поджимает губы и склоняет голову, пока совершенно неловко прыгает глубже в кабинет. Взгляд тут же сталкивается с аппаратом МРТ. Приходится притормозить своё ковыляние, слегка запнуться об костыль, но, конечно, ему не позволяют собраться с мыслями и отдышаться – чужая крепкая рука обманчиво мягко ложится на спину, чтобы подтолкнуть вперёд, за черту, которую он бы никогда не хотел пересекать. Времени на то, чтобы подумать, чтобы хоть что-то осознать не остаётся. Его быстро укладывают, словно в гроб, тесный и душащий, страшный в своём молчании, и Жене остаётся только зажмуриться, так, как он привык делать с детства. Из-за этого пытка погребением проходит практически ласково и, пусть даже ему просто кажется, но заканчивается быстро, быстрее, чем его успевают нагнать привычные мысли. Очередной раунд беготни, круговерти слишком спокойных для него сейчас цветов больницы и тяжёлых взглядов начинается, как и все прежние, внезапно. На секунды ему кажется, что его просто проверяют на прочность, гоняя с места на место и душа неопределённостью, но тот он, который привык быть по другую сторону в подобных стенах, конечно, всё понимает, и поэтому становится чуточку легче. В конце концов, он долго терпел, достаточно для того, чтобы это уже скоро закончилось. Лучше бы не заканчивалось. Он приходит к этой мысли, когда наконец оказывается у себя дома и оседает на кухонный стул, неуверенным движением отставляя костыли. У него, наконец, спустя все мучительные часы, затянувшие небо мглой, привычной, но оттого не менее душащей, появляется время на то, чтобы думать.  Лучше бы не появлялось. Лучше бы ничего не заканчивалось. Ему дали отсрочку, маленькую передышку, в которой он никак не успеет насытиться воздухом, лишь обретёт бóльшую к нему привязанность, и разрывать её станет ещё больнее. Он знает, что разрыв неизбежен. Он знает, что значат все эти термины, пусть и косвенно, отдалённо, он, в конце концов, знает, что значат взгляды и почему ему назначают новую дату посещения как можно скорее. О деревянную, жёсткую поверхность стола прилетает сжатый удар. Костяшки слегка саднит, приходится зажмурить глаза от неожиданно брызнувших мелких слёз, но это отрезвляет, даёт почувствовать якорь, мнимую полноценность. Он может чувствовать боль. Он может чувствовать. Это намного лучше, чем вакуум космоса, чёрной дыры, которая образовывается в районе колена, в горизонте событий которой расщепляются и остаются навсегда, для него, как стороннего наблюдателя, лапы врачей. Для того, чтобы их не видеть, он задирает голову. И, чувствуя как начинает подрагивать заклеенный пластырем подбородок, зажмуривает глаза, чтобы наверняка. Это пройдёт. Он убеждает себя в том, что это пройдёт, что даже если диагноз верен и праведен, то он обойдётся, сможет обхитрить реальность и здесь, сможет реабилитироваться в глазах публики, тренеров, в глазах соперников и федерации. И, в конце концов, в глазах своих. Он всё ещё держит хвост шанса зажатым в своих руках, как бы яростно тот ни брыкался, как бы сильно ни кусал за запястье. Женя не разомкнёт пальцев, пока ему не отрубят руку. Женя карабкался к этой точке слишком долго для того, чтобы так глупо сорваться обратно к старту. Он проводит в этой позе с пятнадцать минут. Практически медитация. Голова, являя лёгкий проблеск спокойствия, не обременённого гневом, или страданием, или разочарованием, расчищается, успокаивается, перестаёт гудеть от набатности боя разметавшихся по ней мыслей. Он понимает, что непременно последует после, и не то чтобы хочет это отсрочить, просто… ему нужна эта свежесть, это просветление, ему нужно разогнать свинцовость туч в своей голове, чтобы она смогла видеть этот мир трезво. Когда Женя понимает, что этот проблеск достаточно стабилен и устойчив для всего того, чему он не может себя не подвергнуть, он впервые за долгое время проводит в телефоне дольше получаса. Сначала разгребает сообщения, до того пестрящие сочувствием, что ему хочется тут же их закрыть, что, в целом, он и делает, отправляя отписки лишь самым близким. Он делает это машинально, стараясь в них не вглядываться, потому что знает, что следующий приступ тошноты может не пройти так просто, не утопиться в вязкости слюны, которой становится так много, что он не успевает её сглатывать. В конце концов, он знает, зачем взял телефон в руки, и лёгкая игривость предвкушения, будто нарочито постепенно превращающаяся в тревожность, лишь подтверждает намерение. Женя заходит на сайт Первого. Аккуратно, медленно, словно подсматривает за чем-то грязным сквозь щёлку двери. Женя выбирает нужный раздел, нужное видео и ставит нужную яркость. Он уходит в себя на минуту, пока смотрит заставку, прослушивает голос комментаторов на фоне, а после, вздрогнув, ощутив неприятную влагу, скопившуюся в районе загривка и подмышек, словно он только проснулся от неприятного сна, перематывает сразу на третью четверть. Видя себя среди остальных лиц на катке, пролистывает ещё дальше. Нет, он не вынесет видеть такого себя сейчас. Ему просто нужно убедиться, кто выиграл, оправдать какое-то внутренне ожидание, после его переварить и отпустить. Звучит, конечно, легче, чем есть на самом деле. Программы всё равно успевают смазаться в одну. Он начинает следить только тогда, когда на лёд выходит Влад, и то – лишь наполовину. Влад катается под нечто громкое, биты врезаются в память, выжигают в ней маленькую нишу, которая будет непременно напоминать о себе, и Женя слегка тарабанит пальцами в такт, но скорее неосознанно, потому что взгляд его всё ещё – стекло, всё ещё – совершенно мутное. Влад, под его расфокусированным взглядом, позволяет себе лишь пару помарок. Женя, ловящий себя за тем, что наблюдать за ним сидя за столом, сквозь маленькую прорезь экрана, которая скрывает так много, по-отторгающему непривычно, всё же за него как-то по-странному радуется. Радость эта горчит привкусом злости, ярости, будто бы он рад лишь потому, что это Влад, а не кто-то другой, но у него не получается думать об этом слишком много, потому что голова тяжелеет от того, что говорит голос на фоне. Ну и как он сам мог об этом забыть? Сейчас должен был выходить он. В трансляции происходит какая-то мелкая заминка, слышится треск льда и окружающая его тишина, но ничего на этом, конечно, не заканчивается. Так, в целом он и думал. Не то чтобы от этого легче видеть, наблюдать это в действительности. Не то чтобы он не дёргается вновь и не то чтобы телефон в его руках не начинает подрагивать от их мелкой тряски. Особенно потому, что следом на лёд выходит Он. Петя выглядит каким-то побледневшим, словно его резко настигла болезнь. Женя смутно догадывается, почему, но теперь он сам не даёт себе времени это обдумать, словно спустить всем вокруг, включая себя, с рук эту маленькую недоговорку всё же легче, чем испить горечь правды. Женя делает выбор и прилипает взглядом к экрану, слыша знакомую музыку. Женя тянется ближе, словно может проникнуть сквозь стекло и всё же оказаться на арене, когда видит знакомые движения. Женя, в конце концов, осекается, когда чувствует знакомое… Чувство. И Чувство это давно уже стало обезличенным именем собственным, потому что описать его всё никак не получается, и каждый раз приближаясь к его разгадке он непременно обжигается; понимает на уровне инстинктов, но никогда не видит отчётливо, как оно что-то меняет в своей форме, чтобы вновь стать неосязаемым и непонятым. Женя упивается им на протяжении всей программы. Женя слышит, как оно поддакивает, потакает каждой его мысли-надежде, мысли-молитве о том, чтобы Петя непременно и тут же упал, осёкся, развалился на льду и так на нём и остался. Жене приходится в привычном напряжении начать его душить, когда оно скомканно радуется тому, что все прыжки приземлены, и начинает как-то подозрительно ярко пульсировать в такт мелодии на дорожке шагов. Женя ставит на паузу, не дожидаясь результатов. Камера даже не перенеслась в КиК, но ему этого и не надо. Теперь он знает. Скорее, уверяется в том, что смутно подозревал ещё до конца короткой. Анализировать это у него нет ни сил, ни времени. Перед ним становится ребром слегка другой вопрос. Скорее – он наконец срывает завесу с этой нелепой экспозиции, застывшей во времени, застывшей в момент его столкновения со льдом. Палец зависает над иконками перемотки и паузы. Женя клонит голову вбок, словно прицеливаясь, примеряясь. Готов ли он? Стоит ли это того? Ответом ему служит молчание и монотонный гул холодильника. Женя сидит в них с десять минут, автоматически тыча на экран, лишь бы тот не погас. После – всё же отматывает назад. Рука ещё сильнее подрагивает, перематывая слишком далеко, цепляет какой-то безликий чужой прокат, и он остервенело тычет на стрелочку-пятнадцатисекундку, и расслабляется только тогда, когда вся их стая выплывает на лёд. Он понимает, что затаил дыхание, когда голова идёт кругом, но ничего с этим не делает. Это пройдёт. Когда он увидит – пройдёт. А пока он может дальше жевать губу и смотреть в экран так, словно он мечтает, чтобы тот взорвался. Свой заход на флип он замечает тут же, и он как-то запоздало удивляется, что это оставили, особенно с такого ракурса, но людям, наверное, надо объяснить, куда же он делся с этого льда. Он всматривается во всё пространство, смутно пытаясь вспомнить, кто же был рядом, и ему не нравится тот ответ, что висит на кончике языка. Потому что прямо по его дуге в спиральном вращении крутится, вновь, Он. Петя. Ладонь невольно превращается в кулак. Глаза замыливаются, но это привычно, потому что так происходит всегда, когда Женя думает о нём дольше, чем случайной мыслью. Через силу он заставляет себя сфокусироваться, чтобы увидеть то, чего бы он никогда не хотел. Секунда – и он всё ближе к прыжку. Секунда – и Петя плавно, грациозно выскальзывает из вращения. Ещё две – и Женя, искажённый разрешением камеры и экрана, готов к тому, чтобы оторваться от земли и вознестись, съехав куда-то вбок от своей привычной траектории. Половина – и Петя неловко пытается уйти со своей намеченной дуги, но, конечно, не успевает, и они слишком резко впечатываются друг в друга, так, как наверняка хотели сделать ещё раньше, но не здесь, не на катке, скорее на ринге. Дальше – Жене приходится прикрыть глаза. Потому что смотреть на такого себя невыносимо. В груди начинает по-мерзкому клокотать – так раскрывается старая рана, гнойник, настолько привычный в своём бесконечном зуде, что всё это время казался зажившим. Так зарождается новое Чувство.