Собери по кусочкам

Я практически ничего не помню, только жалкие обрывки той жизни, что у меня была когда-то. Эти обрывки настолько малы, что целую картину событий составить просто невозможно. И вот я сижу с пером в руке за этим столом и просто надеюсь, что мне это поможет разложить все по полочкам в моей непутевой голове. Доктор Грей говорит, что это нормально после падения с такой высоты, хорошо, что я вообще потихоньку прихожу в норму. Хожу пока плоховато, но уже прогресс за те пару недель, в которые я пришел в себя. Сам того не замечая, я уставился на догорающую свечу. Нужно ее поменять. Только подняв глаза выше – в отражении окна я замечаю его. Он стоит неподвижно, высокий и весь в черном. Мистер Миньярд. Мой муж. Муж, которого я не помню. Не знаю, как описать это состояние: когда ты смотришь на человека, у которого с тобой есть целая история, а для тебя всё – пустой лист. И ты ничего не можешь сделать. Чувствуешь вину и подавленность. Я не знаю, как он может быть моим мужем. Я оборачиваюсь и просто смотрю на него, ожидая хоть чего-то. Он, по-видимому, тоже от меня чего-то ждет. Уже как пару месяцев. А я ничего не могу ему дать. Совсем ничего. – Как прошел день? – отстраненно интересуется он, скользнув взглядом по моим рукописям. Как будто он не знает, как он прошел. – Нормально, я был в библиотеке. Эндрю усмехается, будто этот ответ его позабавил. На этот раз я не могу удержаться, чтобы не задать вопрос, который давно вертится на языке. – Когда я смогу выйти из дома? Хотя бы ненадолго. – Мысленно у меня скрипят зубы, я почему-то задыхаюсь здесь. Проходит несколько мгновений. Эндрю не отвечает сразу. Он подходит ближе, и я слышу, как под его сапогами скрипят половицы – каждая на свой лад. Я замечаю это сейчас впервые. Должно быть, раньше я знал, в каком месте нужно наступать, чтобы не разбудить дом. Но не теперь. – Ты уже вышел. В библиотеку. – его голос спокоен, но в нем нет ни капли тепла. Только факт. Он останавливается напротив, и между нами ложится тень от свечи. – Или ты имеешь в виду выйти один? Без присмотра? Я опускаю взгляд. В зеркале темного окна мы двое выглядим как чужие люди, которых случайно посадили за один стол в гостинице. Он – строгий, прямой, словно вырезанный из черного дерева. Я – сгорбленный, с перевязанной головой и пальцами, которые до сих пор иногда дрожат, когда я держу перо. – Да, – говорю тихо. – Без присмотра. Эндрю молчит так долго, что я снова начинаю разглядывать свечу. Она почти погасла. В последний раз моргнув, пламя умирает, и комната тонет в сером полумраке. Только тогда он произносит: – Когда доктор скажет, что твоя голова больше не рассыплется в пыль от первого сквозняка. А пока – нет. Я чувствую, как внутри закипает глухое, беспомощное бешенство. Но оно тут же гаснет, потому что я не могу злиться на человека, чье имя вписал бы в пустой лист своей памяти последним. – А если не рассыплется? – мой голос звучит громче, чем я планировал. Я даже не узнаю его. – Если пройдет месяц, другой, а я всё так же буду сидеть в этой комнате и смотреть на догорающие свечи? Ты ждешь от меня чего-то, Эндрю. Я вижу. Каждый вечер ты приходишь и смотришь так, будто я должен вдруг щелкнуть пальцами и вспомнить, как тебя… – я запинаюсь, потому что слово «любить» застревает в горле, как рыбья кость. – Как быть твоим мужем. Но я не помню. Я ничего, слышишь, совсем ничего не помню! И каждый твой взгляд – это как нож, который я не вижу, но чувствую. Я замолкаю. Грудь ходит ходуном. Перо в моей руке дрожит, и несколько чернильных капель падают на стол – три черные луны на полированном дереве. Я жду, что он развернется и уйдет. Или ударит. Или скажет что-то ледяное. Но Эндрю молчит. А потом делает то, чего я не могу ожидать от человека в черном, который всегда стоит неподвижно, как надгробие. Он опускается передо мной на корточки. Медленно. Осторожно, словно боится спугнуть раненую птицу. И его рука – холодная, чужая – накрывает мою. Пальцы у него длинные, с выступающими костяшками. Я должен отдёрнуть ладонь. Но не могу. Потому что где-то глубоко, там, где память умерла, но тело ещё помнит – это правильно. Эта тяжесть. Это прикосновение. И от этого становится страшнее, чем от любой угрозы. Потому что следом приходит другое. Слепое, паническое, то самое, что заставляет зайца выскакивать из кустов за секунду до того, как в него выстрелят. Беги. Сердце пропускает удар, и я чувствую, как под рёбрами разливается ледяная волна. Не сейчас. Не здесь. Не с ним. В груди тесно, как в запертом чулане, и воздух вдруг становится липким, густым – я не могу им надышаться. Мне нужно встать. Сорваться с места. Раствориться в темноте коридора, пока он не увидел, пока не спросил, пока эти холодные пальцы не сомкнулись на моём запястье намертво. Я резко выдёргиваю руку, отталкиваюсь от стола – и стул с грохотом летит на пол. Только когда я пытаюсь сделать шаг к двери, ноги подкашиваются. Левая вообще почти не слушается, волочится за мной, как мёртвый груз. Я хватаюсь за край столешницы, едва не роняя чернильницу. Эндрю не двигается. Только смотрит снизу вверх – спокойно, как смотрит мясник на животное, которое ещё не поняло, что уже в петле. – Извини, – выдыхаю я, чувствуя, как дрожит голос. Пальцы судорожно ищут опору. – Мне… мне нужно… Он не помогает. И не останавливает. Я ковыляю к выходу, цепляясь за стены, и каждый шаг отдаётся тупой болью в позвоночнике. Но я всё равно иду. Потому что сидеть напротив него – хуже, чем падать с той высоты. Я ковыляю к выходу, цепляюсь за стены, и каждый шаг отдаётся тупой болью в позвоночнике. Но я всё равно иду. Потому что сидеть напротив него – хуже, чем падать с той высоты. Коридор кажется бесконечным. Перила уходят куда-то вверх, и я давно забыл, как здесь всё устроено. Где лестница делает поворот. Где ступеньки скользкие. Где пролёт шире, а где уже. Эндрю не идёт за мной – я слышу только своё хриплое дыхание и гул в ушах. Первая ступенька. Вторая. На третьей левая нога подворачивается, и я понимаю, что лечу, ещё до того, как успеваю закричать. Мир переворачивается. Краем глаза – перила, пятно свечи на стене, собственная тень, мелькающая где-то сбоку. Я пытаюсь ухватиться, но пальцы скользят по дереву. Грудную клетку сдавливает ударом о ступеньку. Потом ещё одним. И ещё. Бок, плечо, рёбра – всё горит, как в пожаре. Я перестаю понимать, где верх, где низ, и только на последнем пролёте, на самых последних ступеньках, каким-то чудом выворачиваюсь и вылетаю на крыльцо. Дверь за спиной с грохотом ударяется о косяк. Или я её распахнул. Или ветер. Я не помню. Дождь. Холодный, тяжёлый, ночной. Он бьёт по лицу, по шее, по разбитым рёбрам, и это единственное, что не даёт потерять сознание. Я стою, широко расставив ноги, трясусь всем телом и глотаю воздух огромными, жадными глотками, как выброшенная на берег рыба. Грудь ходуном ходит. Губы дрожат. Я не чувствую своих пальцев, но чувствую, как вода течёт по спине под рубашку, как смешивается на виске с чем-то тёплым и липким – должно быть, кровью. А потом ноги сдаются окончательно. Я валюсь на колени. Грязь и мокрая трава принимают меня, как родного. Лбом упираюсь в холодное дерево крыльца, судорожно вдыхаю, выдыхаю, и каждый вздох режет изнутри, будто я глотаю осколки. Я не плачу. Или плачу – не понять, всё смешалось с дождём. Я просто стою так, сжавшись в комок, под бесконечным ливнем, и единственное, что стучит в голове громче собственного сердца: Я не хочу туда возвращаться. Никогда. Никогда. А потом мир снова падает. Это не дождь. Это ветер. Холодный, дикий, он свистит в ушах, раздирает горло, и я лечу – нет, не по лестнице, я падаю. Вниз. Спиной. Или грудью? Я не знаю. Я ничего не вижу, потому что вокруг слишком ярко – луна, фонари, полосы света мелькают, как лезвия. Воздух вышибают из лёгких одним ударом. Я пытаюсь закричать, но звук крадут где-то на полпути. Руки. Кто-то держал меня за руки. Это знание приходит не мыслью – судорогой. Ладони помнят чужой захват. Крепкий. Властный. Пальцы смыкаются на запястьях – нет, выше, почти до локтей – и толкают. Или нет? Может, тянут? Воспоминание рваное, как старая ткань. Я вижу край – подоконник? Перила? – и небо над головой. А потом этот край уходит куда-то вверх, и я лечу дальше один. Там кто-то был. Я точно знаю. Кто-то стоял надо мной. Лицо. Я почти вижу лицо. Но чернильное пятно закрывает его каждый раз, как я пытаюсь разглядеть. Только глаза. Блики. Холодные. Спокойные. Они смотрели на меня, пока я падал. Или сверху. Или снизу. Я не помню. Но они были. Я дёргаюсь всем телом, вжимаюсь лбом в мокрую доску крыльца, и дождь возвращается – резко, громко, отрезвляюще. Меня выворачивает наизнанку. Рвотный спазм сжимает горло, но выходит только хрип. Я сижу на коленях в грязи, трясусь и повторяю как заклинание: – Там кто-то был. Там кто-то был. Я не знаю, кричу ли я вслух или просто слышу это в голове. Но где-то за спиной, в доме, зажглась свеча. И чья-то тень выросла в дверном проёме. Я не оборачиваюсь. Я боюсь увидеть лицо, которое не могу вспомнить. Я не оборачиваюсь. Я боюсь увидеть лицо, которое не могу вспомнить. А потом мысли начинают расползаться. Как чернила на мокрой бумаге. Как дым. Я ещё пытаюсь удержать их – хватаюсь за одну, за другую, но они просачиваются сквозь пальцы, и я остаюсь с пустыми ладонями. Там, где секунду назад был ужас, теперь зияет дыра. Там, где был вопрос, – тишина. Мозг будто наливается свинцом, тяжёлым, тёплым, и я чувствую, как он стекает куда-то вниз, оставляя под черепной коробкой пустоту. Я моргаю. Дождь всё ещё идёт. Я это знаю. Я чувствую капли на лице. Но они будто перестали быть частью меня. Текёт. Сознание утекает. Не резко, не обрывком – медленно, как песок в старых часах. Я смотрю на свои руки, лежащие в грязи, и не понимаю, чьи они. Пальцы дрожат. Мои? Наверное. Я пытаюсь пошевелить ими – получается. Но это как смотреть чужой фильм. Далеко. Не про меня. Ветер стихает. Или это мне кажется. Или я перестал его слышать. Все звуки уходят куда-то в вату – дождь, собственное дыхание, стук сердца. Я закрываю глаза, и темнота за веками кажется ласковой. Тёплой. Обещающей покой. А потом я чувствую его. Эндрю. Я не слышал шагов. Не видел, как открылась дверь. Не улавливал запаха – табака, дождя, старого дерева, которым от него всегда пахнет. Но он здесь. Это не тело помнит – что-то другое. Глубже. Тем пространством, где нет слов, где живут только страх и покорность. Тёплая тяжесть его присутствия накрывает меня, как одеяло, от которого нельзя отмахнуться. Он не говорит. Не трогает. Но он здесь. Стоит в двух шагах, и я чувствую, как воздух между нами становится густым, как сироп. Не уходи, – хочет сказать что-то внутри меня. Но я не знаю, кому это «не уходи» – ему или собственному проваливающемуся сознанию. Я открываю рот. Ни звука. Мир плывёт. Грязь под коленями становится мягче. Дождь – тише. И только это присутствие рядом – огромное, неподвижное, чёрное – не исчезает. Оно держит меня. Не даёт упасть туда, откуда не возвращаются. Или, наоборот, не даёт всплыть. Я перестаю бороться. И проваливаюсь в тёплую, вязкую темноту, чувствуя на затылке его взгляд.