Идеальный выходной

      Выходной день в сером, насквозь продрогшем Петербурге выдается на редкость промозглым, но Колю Угожаева это совершенно не волнует, потому что сегодня у них с Петей случается настоящее, мифическое почти что чудо  — их графики совпадают, подарив один полноценный, свободный от ледовых тренировок, ОФП, хореографий и прочих радостей жизни профессиональных фигуристов выходной день.       Идиллия, впрочем, разбивается о суровую реальность ровно в тот момент, когда Коля, по-хозяйски распахивая дверцу Петиного холодильника, обнаруживает там лишь удручающую пустоту, которую нарушают только сиротливо засохшая половинка лимона, початая банка энергетика без сахара и кусок сыра, вероятнее всего, уже начавший эволюционировать в какую-то иную форму жизни.       — Гуменник, ты вообще в курсе, что для поддержания жизнедеятельности людям нужна еда, а не только святой дух, кофеин и записи чудовищных лекций? Особенно, если люди эти тратят каждый день слишком много калорий. — возмущенно интересуется он, захлопывая холодильник с такой силой, что даже магнитики на дверце как-то жалобно звякают.        Петя же, совершенно расслабленно развалившийся на диване в черных спортивных штанах и безразмерной футболке с нечитаемым логотипом какой-то очередной его нишевой дэт-метал группы, даже не отрывает взгляд от экрана ноутбука. Его длинные темные волосы как всегда собраны в низкий небрежный хвост, а на смуглом лице с островатыми чертами застывает поистине философское выражение блаженного равнодушия. На голову же он водрузил свои привычные большие наушники, но Коля знает, что там нет сейчас музыки.       — Мой холодильник исповедует минимализм, Угожаев. Это искусство аскетизма, тебе, как человеку, который вчера пытался смешать протеин с газировкой, этого не понять, — ровным, лишенным интонаций голосом отзывается он.        — Твои эти заморочки скоро приведут к тому, что тебя на льду будет сдувать вентиляцией, — Коля подходит к дивану и, не церемонясь, стягивает с Пети наушники, от чего тот нарочито возмущенно фыркает. — Собирайся, жертва достигаторства. Мы идем в магазин. Если ты скинешь еще хоть килограмм до Милана, мне придется подкладывать тебе в карманы камешки, чтобы ты не улетел в стратосферу на своем квадлутце.       Спорить с Колей, когда он включает режим «заботливой мамочки», совершенно бесполезно, и Петя, тяжело вздохнув, неизбежно капитулирует.        Спустя полчаса они уже бродят между ярко освещенных стеллажей супермаркета неподалеку. Со стороны они смотрятся примечательно — Петя, высокий, облаченный во всё черное, с отстраненным, прохладным взглядом, двигается между витрин с грацией заскучавшего аристократа, случайно забредшего в отдел бакалеи. Коля же, не уступающий ему в росте, но совершенно иной — бледнокожий, с живыми темными глазами и вечно растрепанной темной челкой, то и дело спадающей на лоб, — суетливо перебегает от полки к полке, забрасывая в тележку продукты с такой скоростью и прытью, словно готовится к зомби-апокалипсису, не меньше.       — Дико извиняюсь, а зачем нам аж три вида сыра? — скептически изгибает брови Петя, брезгливо разглядывая упаковку рикотты, которую Коля только что бросил к овощам. — Ты собираешься приторговывать на катке своей стряпней или просто хочешь, чтобы мой уровень холестерина потом пробил потолок?       — Мы будем готовить овощную лазанью, умник, — Коля выразительно закатывает глаза, поправляя капюшон своего светлого худи. — Тебе, да и мне, если честно, сейчас нужно что-то человеческое, вкусное, но без лишних калорий, чтобы мы не имели бледный вид потом после этих выходных. И да, рикотта, пармезан и моцарелла — это святая троица лазаньи.        — Овощная лазанья — это оксюморон, — безапелляционно заявляет Петя, скрестив руки на груди. — Лазанья без мяса — это просто мокрый картон с помидорами. К тому же, мы можем обойтись и без твоих кулинарных изысков. Моя гречка с куриной грудкой идеальна с точки зрения баланса БЖУ, чего не скажешь о твоем сливочном мракобесии.       — Петь, твоя куриная грудка обычно суше, чем шутки Николая Юрьевича после моих сорванных прыжков, — фыркает Коля, не в силах сдержать улыбку, глядя на то, как упрямо сжимаются губы его парня. — Ты не умеешь готовить, ну кому ты лечишь. Твой предел — это закинуть что-то замороженное в духовку и постараться не забыть об этом. И да, между прочим, иногда можно поесть чего-то и более калорийного.       — Ложь и провокация. Я мыслю алгоритмами. Готовка — это такой же процесс с заданными переменными.       — Вот именно поэтому на кухне сегодня все делаю я, а ты просто чуть-чуть помогаешь и стараешься ничего не взорвать, — резюмирует Коля, направляя тележку к кассам.       Уже дома, на небольшой и потрепанной, но уютной Петиной кухне, разворачиваются настоящие кулинарные боевые действия. Коля, ловко повязав поверх худи какой-то чудом найденный фартук, быстро моет овощи, в то время как Петя, стоя у столешницы со свежезаточенным ножом в руке, выглядит так, словно собирается не нарезать цукини, а проводить над ним какую-то сложную хирургическую операцию.       — Коль, у меня нескромный вопрос. В каком именно месте рецепта указана толщина нарезки? — Петя зависает над несчастным кабачком, подозрительно щурясь и то и дело заглядывая в открытый на планшете текст. — Если я нарежу слишком тонко, они потеряют структурную целостность при термической обработке. Если слишком толсто — нарушится теплообмен между слоями, и, ну, короче… они останутся сырыми.        Коля, в этот момент шинкующий другие овощи с такой скоростью, словно он отбивает ритм на барабанах, замирает и с наслаждением поднимает глаза, смотря на Петю. Он обожает его в такие моменты. Обожает эту его дурацкую, занудную привычку докапываться до сути даже самых простых вещей, его серьезно сдвинутые брови, его длинные пальцы, неуверенно сжимающие рукоятку ножа. Потому что вдали от посторонних глаз, от судей, от тренеров и льда, Петр Гуменник перестает быть неприступным князем и становится просто Петей — уязвимым, дотошным и невыносимо близким.       — Петя, это всего лишь кабачок, а не твой проект в универе! — хихикает он, подходя ближе и бесцеремонно забирает у Пети нож. — Режь на глаз. Вот так, примерно миллиметров пять. Но если отрежешь шесть или семь, никто не помрет, понимаешь? Интуитивно, короче.       — «Интуитивно» — это слово-паразит для тех, кто не умеет пользоваться измерительными приборами, — ворчит Петя, но послушно берет нож обратно. Впрочем, когда Коля задерживается рядом чуть дольше положенного, Петя наклоняется и быстро, почти невесомо дотрагивается до Колиного виска суховатыми губами.        — Работай, су-шеф, не отвлекайся на начальника, — бормочет Коля, чувствуя, как предательски краснеют кончики ушей, и быстро отворачивается к плите, чтобы скрыть счастливую, совершенно глупую улыбку, растянувшую его пухлые капризные губы.       Процесс сборки лазаньи превращается же в настоящий квест. Коля щедро, размашистыми движениями распределяет соус и томатную пасту по листам теста, небрежно сыпет специи прямо из разорванного пакетика, ориентируясь исключительно на запах и собственный опыт (никогда ещё не подводил). Петя же стоит рядом, скрестив руки на груди, и с явным осуждением наблюдает за этой вакханалией хаоса.        — Угожаев, у тебя левый край как-то просел слишком. Баланс нарушен. Ты распределил овощи неравномерно, у нас получится гастрономическая Пизанская башня, — критически замечает Петя, указывая длинным пальцем на форму для запекания.       — Моя Пизанская башня будет самой вкусной в твоей жизни, — парирует Коля, отправляя форму в разогретую духовку и с облегчением выдыхает. Уже через считанные минуты кухня наполняется  уютным, теплым ароматом чеснока, базилика и томатов, напрочь перебивая привычные запахи мази от растяжений, которые вечно преследовали их обоих.       Коля прислоняется спиной к кухонному гарнитуру, скрестив ноги в лодыжках, и внимательно смотрит на Петю. Тот облокачивается к холодильнику напротив, расслабленно прикрыв глаза. Под резким светом кухонных ламп особенно заметно, как сильно он осунулся. Скулы стали острее, под глазами залегли глубокие тени, выдающие тот колоссальный стресс, под которым Петя жил последние полгода, таща на себе груз ожиданий перед Олимпиадой в статусе единственного допущенного нейтрального атлета.       Коля шагает к нему, нарушая границы личного пространства, и, не спрашивая разрешения, обвивает руками его талию, утыкаясь носом в черную футболку, пахнущую порошком и их сегодняшней готовкой. Петя выдыхает, его плечи мгновенно опускаются, теряя привычное защитное напряжение. Он зарывается  пальцами в темные волосы Коли, мягко массируя затылок.       — Знаешь, — тихо бормочет Коля куда-то в грудь Петра, слушая, как ровно бьется его сердце, — Если моя овощная Пизанская башня сгорит, мы всегда можем заказать пиццу. Но только если ты пообещаешь съесть хотя бы три куска.        — Ты сегодня опять Николай Угрожаев? — голос Пети звучит низко, с хрипотцой, а сарказм в нем слышится настолько мягким, что почти не чувствуется. — Пользуешься моим уязвимым положением спортсмена, которому, вообще-то, не так уж и легко держать форму. Особенно, когда пахнет так вкусно.       — Я пользуюсь тем, что ты меня любишь и не сможешь мне отказать, — нагло заявляет Коля, поднимая голову. В его темных блестящих глазах пляшут смешинки.       Петя усмехается, его зеленые глаза теплеют, отвечая на этот дерзкий взгляд с такой откровенной, тихой нежностью, которую он никогда бы не позволил себе показать никому другому в этом мире.        — Ты меня раздражаешь, — выдыхает Петя, наклоняясь и накрывая его губы своими, втягивая в долгий, ленивый и совершенно выбивающий из колеи поцелуй, который на ближайшие сорок минут заставляет их обоих абсолютно забыть и о грядущей Олимпиаде, и о конкуренции, и о лазанье, которая, впрочем, благодаря таймеру предусмотрительного Пети, все равно получается идеальной.