В декабре первый взгляд, в январе разрешишь остаться

Когда Владимир впервые увидел своего нового молодого колдуна, то не испытал ровным счетом ничего. Еще один. Один из сотни прошедших через него служак — гордых, ленивых, трусливых честолюбцев. Он не ждал от юнца ничего, как давно не ждал ничего от людей, у него была высшая цель, и государственный див исполнял долг, служил, как служит доброму вояке острый клинок в ножнах, отринув всё, что может мешать. Только вот умелой крепкой руки давно не подворачивалось. Мончинский был юн и неопытен, немногим позже Владимир выяснил, что также он весьма упрям, хоть не умелый во многом, но старательный и достаточно умный, чтобы слушать, даже презренного дива, коих старая гвардия ровняла с презренными дикими псами, а высокомерный молодняк ставит не выше зверья для битья по малейшему поводу. Безнаказанность вскрывала людские пороки, и не раз Владимир вычищал ряды Управления от взяточников, сластолюбцев, воров и прочей гнили, не жалея для этого своей шкуры. Но Сергей был другим, пылкий юнец, не родовитый по крови, но с благородством в помыслах. Див его не жалел, слабость не для служивых, если не справляешься, значит, тебе здесь не место, но и тут колдун удивлял его каждый раз, собирая волю в кулак, и стойко выносил укусы по самолюбию. Владимир был силен и знал это, а еще знал, что он первый див для Сергея Дмитриевича, первый, кто разделил с юношей связь. Позже это нежно грело дивье сердце, он во многом был у Мончинского первым, даже в том, о чем прежде не смел и помыслить. Когда Сергей впервые увидел своего дива, то подумал мельком: «Красивый», а после на него обрушилась ледяная лавина неистовой чужой силы. Колдуну было тяжело переносить леденящий холод пустоши, давивший по связи при заключении колдовского контракта, но Сергей не жаловался, он никогда не роптал. Это был его шанс, то, чего по-настоящему хотел в жизни — служить и защищать. Однако ничего не мог с собой поделать при надменных уколах, при близости собственного дива — его пробирала дрожь, риск быть съеденным казался весьма реальным. Владимир это чувствовал и даже когда распробовал колдуна на профпригодность, позволял себе невинные шалости, случайные услужливые касания, вызывающие волну нервного отклика по едва сформировавшейся связи. Сложно было отказать звериным инстинктам в такой малости, как забавная игра в кошки-мышки на тонкой грани дозволенного для служебного пса. Через год он не изменил привычке, только кусал иначе, играя ласково, и дрожь юного колдуна была иного рода, горячечная и жадная, в ней больше не было страха, только откровенное желание, Владимир впал в зависимость от его трепета, но, повинившись в грехе перед всеми святыми, он не отрекся бы от своего чуда. Бескрайние пустоши льда внутри дива таяли от колдовского огня, от преданной нежности и бескомпромиссного, чистого сердца юнца. Серьезный и светлый, старавшийся вечно тянуться к тем, кто был под стать его идеалам, Сергей сам не заметил, как глубоко влез в сердце химеры, став для него воплощением весны после многих лет вечной мерзлоты, концом зимы, которая, казалось, никогда не закончится, став частью ледяного сердца. Но то, что лучилось по связи от Сергея, не оставляло сомнений и выбора: безусловное, беспечное доверие, привязанность, радость и то, в чем див не сразу решился признаться сам себе – любовь, такая чистая и яркая, что ломило под ребрами, будто в груди не хватит места для чувства такой силы. Даже когда ошейник на шее дива сплелся волей другого колдуна, див понял, что тяга к мальчишке не оборвалась, она тлела, распаляясь с каждым днем исчезновения Сергея после неудачного экзамена в академии, и грозила лестным пожаром выжечь изнутри, если он не увидит юношу вновь, если с ним что-нибудь... Обошлось. Несмотря на внешнюю непроницаемость, Владимир не мог скрывать отголоски чувств от нового хозяина, Аверина в день возвращения молодого колдуна окатило таким умиротворяющим теплом, что даже у него не осталось сомнений в реакции служебного дива на старшего следователя Мончинского. Никто другой не знал Сергея так хорошо, как его матушка. «Безрассудный», — то, как она окрестила сына в первое знакомство с Владимиром, было удивительно точным, и молодой колдун подтверждал это звание снова и снова, и в тот раз, когда решился открыться диву, холодному, безэмоциональному, кошмару всех новичков, но такому живому, родному и милому сердцу для самого Сергея, он не хотел даже слышать о других возможностях, о юношеской спеси, о запретах и целовался нежно и отчаянно, как ласковый щенок. Владимир не выдержал, хоть и хотел хранить ледяное спокойствие, оттолкнув от себя на благо юноши, но внутренний зверь рычал и цеплялся когтями за чужое тепло, ворчал безоговорочное «мой», все его естество тянулось к юнцу, не позволяя разомкнуть жадные лапы, если уж он сам с таким пылом готов в них пропасть. Стройные ряды архивных полок тянулись до невысокого потолка, Мончинский стоял перед нужной секцией, но методично выуживал папки, пытаясь найти искомое, безуспешно захлопывал дела годичной давности, возвращая на место. Но не столько увидел, сколько ощутил присутствие бесшумно появившегося дива. - Сергей Дмитриевич, вам следовало подать официальный запрос, а не рыться здесь, тем более в обеденное время. - Владимир, — улыбка, легкая и теплая, самая тянулась по губам Сергея при виде этого дива, даже если из его уст лились нравоучения. — Дело в том, что я и сам не знаю точно, что ищу, но чутье подсказывает мне, что стоит капнуть глубже в делах годичной давности на предмет фамилии Еблонских. Не ты ли учил меня обращать внимание на детали? - Верно, но я точно не учил вас тратить перерыв на дела, не требующие срочных решений. Сергей не успел и моргнуть, как перед ним появилась папка с делом. - У вас еще есть двадцать минут на визит в столовую. - Спасибо, — Мончинский, чуть нахмурившись, быстро посмотрел на часы, прежде чем потянуться к папке в руке дива. — Но до конца обеда полчаса. - Вы очень наблюдательны, Сергей Дмитриевич, — горячая ладонь дива потянулась по ладной спине, медленно, замирая на талии, чтобы привлечь юношу ближе, вдыхая запах его волос. - Ох… Владимир, знаешь, на обед мне хватит и пятнадцати, — он тянется к диву так легко и естественно, будто иначе и быть не может, их связь уже давно иного рода, не слуга и хозяин, нечто большее, крепкое и чистое, пусть еще приходится таиться по углам от коллег и друзей, но, может быть, однажды что-то изменится. Однако утаить их маленькую тайну от нового главы управления оказалось невозможно, Аверин благосклонно закрывал глаза на их тихие игры, у него и без того хватало головной боли на новой должности, чтобы брать на себя роль еще и полиции нравов.