monochrome

«Я вдруг перестал что либо чувствовать,

Я больше не могу плакать и на меня опять навалилась бессонница,

Я не спал четыре дня кряду.

Тот, кто страдает бессонницей, не спит толком и толком не бодрствует. »

Звуки безжалостного дождя доносились прямо из распахнутого окна, а ветер заставлял шторы колыхаться. На столе стояла грязная чашка с присохшими остатками кофе на дне, а рядом полупустой блистер из-под антидепрессантов. Сама комната была в беспорядке: разбросанные по полу вещи, скомканные листы бумаги, помятая постель, на которой впервые за четыре дня спал Хёнджин. Его лицо было бледным, как у фарфоровой куклы, синяки под глазами проступали фиолетовыми тенями, а губы были искусаны до крови, волосы, казалось, не расчесывали неделю. Парень лежал неподвижно, и его собственное тело казалось ему чужим, тяжелым и неподатливым. Сознание медленно всплывало из забытья, но не к ясности, а к привычному туману. Холодный поток воздуха с окна пробежал по коже, и ноги покрылись неприятными мурашками. Хёнджин провел ладонью по лицу, ощутив шершавость небритой щетины и сухость губ. Как давно он в последний раз смотрел в зеркало? Неделю? Две? Не было ни сил, ни уж тем более желания. С трудом оторвавшись от подушки, он сел на кровати. Взгляд упал на мольберт в углу — тот самый, что стоял нетронутым уже долгие месяцы. Пустой холст на нем смотрел укоризненно, белым пятном в сером полумраке комнаты. «Надо разобрать и убрать» — промелькнула в голове безэмоциональная мысль. На верх шкафа. Чтобы не мозолил глаза. Чтобы не напоминал о том, что Хёнджин может чувствовать. Точнее, о том, что раньше мог. Теперь в его силах было только видеть этот тусклый мир и пытаться заставить своё, но в тоже время чужое тело подчиняться. Двинуться с кровати было всё равно что сдвинуть с места гору. Всё внутри гудело от усталости. Он поставил ноги на пол. Пыль прилипла к пяткам. В комнате стоял запах старого кофе, пыли и чего-то застоявшегося, будто воздух не менялся все эти четыре дня. Может так и было. Он начал собирать вещи с пола, потому что до мольберта нужно было дойти. Карандаши, ластики, скетчбуки. Хван брал их в руки, и они казались предметами из другой жизни. Как будто не он их покупал, не он водил ими по бумаге. Потом его пальцы наткнулись на потрёпанную обложку одного из скетчбуков. Он машинально открыл его. На странице была собака. Простой набросок, пара линий, но узнаваемая до боли морда с одним приподнятым ухом. Кками. Он не почувствовал удара в грудь, ничего такого. Просто стало ещё тише. Пустота внутри как будто расширилась, стала ещё глубже. Собаки не стало шесть месяцев назад. Она просто уснула у него на коленях вечером, а утром не проснулась. Ветеринар сказал: «Старое сердце, оно просто остановилось во сне, она не страдала.» Хёнджин тогда не кричал, не рыдал. Он сел на пол рядом с её уже остывающим телом и просидел так несколько часов, гладя её по голове, и ждал, когда придут слёзы. Но они так и не пришли. Только внутри что-то захлопнулось, будто дверь в тёплую комнату, а ключ потерялся. После этого краски начали окончательно блёкнуть. Сначала незаметно, потом всё быстрее. Зелёная листва за окном стала цвета грязной воды, красный светофор бурым, небо блёкло-серым, как старый отцовский свитер. Потом пропали и оттенки. Осталось только серое, чёрное, белое. И тишина. Вот эта вот тишина в голове, которая сейчас была громче любого шума. Он швырнул скетчбук в угол. Тот шлёпнулся о стену и упал корешком вверх. Хёнджин встал и подошёл к мольберту. Дерево под пальцами было прохладным. Разбирать его оказалось хлопотно. Винты затянуты туго, пальцы скользили. Какое-то время он просто стоял и тупо смотрел на эту конструкцию, ненавидя её. Потом взял инструменты и начал откручивать. Каждое его движение требовало усилия. Он снял холст — тот самый белый, пустой, прислонил его к стене лицевой поверхностью. Потом отсоединил ножки, центральную стойку. Разобрал на части. Получилась груда бесполезного дерева. Теперь нужно было закинуть всё это наверх шкафа. Стремянка стояла в прихожей. Он потащил её в комнату, цепляя ножками за порог. Установил перед шкафом. Пошёл за первой деталью. Взобраться на ступеньку было испытанием, ведь ноги дрожали от непривычной нагрузки. Он закинул одну планку. Вторую. Руки плохо слушались, пальцы немели. Он взял последнюю часть — самую длинную. Встал на предпоследнюю ступеньку, опёрся коленом о следующую, тянулся, чтобы уложить дерево на полку. Оно не помещалось как надо. Он поднажал, толкнул. В этот момент край скользкой планки съехал, а его собственная нога, ища опоры, промахнулась мимо ступеньки. Падение его было странно-медленным, будто время растянулось. Он видел, как комната переворачивается, как потолок уплывает в сторону. В голове не было мысли «ой» или «вот чёрт». Было только: «а, я падаю». Затем удар. Не о пол, сначала. Он инстинктивно выбросил руку вперёд, и она приняла на себя весь вес. Раздался звук. Не громкий хруст, а скорее короткий, сухой щелчок где-то глубоко в кости. Похожий на звук, когда ломаешь сухую ветку. Сначала было онемение. Потом, через долю секунды, боль. Не просто боль, а что-то яркое и ослепительное, что пронзило серую пелену, в которой он жил. Она ударила в мозг и он на секунду зажмурился. Потом открыл глаза. Лежал на боку на холодном полу, среди разбросанных карандашей и бумаг. Его правая рука лежала перед лицом в каком-то неправильном, нелепом угле, будто её взяли и слегка вывернули в запястье. Ужасная боль пульсировала от локтя до кончиков пальцев. И тогда пришла мысль: «Теперь я точно не смогу больше рисовать.» В душе не появилось ни ужаса, ни отчаяния. Ничего. Просто констатация факта. Даже сквозь боль это осознание было пустым. Он полежал так, прислушиваясь к стуку дождя в окно и к тому, как кровь гудит в ушах. Потом попытался пошевелиться. Боль ударила с новой силой, заставив его сглотнуть сухой комок. Он уставился в потолок, держа сломанную руку прижатой к груди другой, здоровой рукой. И вот, лёжа так, он повернул голову и увидел… В углу, за ножкой стола, стояла старая пластиковая миска. Синяя, с облупившейся краской по краям. Рядом с ней валялась потрёпанная игрушка-пищалка в виде бегемота, из которой давно вырвали звуковой механизм. Игрушка была вся в затяжках и дырах, одна пуговица-глаз оторвана. Миска Кками. И её игрушка. Он не убрал их. Не смог. Все эти полгода они просто стояли там, собирая пыль. Он проходил мимо, видел их краем глаза, и внутри ничего не шелохнулось. А сейчас, глядя на эту синюю пластиковую чашу и этого искалеченного бегемота, глядя на них сквозь призму дикой, боли в руке, он вдруг понял. Он понял, что больше не гладит тёплую шерсть. Что больше не слышит этого нетерпеливого поскуливания у двери. Что больше не чувствует, как она тычется холодным носом в ладонь, выпрашивая лакомство. Что её нет. Совсем нет. И никогда более не будет. И это осознание пришло как ощущение. Огромное, тяжёлое, каменное. Оно навалилось на грудь, сдавило горло. И из этого сдавленного горла, из этой пустоты, которую он носил в себе полгода, вырвался звук. Не рыдание, не всхлип. Что-то вроде короткого, хриплого выдоха, похожего на стон. А потом по щеке что-то покатилось. Горячее. Мокрое. Он моргнул, и ещё одна капля упала на пол, оставив тёмное пятно на пыльном паркете. Хёнджин уставился на это пятно, не веря. Он поднял здоровую руку, дотронулся до щеки. Пальцы стали мокрыми. Он смотрел на них, а слёзы катились и катились, тихо, беззвучно, смывая с лица недельную грязь и усталость. Они текли и текли, как будто прорвало какую-то дамбу внутри, которую он даже не знал, что существует. Он не рыдал в голос. Он просто лежал на полу со сломанной рукой, среди разгрома, и плакал по кому-то, кого уже не вернуть. По себе, которого тоже, кажется, уже нет. По краскам жизни, которые ушли. По этой невыносимой боли в руке, которая вдруг оказалась единственным, что он мог чувствовать по-настоящему. А за окном всё так же шумел дождь.