monochrome

«Спаси меня, я не справляюсь

Мне сложно, кажется, вздохнуть, я красоте не удивляюсь

Мне в море суждено тонуть,

И солью прожигая раны я каждый день виню себя,

Возможно поздно или рано, я все равно убью тебя. »

Две недели. Четырнадцать дней жизни с гипсом. Это время оказалось для Хёнджина куда тяжелее, чем жизнь с отсутствием смысла, сил и чувств. Громоздкий, вечно во что-то врезающийся гипс, напоминал Хёнджину о его падении каждый раз, когда тот пытался одеться, поесть, открыть дверь или сделать что-то по дому. Мир, и без того враждебный для него, обзавёлся новым уровнем сложности. Жить с левой рукой было мучительно, ведь она не слушалась, предавала Хёнджина. Она роняла кружки, размазывала пасту по зубам вместо того, чтобы чистить их, её пальцы отказывались завязывать шнурки. Каждая неудача была тихим, унизительным подтверждением его беспомощности, его внутренней боли. — Даже тело меня не слушается..., — думал он, глядя на дрожащие пальцы левой руки, пытающиеся поднять ложку с супом, который был безвкусным. Просто еда, чтобы не умереть где-то в углу собственной квартиры, где его даже не найдут. Он выходил из дома редко. Только за самым необходимым. Аптека. Мини-маркет на углу. Выходил в наушниках, хотя музыку не включал. Они скорее были просто щитом от окружающего шума, давящего на без того уставший мозг. За день до назначенного приёма у травматолога он пошёл за сигаретами. Когда-то он был избирателен, брал дорогие – вишнёвые, а сейчас первые, на которые упадет унылый взгляд. Без них было еще невыносимей, они стали в этот период жизни ритуалом, заполняющим болезненную пустоту. И там, у ларька, его поймали. — Хёнджин? Боже, это ты? Хёнджин медленно обернулся, потому что ему вытащили один наушник и откликнули. Это был Чхве Пён У. Бывший однокурсник, теперь же арт-менеджер какой-то небольшой галереи в сердце Сеула. Человек из прошлой жизни, которая теперь казалась ему сном. — Я тебя не видел сто лет! — Пён У окинул его взглядом, и Хёнджин почувствовал, как под этим взглядом съёживается. Старая толстовка, немытые волосы, и этот дурацкий гипс на правой руке. — Что с рукой? — Упал, — буркнул Хёнджин, пытаясь снова отвернуться к ларьку. — Жёстко, бедняга. Но слушай, как раз кстати! — перень не замечая или делая вид, что не замечает его состояния, с энтузиазмом хлопнул его по здоровому плечу. — В галерее «Гармоника» в конце месяца открывается большая выставка. Место шикарное, спонсоры достаточно серьёзные, прям пахнет деньжатами. Мы как раз вспоминали тебя! Твои ранние работы, помнишь, те абстрактные портреты? Они бы там поубивали друг друга за них! У тебя же наверняка что-то новое есть? Эскизы? С рукой, понятно, сложно, но ты ж левша, да? — Я не левша, — сказал Хёнджин глухо, начиная ощущать раздражение от назойливого знакомого. — Ну, поправляйся быстрее! — Пён У махнул рукой. — Главное идея. Можешь принести что-то из старого, а? Я тебя в список внесу. Вопрос повис в воздухе. «Будешь? Внесу в список.» В список живых? В список тех, кто ещё что-то значит в этом мире? В какой список? Хёнджин посмотрел на свой гипс. Потом на оживлённое, загорелое лицо знакомого. На его дорогую куртку и уверенные, полные энергии жесты. Этот человек жил в мире цвета, движения, возможностей и желаний. В мире, который для Хёнджина был теперь лишь чёрно-белой архивной записью, больным воспоминанием, похороненной мечтой. — Я больше не рисую, — произнёс он резко. Парень замер. Его улыбка сползла, сменившись сперва непониманием, потом жалостью, которая была в тысячу раз хуже. Жалость — это то, что дают инвалидам и неудачникам. — Ой… Понятно. Ну… — Он замялся, ища слова. — Может, передумаешь? Рука же срастётся… — Нет, — перебил его Хёнджин. И, не дожидаясь продолжения, развернулся и пошёл прочь, так и не купив сигареты. Стыд. Он горел у него внутри. Стыд за свой вид, за гипс, за пустые глаза, которые увидел Чхве Пён У. Стыд за то, что сказал правду. «Я больше не рисую». Он ненавидел парня за его лёгкость. Ненавидел галерею. Ненавидел свои старые картины, которые кто-то там ещё помнил. Но больше всего, с обжигающей яростью, он ненавидел себя. Себя сломанного, беспомощного, выпавшего из жизни, медленно исчезающего. Он шёл, не разбирая дороги. Ноги сами принесли его в маленький, запущенный парк неподалёку от дома. Там почти никого не было, лишь пара бабушек, выгуливающих собак. Он плюхнулся на холодную, покоцанную скамейку, сгорбившись, пытаясь сделать себя как можно меньше и незаметнее. И тогда пошёл дождь. Сначала редкие капли, потом чаще. Мелкий, назойливый дождик. Он не промочит до костей, но насквозь пропитает мерзским ощущением. Хёнджин не двигался. Пусть мочит. Ему было всё равно. Где-то на другой стороне аллеи промелькнула чья-то быстрая тень, видимо, какой-нибудь спортсмен на вечерней пробежке. Хёнджин даже не повернул головы. Чужое движение, чужая жизнь были сейчас ему так же неинтересны, как узор на асфальте. Промокший насквозь, он наконец поднялся и побрёл домой. Вода стекала с волос за воротник, гипс отсырел и стал ещё тяжелее, отдавая неприятным холодом. Дома он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Вода с куртки капала на пол, издавая раздражающий, прям как у часов, звук, будто отмеряющие его бессмысленное существование. В груди бушевало что-то тёмное и горячее. Это уже был не просто стыд. Стыд сгорел, оставив после себя чистую ярость. Она клокотала где-то в горле, сжимала челюсти, заставляла пальцы сжиматься в кулаки. Ярость на Пён У. На его глупую, довольную улыбку. На дождь. На этот проклятый гипс, делающий из него неуклюжее, ни на что неспособное нечто. На лицо врача, которое почему-то всплыло в памяти. С его веснушками и нелепой, ненужной заботой, которую Хёнджин заметил в глазах сразу. Больше всего он ненавидел заботу. Потому что за ней следовало ожидание. Ожидание, что он поправится. Что станет прежним. А прежнего Хёнджина было. Был только он: промокший, сломанный, пустой, желающий исчезнуть навсегда. Он прошёл в комнату. Его взгляд упал на стол. Грязные чашки, пустые упаковки от таблеток. И этот гипс на руке. Белый, чистый, девственный, бросающийся в глаза. Идиотский медицинский аксессуар, который все видели. Пён У видел. Врач видел. Прохожие видели. Без мысли, на чистом импульсе, он подошёл к столу. Поднял руку в гипсе. И со всей дури, со всей накопленной за месяцы злости, Хван размахнулся и ударил гипсом по столу. Звук был чудовищным. Не глухой удар, а щелчок, будто кости снова сломали. Боль не пришла сразу. Сначала был шок. Оглушающая волна, от которой потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Потом взрыв. Острая, ослепительная молния, которая пронзила кость и ударила в мозг. Он согнулся пополам, схватившись за предплечье здоровой рукой, одновременно вскрикивая от ощущений. Слёзы хлынули сами собой, смешиваясь с дождевой водой на лице. Он стоял, согнувшись, трясясь, позволяя боли захлестнуть себя, ведь она была реальнее всего, что он чувствовал за последние полгода. Гипс не треснул. Предатель. Он, кажется, был прочнее его костей. Когда первая волна прошла, оставив после себя пульсирующую, огненную агонию, он медленно выпрямился. Дышал ртом, прерывисто. Взгляд, затуманенный от слёз, упал на стол. Там, среди хлама, валялся чёрный перманентный маркер. Старый, надпись фирмы давно стёрлась. Хёнджин уставился на него, а потом на свой гипс. В миг он схватил маркер, сжал так, что пальцы побелели. Зажал зубами и сорвал колпачок, выплюнув его на пол. Это не было рисованием. Это было осквернением. Чёрные, рваные и агрессивные линии. Глубокие, жирные штрихи, которые въедались в гипс, растекаясь по поверхности. Он не думал о форме. Он выплёскивал наружу всю ту темноту, что копилась внутри него месяцами. Ненависть к себе. К своей слабости. К этому гипсу. К миру, который требовал от него быть прежним, когда прежнего Хёнджина больше и не существовало. Он черкал, пока маркер не начал скрипеть, пока стержень не сломался с тихим хрустом. Он швырнул пустой пластиковый корпус куда-то в угол и замер. Перед ним, на его собственной руке, был монстр. Уродливый, отвратительный, но такой живой. Белый гипс почти не проглядывал сквозь густую паутину чёрных линий. Хёнджин тяжело дышал. Рука горела: и от удара, и от ярости, которая, казалось, вышла вместе с чернилами. Он медленно поднял левую руку, всю в чёрных пятнах, и прикоснулся к гипсу. Кончики пальцев скользнули по выпуклым, шершавым линиям. Он устало сел на пол, оперевшись спиной о кровать. Маркер выпал из ослабевших пальцев. Он смотрел на своё творение. Ужасное, но искреннее. Впервые за долгие-долгие месяцы он не просто существовал. Он сделал что-то. И пусть это было актом саморазрушения. Пусть это было уродливо и больно. Но он сделал это. Хёнджин откинулся спиной о кровать и закрыл глаза. По спине и плечам пробегали лёгкие судороги от напряжения и холода. От промокшей одежды тянуло сыростью. Мысли были мутными, как вода после взбаламученного дна. Он снова увидел лицо врача. Чистый халат. Веснушки. Взгляд, который тогда показался ему заботливым и профессиональным, а сейчас, в памяти, обрёл оттенок чего-то ещё. Тревоги? Или может любопытства? Хёнджин не знал. Но он помнил прикосновение тех пальцев к своей холодной коже. «Завтра он это увидит». Мысль пришла сама собой, ясная и холодная. Не страх, не стыд. Просто факт. Феликс увидит этот чёрный, исцарапанный гипс. Увидит и спросит. И что тогда Хван ответит? Правду? «Я ненавидел его. Я ненавидел всё. И себя больше всего». Или просто пожмёт плечами и промолчит? Парень вновь открыл глаза и посмотрел на свою руку. В полумраке комнаты чёрные линии казались ещё агрессивнее и жирнее. Они будто кричали. И этот крик теперь принадлежал ему. Хёнджин медленно снял с себя промокшую куртку левой рукой, с трудом. Потом просто лёг на кровать, не раздеваясь дальше. Гипсовая рука лежала рядом с ним на простыне, тяжёлая и чужая. За окном дождь стихал, переходя в монотонный, убаюкивающий шепот. В голове стоял гул. «Завтра он увидит», — подумал он снова. И почему-то теперь это было почти облегчением. Потому что теперь между ними будет не просто сломанная кость. Будет этот чёрный след. След его ярости. И Феликсу придётся как-то с этим быть. Прикоснуться к этому. Разговаривать с человеком, на руке которого нацарапана такая явная, такая уродливая боль. Хёнджин повернулся на бок, прижав здоровую руку к животу. Сломанную он оставил лежать отдельно. Пусть. Завтра приём. А сегодня только этот запах чернил в тёмной комнате и давящая, знакомая усталость во всём теле. Но уже не пустая. Уже с горьким, чёрным осадком внутри.